Утро началось с солнечного луча. Он пробился сквозь щель между шторами, прочертил золотую полосу по ковру и упёрся в край моей пусто и нетронутой тарелки. Я смотрела на эту полосу. Она была яркой, почти белой в центре, и размытой, тёплой по краям.

Чай остыл. Я знала это, потому что чашка под моими пальцами была холодной. Когда-то, кажется, давно, я налила его. Или мне налили. Не помню. Пар больше не поднимался.

Хм. Надо встать. Надо что-то делать. Тело тяжёлое, как мешок с углём, и такое же послушное. Я могла бы поднять руку — просто согнуть локоть, оторвать ладонь от стола, — но зачем? Рука лежит, и пусть лежит. Чай остыл — и пусть. Солнце ползёт по скатерти — и пусть себе ползёт.

В груди что-то сжималось. Это было не боль. Это что-то тупое, ноющее, как старый шрам, который никогда не заживёт до конца. Каждое движение отдавалось в этом сжатии. Даже чужое, даже звук шагов за дверью. Как будто кто-то взял мои рёбра и очень медленно сводил их вместе.

Слёзы кончились. Я помню это отчётливо. Вчера, когда я кричала и била Казика кулаками в грудь, — они лились, и я не могла их остановить. Теперь их нет. Внутри сухо, как в старой цистерне. Но боль осталась. Она стала только сильнее. Я бы хотела заплакать. Честное слово, хотела бы. Может, стало бы легче. Но глаза оставались сухими, а веки саднило, будто в них насыпали песка.

Шаги за дверью. Коридорный? Или просто постоялец из соседнего номера? Я не повернула головы. Шаги затихли.

Перед глазами встало лицо. Не всё сразу — фрагменты. Белая грива, размётанная по подушке. Голубые глаза, прищуренные в ехидной усмешке. «НЕ СПИ, КОШКА!» — и я падаю в грязь, а она хохочет, запрокинув голову. Якуб стоит в дверях, прижимает к груди какую-то железку, и его уши краснеют, потому что он не знает, куда смотреть.

Тупая боль в груди.

Я сжала край скатерти. Пальцы побелели. Отпустила. Скатерть осталась смятой.

Хах. «Живи», — написала она. Как будто это так просто. Как будто можно просто взять и жить.

Дышать. Есть. Двигаться. Для чего? Чтобы снова видеть этот сраный солнечный луч на пустой тарелке? Чтобы слышать, как другие ходят за дверью, живут своей жизнью, смеются, плачут, умирают? Чтобы знать, что я никогда не смогу последовать за ними?

Я не могу умереть. Я даже этого не могу.

— Доброе утро, маленькая кошечка~.

Голос Юлии. Она возникла из ниоткуда — я не слышала, как она подошла. Её ладонь легла на моё плечо, тёплая, чуть дрожащая. Я не обернулась. Она наклонилась, заглянула мне в лицо. Её длинные кроличьи уши чуть подрагивали.

— Ты не притронулась к чаю~. Давай я сделаю свежий.

— ...

Она замолчала на мгновение. Потом тихо, почти беззвучно вздохнула, и отошла к столику, где стоял поднос с остатками вчерашнего ужина. Зашуршала посуда. Звякнул чайник. Я слышала, как она наливает воду, как чиркает спичкой, как разгорается огонь в спиртовке.

Все эти звуки доносились до меня словно сквозь толстый слой ваты.

Казик вышел из гостиной, потирая затёкшую шею. Вид у него был помятый — видимо, снова спал в кресле. Увидев меня, он замер на мгновение, потом хмыкнул и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну что, дамы и господа, кажется, у нас тут вечеринка в стиле «похоронное бюро». Кто-нибудь, скажите что-нибудь смешное, пока я не повесился.

Никто не засмеялся. Леона, сидевшая на подоконнике, даже не подняла головы. Она точила нож и смотрела куда-то в стену. Её длинный и пушистый хвост свешивался с подоконника и едва заметно подрагивал в такт движениям точильного камня.

Ян, суетившийся у стола, попытался подхватить шутку:

— Ну... э-э-э... тут такое дело... — Он осёкся, не найдя, что добавить, и принялся переставлять тарелки с места на место. Одна тарелка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на пол. Ян замер, глядя на осколки, и его уши безвольно повисли.

— Простите. Я сейчас уберу. Я сейчас...

Он метнулся за веником, споткнулся о край ковра, чуть не упал, удержался за спинку стула и исчез в подсобке. Казик проводил его взглядом и покачал головой.

— Ну вот. Даже Ян сегодня не в духе. А ведь обычно он у нас главный оптимист.

— Заткнись, Казик, — бросила Леона, не поднимая головы. — Твои шутки сейчас никому не нужны.

— Я просто пытаюсь разрядить обстановку. — Он развёл руками. — Мы все как в воду опущенные. Это не поможет. Никому не поможет.

— А что поможет? — Леона наконец подняла глаза. В её голосе не было злобы, только усталость. — Что, по-твоему, нам сейчас делать? Устроить танцы?

Казик открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Перевёл взгляд на меня и ничего не сказал. Просто махнул рукой и отошёл к окну.

Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая.

Юлия закончила с чаем. Она поставила передо мной дымящуюся чашку, и аромат мяты на мгновение перебил запах пыли и старого дерева. Потом она подвинула тарелку с омлетом — омлет был пышный, с зеленью, явно из тех, что подают в ресторане для богатых постояльцев. Наверное, она снова заказывала в номер.

— Поешь, маленькая кошечка~, — сказала она, и её голос дрогнул на последнем слове. — Пожалуйста. Тебе нужны силы.

— ...

Я не пошевелилась. Её рука с ложкой замерла на полпути. Я видел краем глаза, как дрожат её пальцы. Она осторожно, почти робко поднесла ложку к моему рту

— Открой ротик~. Ну же. Я попробовала, там совсем не горячо.

Я открыла рот. Машинально. Ложка коснулась губ, и я почувствовала вкус — что-то тёплое, солёное, с привкусом масла. Но это был просто вкус. Он не вызывал ни аппетита, ни отвращения. Просто информация. Я механически прожевала и проглотила.

Юлия зачерпнула ещё одну ложку. Её лицо было спокойным, но я видела, как блестят её глаза. Она не плакала. Она держалась. Но это давалось ей с трудом.

— Вот так, умница~. Ещё ложечку~.

Я открыла рот. Вторая ложка. Третья. Она кормила меня, как ребёнка, и я не сопротивлялась. Просто… не было сил отказываться. Мышцы лица работали сами по себе — жевать, глотать, снова открывать рот.

Казик, стоявший у окна, наблюдал за этой сценой молча. Потом отвернулся и уставился на улицу. Леона перестала точить нож — камень замер в её руке. Ян, вернувшийся с веником, застыл на пороге, прижимая к груди совок с осколками.

Никто не проронил ни слова.

Юлия кормила меня, ложка за ложкой, и её губы беззвучно шевелились — кажется, она молилась. Или просто считала про себя. Или уговаривала себя не заплакать.

Меня кормят с ложечки, а я даже не могу сказать «спасибо».

Я не могу поднять руку. Не могу посмотреть ей в глаза. Потому что если я посмотрю — я увижу там отражение своей боли. И тогда эта тяжесть в груди станет совсем невыносимой.

— ... — попыталась я что-то сказать, но из горла вырвался только сухой, сдавленный звук.

Юлия замерла. Её рука с ложкой дрогнула.

— Что, маленькая кошечка~? — прошептала она, наклоняясь ближе.

— ...

Я закрыла глаза. Просто закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Ложка звякнула о тарелку. Юлия судорожно вздохнула, и я почувствовала, как её ладонь легла на мою голову, погладила по волосам.

— Ничего~. Ничего, моя хорошая~. Ты не должна ничего говорить. Просто отдыхай. Мы рядом. Мы все рядом~.

В дверь постучали. Стук был тихим, каким-то извиняющимся. Казик, стоявший ближе всех к выходу, открыл. На пороге мялся тот самый молоденький лис-коридорный, что провожал нас в первый день. Вид у него был затравленный — он явно не хотел здесь находиться.

— Прошу прощения, господа, — пробормотал он, протягивая сложенный листок бумаги. — Администрация просила передать...

Казик выхватил записку, пробежал глазами, и его лицо потемнело. Он скомкал бумагу в кулаке и швырнул в угол.

— Да пошли они! — рявкнул он так, что коридорный подпрыгнул на месте. — «Многочисленные жалобы постояльцев»? «Неподобающее поведение в ресторане»? Мы им что, эстрадное шоу сорвали?! Мы просто позавтракали!

Леона отложила нож и встала. Подошла к Казику, взяла у него скомканную записку, разгладила на столе и прочитала.

— «В связи с многочисленными жалобами... администрация просит вас соблюдать тишину и порядок, а также ограничить посещение общих зон», — зачитала она вслух ровным, лишённым эмоций голосом. Потом подняла глаза на Казика. — Сядь.

— Но...

— Сядь. Не сейчас. Сначала разберёмся с нашими делами.

Казик хотел возразить, но осёкся под её взглядом и отошёл к окну, бормоча что-то про «напыщенных индюков» и «зажравшихся аристократов».

Ян, закончивший уборку, тихо подошёл к столу и начал собирать грязную посуду. Он старался не греметь, его движения были осторожными, почти бесшумными.

Юлия опустилась на стул рядом со мной и взяла мою руку в свои ладони. Её пальцы были тёплыми.

— Мы справимся, маленькая кошечка~, — сказала она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ты только держись. Мы рядом. Мы все рядом~.

— ...

Я не ответила. Солнечный луч уже переполз на край стола и теперь почти касался моей руки. Я смотрела на него и думала о том, что он тёплый. Что он движется. Что ему всё равно. Завтра он снова встанет, и послезавтра, и через год, и через десять лет. А Мария и Якуб — нет. Никогда. Солнце будет всходить, а их уже не будет. И я буду. Всегда.

Тц. Ну и зачем мне это солнце? Зачем мне этот чай, этот омлет, эти зверолюди вокруг? Зачем? 

Деньги Келана — это была гора. В прямом смысле. Когда Леона высыпала содержимое нашей общей сумки на стол, получился небольшой такой серебряно-медный холм, над которым плыло облачко пыли. Парвусы, гроши, злотые — всё вперемешку, как ракушки на берегу после шторма. Леона принялась сортировать их быстрыми, точными движениями: серебро к серебру, медь к меди, золото отдельно.

— Итак, — сказала она, не поднимая головы, — давайте посчитаем.

Я сидела на том же месте, что и утром. Передо мной стояла всё та же чашка с остывшим чаем. В комнате плавал запах мяты и старой обивки. За окном что-то кричал разносчик газет — его голос доносился как сквозь вату, громкий, но неразборчивый.

Хм. Леона считает.

— Четырнадцать злотых, сорок три гроша и какая-то мелочь парвусами, — подвела она итог через несколько минут. — Плюс драгоценности, но их продавать — морока. Нужен оценщик, нужно время, нужно не привлекать внимания.

Казик, сидевший на диване, почесал затылок.

— Ну, я не то чтобы спец по математике, но кажется, если мы будем тратить по двадцать грошей в день...

— То нам хватит на год, — перебила Леона. — Или на полгода, если учесть непредвиденные расходы. — Она сделала паузу. — Двадцать грошей в день — это то, сколько зарабатывает квалифицированный рабочий за месяц.

— Н-да, — протянул Казик, разглядывая потолок. — То есть мы тут живём как короли, а денежки-то тю-тю. Может, съедем в местечко поскромнее? Я видел одну ночлежку, там всего по три парвуса за ночь.

Юлия, сидевшая рядом со мной и рассеянно поглаживавшая моё плечо, резко вскинула голову.

— Нет. — Её голос прозвучал жёстко. — Никаких ночлежек. Миле нужен покой. Ты хочешь тащить её в дыру, где по стенам бегают крысы, а за стенкой дерутся пьяные рабочие? Я не позволю.

— Я просто предложил, — миролюбиво поднял руки Казик. — Как вариант.

— Этот вариант не рассматривается, — отрезала Юлия. — Следующий.

Ян, до этого молча перебиравший ложки на столе, подал голос:

— Может, нам найти работу? Ну, временную. Хотя бы на пару недель. Я мог бы... э-э-э... ну, что-нибудь делать. Таскать грузы. Или мыть посуду. Или...

Леона хмыкнула. Она отложила стопку монет и посмотрела на Яна долгим, скептическим взглядом.

— И где ты найдёшь работу, которая платит двадцать грошей в день? Даже если мы все пойдём на завод — впятером мы не заработаем столько, сколько тратим сейчас на один номер.

— Можно... э-э-э... найти что-то другое, — Ян осёкся, покраснел и уткнулся в ложки.

Леона перевела взгляд на Юлию. В её глазах мелькнул тот самый холодный, оценивающий блеск, который обычно предшествовал какой-нибудь колкости.

— Конечно, у нас есть и другой вариант, — произнесла она ровным голосом. — Юлия может отринуть свой драгоценный устав и начать зарабатывать, как все крольчихи.

Повисла тишина. Юлия замерла. Её пальцы на моём плече сжались — сильно, почти до боли.

— Леона, — тихо сказала она, и в этом слове было столько всего намешано, что даже я, в своём тумане, это почувствовала. Обида. Гнев. И что-то ещё, очень старое и очень больное.

— Я просто констатирую факт, — Леона пожала плечами. — У нас есть ресурс, который мы не используем. По моральным соображениям. Но мораль не платит по счетам.

— Достаточно, — голос Юлии дрогнул. — Хватит. Мы не будем это обсуждать.

— Как скажешь, «Юля»~, — процедила Леона, и это прозвучало как пощёчина.

Ян снова покраснел и уткнулся в свои ложки. Казик, наоборот, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок с видом зверочеловека, который очень хочет оказаться где-нибудь в другом месте.

Слова плавали вокруг меня, как осенние листья в луже. «Ночлежка». «Работа». «Двадцать грошей». Я слышала их, но они не имели значения. Просто шум. Просто звуки, которые заполняли пустоту между мной и стеной.

Они спорят. Из-за денег. Из-за меня. Юлия хочет, чтобы мне было удобно. Казик хочет сэкономить. Леона... Леона просто злится. Как всегда. А Ян пытается всем угодить. Всё как обычно. Всё как всегда. Только Марии и Якуба больше нет.

— ...есть ещё драгоценности, — донёсся до меня голос Леоны, уже спокойнее. — Но если мы начнём их продавать, это привлечёт внимание. В Кракове полно скупщиков краденого, и все они работают на Гильдию. Любая сделка — это риск.

— Что ты предлагаешь? — спросила Юлия.

— Для начала — не светиться, — ответила Леона. — Мы и так уже засветились. После той сцены в ресторане на нас наверняка обратили внимание. И администрация, и постояльцы, и, возможно, зверолюди из Гильдии. Нужно решить, что мы делаем дальше. Остаёмся в Кракове? Уезжаем? Ищем новое убежище?

— Спроси у Милы, — тихо сказал Ян.

Все замолчали. Я чувствовала, как их взгляды обратились ко мне. Четыре пары глаз — тревожные, выжидающие, полные той самой жалости, от которой мне хотелось провалиться сквозь землю.

Я смотрела в скатерть. Там было крошечное пятнышко от чая — старое, выцветшее, едва заметное. Я изучала его уже несколько часов.

— ...

— Мила? — позвала Юлия. Её рука погладила меня по плечу. — Маленькая кошечка, что ты думаешь? Куда нам идти?

— ...

— Ты слышишь нас?

— ...

Юлия вздохнула. Её пальцы на мгновение замерли, потом снова задвигались — медленно, успокаивающе.

— Хорошо~, — прошептала она. — Не сейчас. Мы подождём. Мы никуда не торопимся~.

Леона ничего не сказала. Просто взяла нож и снова принялась точить его — вжух, вжух, вжух. Этот звук, такой привычный, вдруг показался мне оглушительно громким.

Вечер. За окном уже стемнело, и фонари на улице зажглись жёлтыми точками. Я сидела на том же месте. Чай давно остыл, омлет на тарелке заветрился, но я не двигалась. Не могла. Тело стало чужим, непослушным, как сломанный механизм.

Юлия подошла бесшумно. Её ладонь легла на мою голову, пальцы зарылись в волосы, начали поглаживать — мягко, почти невесомо.

— Пора спать, маленькая кошечка~, — сказала она, и в её голосе не было ни игривости, ни «хи-хи». Только усталость. Только забота. — Давай я тебя уложу~.

Она помогла мне встать. Вернее, она сама подняла меня со стула — я не могла заставить себя пошевелиться. Мои ноги переставлялись сами, как у заводной куклы, а она вела меня, поддерживая под локоть, как ведут больного или очень старого зверочеловека.

В спальне было темно. Юлия не стала зажигать лампу — просто откинула одеяло, усадила меня на край кровати и принялась расстёгивать пуговицы на моём платье.

— Ты сегодня почти ничего не ела~, — тихо сказала она, стягивая платье через голову. — Завтра я приготовлю что-нибудь особенное. Что-нибудь, что ты любишь. Помнишь, мы пекли печенье в монастыре? Я ещё тогда сказала, что муку нужно просеивать дважды~.

Я не отвечала. Она натянула на меня ночную рубашку, поправила подушку, укрыла одеялом до самого подбородка. Её движения были такими же ласковыми и заботливыми, как всегда, но в них появилось что-то новое. Какая-то отчаянная нежность. Как будто она боялась, что я рассыплюсь, если она сделает одно неловкое движение.

— Спи, маленькая кошечка~, — прошептала она, наклоняясь и целуя меня в лоб. — Я рядом~.

Она вышла, притворив за собой дверь. В комнате стало тихо. Только за окном едва слышно гудел ветер да где-то вдалеке цокали копыта по брусчатке.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Трещина. Та самая. Она была похожа на извилистую реку, которую я когда-то видела на карте в кабинете отца. Река текла с севера на юг, пересекая леса и равнины, впадая в море. У неё было название, но я не могла его вспомнить. Да и какая разница.

Она закричала мне в ухо. В первый же день. «НЕ СПИ, КОШКА». Я тогда упала лицом в грязь, и весь мир превратился в звон и боль. А она стояла надо мной и ржала, как ненормальная. Я её чуть не убила за это. А потом мы купались, и...

Тупая боль в груди. Я сжала край одеяла. Отпустила.

«Живи». Это последнее, что она мне сказала. Не «прощай», не «мне страшно», не «спаси нас». «Живи». Как будто это было самое важное. Как будто моя жизнь была для неё ценнее, чем её собственная.

Хах. Дура. Какая же ты дура, Мария. Ты должна была выжить. Ты должна была сидеть на троне, и ворчать, и смеяться, и гладить Якуба по голове, и... Ты должна была жить. А вместо этого ты умерла. И оставила меня здесь. Одну.

Я закрыла глаза.

...Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота — глубокая, ватная, без сновидений. А потом я открыла глаза и увидела потолок. Тот самый. С той самой трещиной.

Только теперь в комнате было тихо. Слишком тихо. Не слышно было ни дыхания Юлии, ни храпа Казика за стеной, ни голосов с улицы. Вообще ничего.

Я села на кровати. Простыня была холодной, как будто в ней никто не спал уже много дней. Я провела по ней ладонью — пыль. Тонкий слой серой пыли. Я встала и вышла в гостиную. Пусто. На столе — всё та же чашка с чаем, только чай в ней высох до дна, и на фарфоре остался тёмный, потрескавшийся осадок. Омлет на тарелке съёжился и покрылся плесенью.

Я заглянула в спальню Леоны. Кровать была застелена идеально ровно, подушка взбита, на тумбочке — ни пылинки. Как будто она никогда здесь не жила.

Я вышла в коридор. В холле не было швейцара. За стойкой портье — никого. Ключи от номеров висели на доске ровными рядами, и каждый был отперт. Я могла зайти в любую комнату, но не было смысла. Все они были одинаковы. Пустые кровати. Пустые стены. Пустые окна.

Я спустилась в ресторан. Столы были накрыты, но еда на тарелках остыла и покрылась пылью. На сцене, где когда-то играл оркестр, стояло пианино с поднятой крышкой. Я нажала клавишу — звук вышел глухим, нестройным, и эхо подхватило его, разнося по пустому залу.

Я пошла дальше. Коридоры тянулись бесконечно, и мои шаги отдавались эхом от мраморных стен. Я не искала никого. Просто шла, сама не зная куда. За окнами не было ни солнца, ни луны, лишь серый, равнодушный сумрак.

Я села на пол посреди холла, прямо на ковёр, и поджала колени к груди. Свернулась калачиком, как тогда, в шахте, когда не было сил даже плакать.

И стала ждать. Ждать, пока закончится сон. Или, если не сон, — пока я умру от жажды. Или от голода. Или от тоски. И возрожусь в эфиросфере, где нет ничего, кроме серого неба и бесконечного шума машин.

Потому что даже умереть по-настоящему я не могу. Я заперта здесь. Навсегда.

Сон длился очень долго. Часы? Дни? Я потеряла счёт. Просто лежала на ковре и смотрела, как серый сумрак за окнами не меняется. Никто не приходил. Никто не искал. Никто не звал.

В этом сне мир забыл обо мне. И это было... справедливо. Я не заслужила, чтобы меня искали.

...А потом я открыла глаза. Потолок. Трещина. Та самая. Слабый утренний свет сочился сквозь шторы, рисуя золотые полосы на ковре. Рядом кто-то дышал — ровно, глубоко. Юлия. Она спала, прижавшись ко мне всем телом, и её рука лежала на моём плече. Тёплая. Живая. Я лежала и смотрела в потолок, и в голове было пусто и тихо.

Одна-единственная мысль, вязкая и горькая, как смола: я всё ещё здесь.

Утро началось без меня.

Я лежала, отвернувшись к стене, и смотрела на трещину в штукатурке Я знала каждый её изгиб. Провела по ней взглядом в сотый, в тысячный раз — от изголовья до угла, где она терялась в тени.

Зачем? Низачем. Просто глаза были открыты, и им нужно было куда-то смотреть.

За окном светало. Серый, нерешительный свет сочился сквозь шторы, но не мог разогнать тени по углам. Где-то там, за дверью, уже ходили люди. Я слышала их шаги — приглушённые, осторожные, словно они боялись меня разбудить.

Разбудить. Как будто я спала.

— Маленькая кошечка~... — Юлия возникла из полумрака, и её голос был мягким, обволакивающим, как тёплое одеяло. Я не обернулась. Она опустилась на край кровати, и матрас чуть прогнулся под её весом. — Уже утро. Давай вставать. Я приготовила чай. С мятой. Твой любимый.

— ...

— Ну же~. — Её пальцы коснулись моего плеча, погладили, попытались развернуть меня к себе. Я не сопротивлялась, но и не помогала. Просто лежала, как мешок с костями. — Маленькая кошечка, пожалуйста~. Ты лежишь уже второй день. Тебе нужно поесть. Нужно встать. Хотя бы ненадолго.

Зачем? Зачем вставать? Там, за дверью, нет ничего. Только пустота. Только бесконечные коридоры, чужие лица, косые взгляды. Только мир, в котором их больше нет.

В кровати хотя бы тепло. В кровати хотя бы не нужно делать вид, что я жива.

— ... — снова пустой выдох.

Юлия вздохнула. Её рука замерла на моём плече, потом соскользнула. Она посидела ещё немного, словно ждала чуда, а потом встала и тихо вышла, притворив за собой дверь. Я слышала, как за стеной зашептались остальные. Голоса были тревожными, но слов я не разбирала. Да и не хотела.

Трещина на потолке никуда не делась. Я смотрела на неё и думала о том, что она похожа на шрам. Такой же уродливый, такой же неизгладимый.

Хпмф.

В дверь постучали. Требовательно, с металлическим отзвуком. Я не шевельнулась. За стеной голоса стихли, потом послышались шаги — кажется, Казик пошёл открывать.

— Доброе утро, — произнёс чей-то голос, и в нём было столько приторной вежливости, что меня затошнило. — Могу ли я видеть главу вашей... группы?

— Допустим, — ответил Казик. В его голосе не было обычной дурашливости, только мрачная настороженность. — А вы кто?

— Пан Феликс, помощник управляющего. У меня небольшое дело. Я проходил мимо и решил заглянуть лично.

Шаги. Скрип половиц. Они прошли в гостиную. Дверь в мою спальню осталась приоткрытой, и я слышала каждое слово.

— Прошу прощения за беспокойство, — продолжал пан Феликс, и его голос сочился ядом, завёрнутым в шёлковую обёртку хороших манер. — Но администрация вынуждена обратиться к вам в связи с... э-э-э... некоторыми обстоятельствами.

— Какими именно? — Это уже Леона. Её тон был ледяным.

— Видите ли, за последние дни мы получили ряд жалоб от постояльцев. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Они обеспокоены присутствием в отеле... подозрительных личностей. Это создаёт небезопасную атмосферу и нарушает покой наших уважаемых гостей.

— «Подозрительных личностей»? — Казик хмыкнул, и я буквально услышала, как он сжал кулаки. — Вы о нас, что ли?

— Я ни в коем случае не хочу никого оскорбить. — Голос пана Феликса был мягок, как масло на горячем ноже. — Но факт остаётся фактом: ваше присутствие вызывает... дискомфорт. Профессора Академии, остановившиеся в соседнем крыле, выражают обеспокоенность. Семьи с детьми — тоже. Даже прислуга жалуется.

— Прислуга жалуется? — переспросил Ян, и в его голосе прозвучала искренняя, почти детская обида. — Мы же ничего не сделали! Мы просто живём здесь!

— Видите ли, репутация нашего отеля строится на определённых... стандартах, — пан Феликс позволил себе лёгкий, едва заметный смешок. —И ваше пребывание этим стандартам, увы, не соответствует.

— Мы платим деньги, — отрезала Леона. — Такие же деньги, как и все остальные.

— Разумеется. — В его голосе промелькнуло что-то похожее на сочувствие, фальшивое до зубовного скрежета. — Именно поэтому администрация, в качестве жеста доброй воли, предлагает вам покинуть отель до конца недели. Мы, разумеется, вернём остаток оплаты за номер. Полностью. До последнего парвуса.

Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Я слышала, как Казик шумно выдохнул — так он дышал перед дракой. Как скрипнул стул под весом Леоны — она подалась вперёд, словно готовясь к прыжку. Как Юлия тихо ахнула и прижала ладони к губам.

— А если мы не согласимся? — спросила Леона.

— Боюсь, в таком случае администрация будет вынуждена принять меры. — Пан Феликс произнёс это с искренним, почти отеческим сожалением. — Мы не хотели бы доводить до скандала. Но безопасность наших гостей превыше всего.

— Безопасность?! — взорвался Казик. Я услышала, как он вскочил со стула. — Да мы — единственные, кто здесь никого не обокрал, не избил и не...

— Казик, — резко оборвала его Леона.

— Что — Казик?! Он нас вышвыривает! Как нашкодивших котят! А мы должны сидеть и улыбаться?!

— Мы должны сохранять спокойствие. — Голос Леоны был холоден, как сталь её ножа. — Пан Феликс, мы поняли вашу позицию. Благодарим за визит. Дверь — там.

— Разумеется. — Он, кажется, даже поклонился. — Приятного дня.

Шаги. Скрип двери. Тишина.

А потом Казик взревел — так громко, что у меня заложило уши даже через стену:

— Да пошли они! Пошли они все! «Подозрительные личности»! «Небезопасная атмосфера»! Это мы-то?! Да мы тут единственные, кто...

— Казик, тише, — попытался урезонить его Ян. — Мила там... она, наверное, слышит...

— Пусть слышит! Может, хоть это её разбудит! — Он осёкся, и я услышала, как он тяжело, прерывисто дышит. Потом, уже тише, добавил: — Прости. Я не это хотел сказать.

— Ничего, — тихо ответила Юлия. — Мы все на взводе.

Леона ничего не сказала. Я слышала, как она прошлась по комнате — её шаги я узнала бы из тысячи, лёгкие, почти бесшумные, — и остановилась у окна.

— До конца недели, — произнесла она наконец. — Значит, у нас есть три дня.

— Три дня, — эхом повторил Ян. — А потом куда?

— Найдём что-нибудь, — буркнул Казик. — Что-нибудь подешевле. Без этих напыщенных индюков.

— И без горячей воды, — добавила Леона. — И без завтраков в номер. И без мягких кроватей.

— Ну и плевать. Не впервой.

— Да, — согласилась она. — Не впервой.

Юлия ничего не сказала. Я слышала, как она подошла к двери в мою спальню, замерла на мгновение, словно собираясь войти, — и отошла.

Наверное, поняла, что я не хочу, чтобы меня трогали. Или просто не знала, что сказать. Я бы на её месте тоже не знала. Я вообще мало что знала в последнее время. Кроме того, что мир за дверью продолжал вертеться, а я лежала и смотрела в стену.

«До конца недели». Как будто это что-то меняет. Какая разница, где лежать — здесь, в «Гранд-Кракове», или в дешёвой ночлежке на окраине, или в канаве под забором? Везде одно и то же. Марии нет. Якуба нет.

Совещание началось без меня. Они собрались в гостиной, стараясь говорить вполголоса, но стены в «Гранд-Кракове» были thinner than a nobleman's promise — я слышала каждое слово. Даже сквозь подушку, даже сквозь вату, которой был обёрнут мой мозг последние дни.

— Нужно съезжать, — произнесла Леона, и её голос был ровным, как линия горизонта. — Сегодня. Сейчас. Пока нас не вышвырнули силой.

— Что?! — Казик аж поперхнулся. — Съезжать?! Как крысы с тонущего корабля?! Да я лучше пойду к этому управляющему и разберусь по-мужски! Пусть только попробует...

— И что ты ему сделаешь? — перебила Леона. — Ударишь? Тебя арестуют. Оскорбишь? Нас выставят ещё быстрее. У нас нет рычагов давления, Казик. Мы — никто. Грязнокровные в дорогом отеле. Нас терпели, пока мы платили, но теперь даже деньги не помогают.

— Она права, — тихо добавил Ян. — Если мы уйдём сами, это будет... ну, достойно. А если нас выведут под конвоем — это будет позор.

— Позор? — Казик горько рассмеялся. — Ты о каком позоре говоришь? Мы пережили переворот, облавы, карцер, драки с бандами — и ты беспокоишься о том, что нас выставят из гостиницы?!

— Я беспокоюсь о Миле, — тихо сказал Ян, и в комнате повисла тишина.

Хах. Обо мне. Как мило.

Юлия заговорила, и её голос дрожал, как натянутая струна:

— Мила не в состоянии никуда ехать. Вы же видите её. Она не встаёт, не ест, не говорит. Если мы сейчас потащим её через весь город, в какую-то дешёвую ночлежку, где холодно, грязно и страшно... это её убьёт. Понимаете? Убьёт.

— Она бессмертна, — мрачно заметил Казик.

— Это не значит, что ей не может быть больно! — почти выкрикнула Юлия, и я услышала, как она всхлипнула. — Она потеряла всё. Всё, ради чего жила. А вы предлагаете ей...

— Мы предлагаем ей выжить, — жёстко оборвала Леона. — Не существовать в золотой клетке, а выжить. Для этого нужно двигаться. Даже если она не может идти сама — мы её понесём. Но оставаться здесь — самоубийство. Администрация настроена серьёзно. Если мы не уйдём, они найдут способ нас выставить. Отравят еду. Подбросят что-нибудь. Наймут головорезов. Ты же знаешь, как это работает.

— Или можно просто не выходить из номера, — вдруг предложил Ян. — Что они сделают? Дверь у нас крепкая. Еду можно заказывать. Деньги ещё есть.

— Деньги кончаются, — отрезала Леона. — И да, они найдут способ. Отключат воду. Испортят замок. Подошлют полицию. Если администрация хочет от тебя избавиться — она избавится. Вопрос времени.

Снова тишина. Я слышала, как Казик мерил шагами комнату — тяжёлые, злые шаги. Как Юлия тихо плакала. Как Ян мял край рубахи. Как Леона точила нож — вжух, вжух, вжух.

Из-за меня у них проблемы. Из-за меня они ссорятся. Из-за меня они не могут просто уйти — потому что я лежу здесь, как мешок с костями, и не могу даже встать.

Я обуза. Всегда была обузой. Мария содержала меня во дворце. Якуб в поместье. Юлия в монастыре. И теперь эти четверо сидят и ломают голову, как спасти ту, которая не хочет быть спасённой.

Я зарылась глубже в одеяло, натянула его до самого подбородка. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть проблемой, которую нужно решать.

— Я пойду, — вдруг сказал Ян, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. — Поговорю с другими постояльцами. Может, удастся понять, кто именно жалуется. Может, это кто-то один, и с ним можно договориться. Или хотя бы потянуть время.

— Один? — Леона хмыкнула. — Ты? С твоими социальными навыками?

— А что? — Ян, кажется, обиделся. — Я могу быть убедительным!

— Ты можешь быть убедительным, когда плачешь. Но здесь это не сработает. Эти зверолюди не ведутся на слёзы. Они ведутся на деньги и страх.

— Ну, я всё равно попробую...

— Я пойду с тобой, — вдруг сказала Леона, и в комнате повисла изумлённая тишина. — Просто чтобы ты не наделал глупостей. Или чтобы наделал их правильно.

— Ты? Со мной? — Ян, кажется, не верил своим ушам. — Но...

— Заткнись и собирайся. Встретимся в коридоре через пять минут.

Хах. Леона и Ян. Разведка. Вдвоём.

Дверь открылась, закрылась. Шаги затихли в коридоре. Казик ещё какое-то время побурчал, а потом тоже ушёл — кажется, сказал, что подышит воздухом и заодно осмотрит окрестные переулки на предмет возможных путей отступления. Прозвучало это как предлог, чтобы не сидеть в четырёх стенах.

Мы остались вдвоём. Я и Юлия.

Она вошла в спальню тихо, почти бесшумно. Я слышала, как она опустилась на стул рядом с кроватью, как поправила юбку, как сложила руки на коленях. Она не пыталась меня растормошить. Не просила встать.

А потом заговорила. Её голос был тихим, задумчивым, без обычного «хи-хи», без игривых ноток. Просто голос. Просто слова. Слова, которые она, наверное, давно хотела сказать.

— Знаешь, маленькая кошечка~... когда я впервые тебя увидела, ты была такая колючая. Как ёжик. Маленький, злой ёжик, который только что выбрался из драки и готов был драться снова. Я тогда подумала: «Надо же. Такая маленькая, а уже такая храбрая». Ты вошла в мой кабинет, сжав кулаки, и смотрела на меня так, будто я была врагом. А я просто хотела тебя обнять. Ты была такой... живой. Такой настоящей.

Она замолчала на мгновение.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Нет, не так. Я не могу понять. Я не теряла Марию и Якуба. Они были твоими. Твоей семьёй. Но я теряла других. Мою мать — ещё в детстве, когда она бросила меня. Друзей когда их изгоняли... из-за меня. Я теряла себя — каждый раз, когда нарушала устав и не могла остановиться. И я знаю, что боль не проходит. Она просто... становится тише. Со временем. Не исчезает. Нет. Но перестаёт орать. Начинает шептать.

Она вздохнула.

— Ты не обязана вставать. Не обязана говорить. Не обязана быть сильной. Ты уже была сильной — столько, сколько хватило бы на десятерых. Теперь можно просто... быть. Лежать. Смотреть в стену. Я не буду тебя торопить. Я буду рядом. Сколько бы времени ни потребовалось. День. Неделю. Год. Всю жизнь. Пока ты снова не захочешь встать.

Её пальцы коснулись моих волос — легко, почти невесомо. Она не гладила, не массировала. Просто держала руку на моей голове, как кладут руку на лоб больному ребёнку.

— Ты — моя маленькая кошечка. И я тебя не брошу. Ни за что. Никогда.

Я лежала и слушала её дыхание. Ровное. Спокойное. Она говорила правду. Я знала это. Она действительно останется. Действительно будет рядом. Действительно не бросит.

Как Мария. Как Якуб. Как... Как мои родители.

Хах. Вот только все, кто мне это обещал, — мертвы.

Я не ответила. Не смогла. Но и не отвернулась к стене. Просто лежала и чувствовала тепло её ладони. Это чувство не вызывало желания зарыться глубже в одеяло и исчезнуть. Оно просто было. Как солнечный луч. Как тихое «живи», выцарапанное на стене. Бессмысленное. Необъяснимое.

Ян и Леона вернулись через час. Может, через два. Время в моём состоянии текло странно — то растягивалось, как патока, то сжималось в точку.

Я лежала всё в той же позе, слушая, как за стеной хлопает входная дверь, как шуршат плащи, как Казик спрашивает: «Ну что?» — и как в ответ повисает тяжёлая, нехорошая тишина.

— Всё плохо? — уточнил Казик.

— Хуже, — ответила Леона. Она прошла через гостиную и села — я услышала скрип стула. — Главные жалобщики — профессор из Академии и то аристократическое семейство, что сидело за соседним столом. Помнишь? Кот и его супруга.

— Ещё бы не помнить, — мрачно хмыкнул Казик. — Эта крыса в шляпе на меня так смотрела, будто я у неё фамильное серебро украл.

— Профессор написал гневное письмо администрации, — продолжала Леона. — Ян видел копию. Там такие формулировки, что даже мне стало... неприятно.

— Что за формулировки? — тихо спросила Юлия.

— «Оскорбление общественной нравственности», — процитировал Ян, и его голос дрожал. — «Неприемлемое поведение в присутствии студентов». «Создание угрозы моральному облику подрастающего поколения». Он написал, что мы... что наша группа представляет собой «сборище грязнокровных, чьё присутствие в приличном заведении является прямым оскорблением для всех чистокровных гостей».

Повисла тишина. Потом Казик выругался — длинно, грязно, на три этажа.

— У него связи с городскими властями, — добавила Леона. — Если он подключит своих знакомых в магистрате, у нас будут проблемы не только с отелем. Могут прислать полицию. Могут устроить облаву. Могут...

— Понятно, — оборвал Казик. — Понятно. Значит, съезжаем. Поскорее.

— Поскорее, — согласилась Леона. — Сегодня уже поздно. Но завтра — первым же делом.

Юлия ничего не сказала. Я слышала, как она прерывисто и судорожно вздохнула, и как её шаги направились к моей двери. Она замерла на пороге, но не вошла. Просто стояла, опершись о косяк, и молчала.

Я лежала и смотрела в стену. Трещина на потолке никуда не делась. Она была такой же, как вчера. Такой же, как всегда.

Хах. Вышвыривают. Даже из временного убежища. Даже из этого фальшивого, позолоченного рая, где на нас смотрели как на грязь под ногами.

Мы и здесь не задержались. Мы нигде не задерживаемся. Потому что мы — чужие. Всегда и везде.

Но дело не в этом. Дело в том, что из-за меня у них проблемы. Снова. Из-за того, что я не могу встать. Не могу идти. Не могу даже сказать «да, съезжаем». Они вынуждены решать всё сами — Леона с её стальным голосом, Казик с его дурацкими шутками, Ян с его дрожащими руками. И Юлия. Она стоит в дверях и не знает, как мне помочь.

Я хотела заплакать.

Честное слово, хотела. Но слёзы — это роскошь, которую я не могла себе позволить.

Они были где-то там, глубоко, за толщей пустоты.

Иногда я чувствовала их — тупое давление за глазницами, спазм в горле, — но они не приходили. И от этого становилось только хуже.

Как будто я разучилась даже плакать.

Я боялась за них. За этих четверых, которые остались. Которые всё ещё здесь, всё ещё рядом, всё ещё пытаются.

Я боялась, что потеряю и их. Что однажды утром проснусь — а в гостиной пусто. Ни Казика с его сигарой, ни Яна с его дурацкой суетой, ни Леоны с её ножом, ни Юлии с её «маленькой кошечкой».

Только я.

И я ничего не могу с этим сделать. Вообще.

Даже если я встану — что толку? Я не умею спасать. Меня никто никогда не учил. Я умею убивать. Я умею заставлять других убивать. Я умею взрывать баррикады и превращать зверолюдей в берсерков.

Но спасать? Защищать? Сохранять? Нет.

Этому меня не учили. Каждый раз, когда я пыталась защитить тех, кто мне дорог, — они умирали. Родители. Слуги. Мария. Якуб.

Каждый раз.

Я — оружие. Но не щит.

Никогда им не была. И никогда не буду.

Я закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины. Темнота обняла меня — знакомая, почти уютная в своей безнадёжности.

И тогда пришёл сон. Я снова была в шахте.

В той самой. Узкий штрек, чёрные от угольной пыли стены, масляные лампы, дрожащие в густом, спёртом воздухе.

Пахло сыростью, плесенью и тухлой рыбой. Я стояла на четвереньках, впряжённая в вагонетку. Ремни впивались в плечи — грубые, старые, с запёкшейся кровью предыдущего работника. Я знала эти ремни. Я носила их целый год.

— Тяни! — рявкнул надсмотрщик.

Я упёрлась ногами в скользкий каменный пол и рванулась вперёд. Вагонетка не сдвинулась. Вообще. Как будто её приварили к рельсам.

Кнут свистнул. Удар пришёлся по спине — туда, где ещё не зажили старые рубцы.

Я попыталась прочитать заклинание. «Цзицюнь шоуцзи. Тэнтун тинчжи. Шичан...».

Слова рассыпались, путались, не работали.

Боль не уходила. Она была настоящей. Такой же настоящей, как тогда, в первый раз.

Я пыталась крикнуть — из раскрытого рта не вырвалось ни звука. Только хрип. Только тишина.

Я подняла глаза и посмотрела в конец тоннеля. Там, вдалеке, всегда был свет. Маленький, дрожащий, едва различимый — но он был. В самые тёмные дни, когда кнут свистел не переставая, когда желудок скручивало от голода, когда не было сил даже плакать, — я смотрела на этот свет. И он давал мне надежду.

Когда-то я вырвалась из этой шахты.

Когда-то я прошла через этот тоннель и оказалась на свободе.

Там была Мария. Там был Якуб. Там был целый мир, который я ещё не знала, но уже любила — просто потому, что он был не здесь.

Свет в конце тоннеля дрогнул. Замигал. Начал уменьшаться.

Я рванулась из упряжи, но ремни держали крепко.

Я попыталась снова — бесполезно.

Свет уменьшался. Тускнел. Сжимался в точку. В крошечную, едва заметную искру.

А потом исчез.

В конце тоннеля больше не было ничего. Только темнота. Густая, абсолютная, бесконечная. Такая же, как внутри меня.

Я знала, что это сон.

Я знала, что это не по-настоящему. Но от этого было не легче.

Я стояла в темноте, впряжённая в вагонетку, и не могла проснуться. Не могла пошевелиться. Не могла закричать.

Только темнота. Только тишина. Только бесконечная, бессмысленная боль.

Она длилась целую вечность.

А потом я открыла глаза.

Потолок. Трещина. Та самая. За окном — серый, предрассветный сумрак. Рядом дышала Юлия — она, видимо, так и заснула на стуле, положив голову на край моей кровати. Её рука лежала поверх моей — тёплая, чуть влажная.

Я не разбудила её. Просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то медленно, очень медленно, перестаёт болеть. Не заживает — нет. Просто немеет.

Свет погас. Но темнота — это не конец. Темнота — это просто отсутствие света. И если я не могу зажечь его снова... может, я смогу научиться видеть в темноте?

Как тогда, в шахте.

Я не знала. Я ничего не знала.

Время перевалило за полдень. Я знала это, потому что солнечный луч, который по утрам падал на край моей подушки, уже давно переполз на стену и теперь подбирался к трещине на потолке. Скоро он доберётся до неё, и тогда я увижу, как тени сгущаются в её изгибах, делая её похожей на русло высохшей реки. Я ждала этого. Это было единственное, чего я ждала.

«Живи».

Снова это слово. Оно крутилось в голове, как заезженная пластинка, и с каждым повтором казалось всё более чужим, всё более бессмысленным. Мария выцарапала его на стене — наверное, сломанным ногтем, наверное, в темноте, наверное, когда уже знала, что умрёт. Она думала обо мне. Она хотела, чтобы я жила.

Издёвка. Самая жестокая издёвка в моей жизни.

Как жить, Мария? Как? Ты не оставила инструкций. Ты просто написала слово и умерла.

А я — я бессмертна. Я не могу последовать за тобой. Не могу умереть, как бы ни хотела. Я заперта здесь, в этом мире, где тебя нет, и должна как-то существовать. Дышать. Есть. Двигаться.

Для чего? Ради чего? Ради тех четверых, что остались? Ради Юлии, которая кормит меня с ложечки и называет «маленькой кошечкой»? Ради Леоны, которая точит свой нож и не умеет прощать? Ради Казика с его дурацкими шутками? Ради Яна с его дрожащими руками?

Они хорошие. Они заслуживают лучшего, чем я. Они заслуживают лидера, который может идти. Который может сражаться. Который может спасать.

А я — я даже встать не могу.

За стеной послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — Казик. Он ходил по гостиной, что-то собирал, гремел ящиками. Потом его голос:

— Так, я ухожу. Ненадолго. По делам.

— Каким ещё делам? — подозрительно спросила Леона.

— По важным. Я знаю одно место, где можно быстро заработать.

— Что за место? — В голосе Леоны сквозило недоверие.

— Ну... есть тут одна... э-э-э... забегаловка. Там собираются любители карт. Я просто сыграю пару партий. Без риска. Честно.

— Честно? Ты?

— Я! Я всегда играю честно! Ну, почти всегда. В этот раз — точно честно.

— Казик, — Юлия подала голос, и в нём звучала тревога, — ты же не опять в карточные долги? У нас и так проблемы. Если ты проиграешь...

— Не проиграю! — Он фыркнул, явно оскорблённый. — Я в отличной форме. Трезвый, выспавшийся, собранный. Да я этих любителей одной левой сделаю.

— Одной левой ты делаешь только долги, — мрачно заметила Леона.

— Злые вы. Никто в меня не верит. — Казик явно дулся. — Ладно. Деньги возьму из наших запасов. Немного. Как стартовый капитал. Верну с процентами. Вот увидите.

— Сколько? — быстро спросила Леона.

— Ну... немного грошей. Двадцатки хватит.

— Двадцать грошей?!

— Для стартового капитала — в самый раз. Не переживай, белка. Я знаю, что делаю.

— Ты знаешь, как проигрывать, — поправила Леона. — Это твой главный талант.

Казик что-то буркнул в ответ — кажется, про «неблагодарных плебеев», — и через минуту хлопнула дверь. Он ушёл.

Хах. Казик. Весь в своём репертуаре. Даже сейчас, когда всё рушится, он идёт играть в карты. Может, это и есть его способ справляться. У каждого свой. У меня — лежать и смотреть в потолок. У него — делать ставки и верить, что в этот раз повезёт.

Я услышала, как Ян тихо вышел следом — наверное, решил прогуляться или снова попытаться разведать обстановку. Дверь закрылась. В номере остались только трое: я, Юлия и Леона.

Тишина. Долгая, напряжённая.

Я слышала, как Леона точит нож — вжух, вжух, вжух. Как Юлия сидит у окна и, кажется, смотрит на улицу.

Они молчали. Они всегда молчали, когда оставались вдвоём. С того самого ночного разговора, когда Леона рассказала про мальчика, которого изгнали из монастыря, между ними повисло что-то тяжёлое. Не ненависть. Скорее, старая рана, которую боялись тревожить.

Юлия заговорила первой. Её голос был тихим, без обычного «хи-хи», без игривых ноток. Просто голос. Уставший, но решительный.

— Ты так и будешь меня ненавидеть?

Вжух. Нож замер. На мгновение. Потом снова задвигался — медленнее, задумчивее.

— Я не ненавижу, — ответила Леона. Её голос был ровным, но в нём слышалась та самая, знакомая стальная нотка. — Просто не могу забыть.

— Я и не прошу тебя забыть. — Юлия вздохнула. — Я знаю, что виновата. Я знаю, что ты никогда меня не простишь. Но я хочу, чтобы ты знала: я помню. Я помню Александра...

Вжух — нож сорвался с точильного камня. Я услышала, как Леона резко встала — стул отлетел назад, ударился о стену.

— Не смей даже называть его имя! — её голос был низким, шипящим, полным ярости.

— Леона...

— Ты не имеешь права! — Она почти кричала, и я слышала, как дрожит её голос от гнева. — Ты вышвырнула его за ворота, как ненужную вещь! Ты сидела и молчала, пока сёстры решали его судьбу! Ты не имеешь права произносить его имя!

— Я знаю, — тихо ответила Юлия. В её голосе не было ни оправданий, ни защиты. Только боль. — Я знаю. Я была неправа. Я была трусихой. Я выбрала устав, а не его. И я заплатила за это. До сих пор плачу.

— Ты заплатила?! — Леона горько рассмеялась. — Ты? А как насчёт него? Как насчёт меня? Как насчёт всех, кто остался там, за воротами?! Ты думаешь, твои слёзы что-то исправят?!

— Нет, — ответила Юлия. — Не исправят. Ничего не исправят. Но я здесь. Я жива. И я готова ответить за то, что сделала. Перед тобой. Перед ним. Перед всеми. Если ты хочешь меня ударить — ударь. Если хочешь уйти — я не стану тебя держать. Но я больше не буду притворяться, что ничего не было.

Тишина. Долгая, звенящая. Я слышала, как тяжело дышит Леона — так дышат после драки, когда адреналин ещё не схлынул. Как Юлия сидит неподвижно, ожидая приговора.

— Я не уйду, — наконец произнесла Леона. Её голос был глухим, уставшим. — Не сейчас. Миле нужна помощь. Но не думай, что это что-то меняет между нами.

— Я и не думаю, — тихо ответила Юлия. — Но спасибо.

— Не за что.

Вжух. Нож снова задвигался по камню. Медленно. Размеренно. Как сердцебиение.

Я лежала и смотрела в потолок. Солнечный луч уже добрался до трещины на стене, и теперь тени в изгибах казались глубже, темнее. Я слушала этот звук — вжух, вжух, вжух — и думала о том, что только что слышала.

Они всё ещё здесь. Даже когда ненавидят друг друга. Даже когда больно. Даже когда прошлое висит между ними, как старая, незажившая рана. Они не уходят. Они держатся. За меня. Друг за друга. За что-то, чего я, может быть, не понимаю.

Может, «живи» — это не приказ?

Может, это просто... напоминание? Что пока ты жив, что-то ещё можно исправить. Или хотя бы попытаться.

Я не знала. Я всё ещё не знала. Но звук ножа о камень почему-то успокаивал. Как тиканье часов.

Дверь тихонько открылась. Ян вошёл, замер на пороге, словно не решаясь приблизиться. Потом шаги — осторожные, почти робкие. Звякнула чашка, поставленная на прикроватный столик. Запахло мятой. Он принёс чай.

— Мила... — Его голос дрогнул, и он замолчал. Я не обернулась. Просто лежала и смотрела в стену. Трещина на потолке была всё той же. Солнечный луч уже сполз в угол и теперь почти угасал.

Ян сел на пол рядом с кроватью. Я слышала, как он устроился, привалившись спиной к стене, как тяжело, устало вздохнул.

— Я... я не буду тебя тормошить, — начал он тихо. — Юлия просила, Леона просила... но я не буду. Я просто... ну... посижу тут. Если ты не против.

Я не ответила. Он, кажется, и не ждал ответа.

— Знаешь, — заговорил он после долгой паузы, — я никогда не рассказывал тебе о своём отце. Он был хорошим зверочеловеком. Работал на заводе. Круглые сутки, без выходных. Я почти не видел его дома. Иногда он приходил ночью, когда я уже спал, а утром, когда я просыпался, его уже не было. Только записка на столе: «Будь хорошим мальчиком». И всё. — Он хмыкнул — тихо, безрадостно. — Я старался. Честное слово, старался.

Он замолчал, и я слышала, как он теребит край своей рубахи — нервный, привычный жест.

— А потом отец умер. Несчастный случай на заводе. Мачеха... она не была злой, понимаешь? Просто чужим детям не рады. Особенно когда лишний рот, а денег нет. Она выгнала меня через месяц после похорон. Сказала: «Ты уже большой, прокормишься». Я был самым маленьким волчонком в округе. Тощим, как скелет. Меня подобрала шайка. Знаешь, те самые, у которых меня потом Казик выиграл.

Хах. Те самые. Которые использовали как ставку в карточной игре.

— Я думал, что всё кончено, — продолжал Ян. — Что я никому не нужен. Что я просто... отработанный расходный материал.

Ну, судя по Леоне, ты не слишком-то и устал работать.

— А потом появился Казик. Он был... ну, ты знаешь его. Дурак дураком. Картёжник. Болтун. Но он выиграл меня и не продал. Сказал: «Будешь моим напарником. Будем вместе влипать в неприятности». И мы влипали. Ох, как мы влипали. — Он почти улыбнулся. — Но он никогда не бросал меня. Даже когда я плакал. Даже когда я всё портил. Даже когда я был обузой.

Он замолчал, и тишина в комнате стала плотной, как вода на глубине.

— Ты сама меня учила, — произнёс он наконец, и его голос дрогнул. — Ты сказала, что мы — семья. Ты сама это говорила.

Он набрал воздуха, словно собираясь с силами.

— Теперь мы — твоя семья. Я, Казик, Леона, Юлия. Мы не уйдём. Мы не бросим. Мы будем рядом, пока ты не захочешь встать. День, неделю, год — сколько потребуется. Пожалуйста, Мила... дай нам помочь. Мы не Мария. Мы не Якуб. Мы не заменим их. Но мы здесь. Мы живые. И мы тебя любим.

Я лежала и смотрела в стену. Его слова доходили до меня — медленно, как сквозь толщу воды. Они не могли пробить ту пустоту, что была внутри. Но что-то заставило мои пальцы шевельнуться.

Я сжала край одеяла. Чуть-чуть. Самую малость. Просто согнула пальцы и почувствовала грубую ткань под ногтями.

Ян замолчал. Я не видела его лица, но знала, что он заметил. Потому что в комнате вдруг стало тихо — так тихо, как бывает только перед чудом.

— Спасибо, — прошептал он. И больше ничего не сказал. Просто сидел рядом, привалившись спиной к стене, и молчал.

Хах. Семья не бросает. Я знала это. Когда-то. В другой жизни. Когда ещё верила, что могу кого-то спасти.

Казик вернулся поздно. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как он вошёл — шаги были тяжёлыми, уставшими, но не шаткими. Не пьян. Уже хорошо.

— О, все здесь, — произнёс он, и в его голосе не было обычной дурашливости, только мрачное удовлетворение. — Смотрите.

Звякнули монеты. Много монет. Они посыпались на стол с характерным, ни с чем не сравнимым звоном.

— Это что? — Голос Леоны был острым, как её нож. — Где ты это взял?

— Заработал. — Казик плюхнулся на стул. — Говорю же, знал одно место.

— Какое место? — не отставала Леона. — Ты играл в карты?

— Играл, — признал он. — Но в этот раз честно. Ну, почти. Я был в форме. Трезвый, собранный, голова ясная. Они даже не поняли, что я мухлевал.

— Казик! — Юлия всплеснула руками. — Ты же обещал!

— Я обещал вернуть деньги. Я их вернул. С процентами. — Он хмыкнул. — Считайте это моим вкладом в общий бюджет. Тут ещё почти тридцать грошей чистой прибыли. Вот, инвестиции приносят доход.

— Ты неисправим, — вздохнула Юлия. — Ты же понимаешь, что однажды тебе не повезёт? Что ты проиграешь всё, что у нас есть?

— Сегодня я выиграл. — ответил он, и его голос вдруг стал серьёзным. — И я не собираюсь проигрывать. Не сейчас. Не когда Мила... — Он осёкся. — Не сейчас.

Повисла тишина. Леона пересчитывала деньги — я слышала, как она перебирает монеты, тихо звякая ими. Юлия промолчала.

— Ладно, — наконец произнесла Леона. — Деньги есть. Это хорошо. Но на завтра нужно что-то решать. Отель нас вышвыривает. Нужно найти жильё.

— Я не хочу, чтобы Мила жила в какой-то дыре, — тихо сказала Юлия. — Она заслуживает...

— Она заслуживает покоя, — перебила Леона. — И мы его обеспечим. Но для этого нужно быть практичными. Если мы потратим все деньги на красивую гостиницу, мы останемся на улице. Это не поможет ни Миле, ни нам.

Юлия не ответила. Только вздохнула — долгим, прерывистым вздохом.

Мда. Они всё ещё пытаются. Всё ещё строят планы. Как будто что-то имеет значение.

Но где-то там, в глубине, под толщей пустоты, что-то едва заметно дрогнуло. Не надежда. Нет. Скорее, тень надежды. Или воспоминание о ней.

Мои пальцы всё ещё сжимали край одеяла.

Сон пришёл незаметно. Я даже не поняла, что заснула, пока не оказалась там.

Площадь. Та самая, в деревне. Эшафот. Виселицы. Те же, что и тогда, когда нас чуть не казнили вместе с Яном и Казиком. Только теперь на них висели не чужие тела. Там вообще никого не было. Пустые петли раскачивались на ветру, и грубая пенька поскрипывала — мерзко, протяжно, как несмазанная дверь.

Мария стояла у подножия эшафота. Живая. В своей одежде — той самой, что была на ней в день, когда мы расстались. Белые волосы рассыпались по плечам, голубые глаза смотрели прямо на меня. Но в них не было ни злости, ни укора.

Лишь вопрос.

Тот самый, который я боялась услышать больше всего.

— Почему ты не пришла, сестрёнка?

Я открыла рот, чтобы ответить. Слова застряли в горле. Я попыталась снова — только хрип. Голос исчез.

Я попыталась шагнуть к ней, но ноги не слушались. Между нами была невидимая стена — холодная, твёрдая, как стекло.

— Я ждала тебя, — сказала Мария. Её голос звучал спокойно, почти буднично. — Мы оба ждали. Якуб тоже. Он не говорит этого вслух, но я знаю — он ждал. Каждый день. Каждую ночь. Ты же обещала, что вернёшься. Ты всегда возвращалась. А в этот раз — нет.

— Я... — слова вырвались с трудом, хриплым, сдавленным шёпотом, — я пыталась... Я искала вас... Я убила Викторию... Я...

— Ты опоздала. — Она произнесла это всё тем же спокойным, бесцветным голосом, и от этого было ещё страшнее. — Ты просто опоздала.

Я закричала.

Проснулась я от собственного крика.

Тело содрогалось, лёгкие горели, а по щекам текло что-то горячее и влажное.

Слёзы. Настоящие.

Я не плакала с тех пор, как стояла над могилами. Не могла. А сейчас они текли сами, без моего разрешения, и я не могла их остановить.

Это не было облегчением.

Это была чистая, животная боль, которая рвалась из груди, не спрашивая, готова ли я.

— Мила! — Юлия проснулась мгновенно. Её руки потянулись ко мне — обнять, прижать к себе, защитить. — Маленькая кошечка, я здесь, я с тобой~...

Я отдёрнулась. Резко, не думая. Просто не могла выносить прикосновений.

Не сейчас. Не после того, что я видела.

Её пальцы замерли в воздухе. Я увидела её растерянное лицо. Она не ожидала. Я никогда раньше не отстранялась от неё.

— Прости, — прошептала Юлия. Она медленно убрала руки и отодвинулась на край кровати. Села, опустив плечи, и замолчала.

Я не могла ей ничего объяснить. Не могла сказать, что дело не в ней. Что я просто не могу. Что любое прикосновение сейчас — как ожог.

Я смотрела в темноту и чувствовала, как слёзы продолжают катиться по щекам, а внутри становится ещё холоднее.

— ... — попыталась я что-то сказать, но из горла вырвался только сухой, сдавленный звук.

Юлия не ответила. Просто сидела рядом, не пытаясь приблизиться. Давая мне столько пространства, сколько нужно.

И от этого молчания, от этого уважения к моей боли, слёзы потекли ещё сильнее.

Я опоздала. Она была права, моя Мария.