Завтрак в общем ресторане гостиницы был похож на пытку.

Только пытали не нас, а мы — окружающих. Хи-хи.

Ресторан «Гранд-Кракова» занимал весь этаж и был обставлен с той кричащей, позолоченной роскошью, от которой у меня сводило скулы. Хрустальные люстры, лепнина на потолке, белоснежные скатерти, накрахмаленные салфетки, сложенные в виде лебедей. Официанты в ливреях скользили между столиками с подносами, на которых дымились серебряные кофейники и фарфоровые тарелочки с крошечными, как на подбор, пирожными. Пахло дорогим табаком, свежей выпечкой и деньгами. Очень большими деньгами.

Публика была под стать интерьеру. За столиком у окна заседал профессор Академии — сухопарый лис в мантии с серебряным шитьём, с идеально уложенным хвостом и выражением глубочайшего презрения ко всему, что не являлось им самим. Он цедил кофе из крошечной чашки и листал какую-то научную газету, всем своим видом показывая, что он здесь по необходимости, а не ради удовольствия. Рядом с ним двое студентов — юные, холёные, с золотыми браслетами на хвостах, — что-то горячо обсуждали, размахивая руками. Кажется, теорию эфирных потоков. До меня долетали обрывки фраз: «...коэффициент искажения...», «...побочные эффекты трансмутации...», «...это же элементарно, пан Филип, вы просто невнимательны...».

За другим столом расположилось семейство аристократов: грузный кот с тремя подбородками и золотой цепью на шее, его супруга — тощая кошка с вечно поджатыми губами, и их отпрыск — мальчишка лет двенадцати, одетый как маленький взрослый. Он ковырял омлет с таким видом, будто его заставляли есть отраву, и бросал завистливые взгляды в сторону студентов, явно мечтая оказаться среди них, а не за семейным столом.

Ещё несколько столиков занимали богатые магнаты, пара офицеров в парадных мундирах и какая-то дама в шляпе с таким широким полем, что она занимала места на полтора зверочеловека.

И все они замерли, когда в зал вошли мы.

Первым, разумеется, Казик. Он прошествовал к свободному столику с таким видом, будто это он здесь хозяин, и рухнул на стул, едва не опрокинув его. Вид у него был соответствующий: помятое лицо, красные глаза, расстёгнутый ворот. Он потянулся за графином с водой, промахнулся, чертыхнулся и всё-таки налил себе стакан. Профессор за соседним столом поморщился, как от зубной боли, и демонстративно уткнулся в газету.

Следом шли мы с Юлией. Она держала меня за руку, и её пальцы привычно поглаживали моё запястье. Мы сели, и она, не теряя ни секунды, придвинула мой стул поближе к своему, так что я оказалась почти прижатой к её боку.

— Удобно, маленькая кошечка~? — проворковала она мне в ухо, и её дыхание было тёплым и чуть щекотным.

— Вполне, — буркнула я, хотя на самом деле чувствовала себя так, будто мы — труппа бродячих артистов, которая по ошибке забрела на королевский приём.

Ян, как обычно, суетился. Он отодвинул стул для Леоны, подал ей салфетку, потом спохватился, что забыл про меню, метнулся к официанту, вернулся, снова что-то забыл. Леона наблюдала за ним с выражением лёгкой, почти незаметной брезгливости, но салфетку всё же приняла и даже кивнула.

И вот мы сидели за столом — пёстрая, разношёрстная, вопиюще неуместная компания. Юлия, крольчиха, с синяками на лице, нежно заправляла прядь моих волос за ухо и что-то мурлыкала себе под нос. Казик с похмелья пытался сфокусировать взгляд на меню и тихо матерился. Ян суетился, поправлял приборы, зачем-то переставил солонку с места на место. Леона сидела с каменным лицом и точила нож прямо за столом, не обращая внимания на полные ужаса взгляды. А я — мелкая, в платье, с дурацкой полоской на хвосте, — сидела, прижатая к боку крольчихи, и делала вид, что всё происходящее меня ни капли не смущает.

И все они смотрели на нас. Профессор забыл про газету. Студенты перестали спорить и уставились с открытыми ртами. Аристократическое семейство замерло, не донеся приборы до рта. Даже дама в шляпе приподняла край полей, чтобы лучше видеть.

Хи-хи. Видели бы вы их лица.

Юлия, заметив всеобщее внимание, ничуть не смутилась. Наоборот — она, кажется, наслаждалась. Она зачерпнула ложечку омлета и поднесла к моему рту с самым невинным выражением лица.

— Открой ротик, маленькая кошечка~. Это очень вкусно. Я уже попробовала~.

— Юлия, — прошипела я, — на нас смотрят.

— Конечно, смотрят~. — Её улыбка стала шире. — Потому что мы самые красивые~.

Я открыла рот и проглотила омлет. Делать нечего. Спорить с Юлией, — всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

За соседним столом мальчишка-аристократ, забыв о своём омлете, во все глаза смотрел на нас. Его мать проследила за его взглядом, и её лицо исказилось так, будто она увидела, как кто-то вытер грязные сапоги о белоснежную скатерть. Она наклонилась к сыну и что-то зашептала — наверняка что-то вроде «не смотри на них, это неприлично, это грязнокровные, они тебе не ровня».

 Но мальчишка продолжал смотреть. В его глазах читался не ужас. Скорее, жадное, почти восторженное любопытство. Как будто он впервые увидел, что мир за стенами его особняка может быть совсем другим.

— Хи-хи~, — Юлия кокетливо подмигнула ему, и он покраснел до кончиков ушей и уткнулся в тарелку.

— Ты нарочно, — констатировала я.

— Конечно~. А чего они такие скучные~?

Казик к этому моменту уже немного оклемался и даже умудрился сделать заказ. Правда, когда официант попытался уточнить, какую именно яичницу он хочет, Казик уставился на него мутным взглядом и выдал:

— Жареную.

— Э-э-э... простите, пан, но яичница всегда жареная. Вы хотите глазунью, болтунью или...

— Обычную! — рявкнул Казик и стукнул кулаком по столу. Графин с водой жалобно звякнул. — Обычную яичницу! Что тут непонятного?!

Официант побледнел, пробормотал «сию минуту» и ретировался. Профессор за соседним столом снова поморщился и что-то черкнул в блокноте — наверняка заметку о падении нравов.

Я обвела зал взглядом и вдруг поняла: мы не просто раздражаем их. Мы их пугаем. Самим фактом своего существования. Мы, грязнокровные, сидим в их ресторане, едим их еду, пользуемся их приборами.

Наверняка они сейчас представляют, что революция действительно случилась. Что грязнокровные теперь равны им по статусу. Что их мир рухнул. От этой мысли у них, бедняжек, случится несварение.

Я ухмыльнулась и отпила чай. Юлия заметила мою ухмылку и тут же ею воспользовалась:

— О, маленькая кошечка улыбается~. Значит, завтрак удался~.

— Просто представила, — сказала я, ставя чашку на стол, — как эти напыщенные индюки сейчас звонят администратору и требуют, чтобы нас выселили.

— Поздно~. — Юлия погладила меня по голове. — Мы уже заплатили за номер. И за завтрак тоже~. Так что пусть страдают~.

Леона, всё это время молча резавшая свой омлет на идеально ровные кусочки, вдруг подняла голову и обвела зал холодным, оценивающим взглядом.

— Тут полно магов, — произнесла она тихо. — Если они решат, что мы представляем угрозу, у нас будут проблемы.

— Они не решат, — так же тихо ответила я. — Мы для них — мусор. Мусор не представляет угрозы. Он просто... оскорбляет чувство прекрасного.

— Надеюсь, ты права.

Ян, который к этому моменту всё-таки угомонился и даже начал есть, вдруг вскинулся:

— Кстати, о чувстве прекрасного! Я тут подумал... может, нам стоит приодеться? Ну, чтобы не так... э-э-э...

— Выделяться? — подсказала Леона.

— Да! То есть нет. В смысле, чтобы не так бросаться в глаза. Я тут видел лавку на углу, там вроде приличная одежда...

— У нас нет времени на шопинг, — отрезала я. — Но мысль здравая. Когда вытащим Марию и Якуба, сходим, и все вместе приоденемся.

— Оптимистично, — хмыкнул Казик, приканчивая свою «обычную» яичницу.

Завтрак продолжался. Аристократы за соседними столами старательно делали вид, что нас не существует. У них это плохо получалось. Профессор скомкал газету и покинул зал, не допив кофе. Студенты переглядывались и что-то возбуждённо шептали — кажется, заключали пари, кто мы такие и откуда взялись. Дама в шляпе демонстративно пересела за другой столик, подальше от нас. Маленький аристократ, напротив, всё бросал на нас быстрые, жадные взгляды, пока мать не схватила его за руку и не выволокла из-за стола, шипя что-то про «дурное влияние».

— Кажется, мы испортили им утро, — заметила Леона без тени сожаления.

— Не утро, — поправила я. — Мы испортили им картину мира. Это хуже.

— И поделом~, — пропела Юлия и зачерпнула очередную ложку омлета для меня. — Открой ротик, маленькая кошечка~. Нам ещё сегодня по адресам ходить. Нужны силы~.

Я открыла рот и покорно проглотила. В конце концов, она была права. Впереди был трудный день. А эти напыщенные индюки... что ж, пусть страдают. Мне не жалко.

Наконец, в путь!

Нужный адрес мы нашли его в третьем по счёту притоне. Заброшенная красильня на окраине, пропахшая едкой химией и дешёвым пойлом. Банда, которая здесь обосновалась, выглядела... побито. Буквально. У одного заплывший глаз, у другого перевязанная голова, третий сидел в углу и баюкал сломанную руку. Видимо, вчерашняя перестрелка с конкурентами прошла для них не очень удачно.

Они даже не пытались сопротивляться. Когда Казик выбил дверь, а Леона шагнула внутрь с ножом наголо, самый старший из них — тощий, потрёпанный лис с рваным ухом — просто поднял руки и сказал:

— Бейте. Всё равно уже всё проиграли.

— Мы не конкуренты, — сказала я, выходя из-за спины Казика. — Мы просто ищем одного зверочеловека.

Он поднял на меня мутные глаза.

— Кого?

— Помощник Келана. Зденек. Шрам на левой щеке. Тёмные кошачьи уши. Грязнокровный.

Лис долго молчал. Потом сплюнул на пол.

— Крыса он, а не помощник. Сбежал, как только запахло жареным. Всех кинул.

— Ты его знаешь?

— Знал. — Он поморщился. — Неприметный тип. Всегда с папкой, всегда рядом с Келаном. Не знаю, чем он там занимается. Но все знают: его трогать нельзя. Келан за него глотку рвал.

— Где он?

— Спроси чего полегче. — Лис покачал головой. — Он исчез в тот же день, когда Келана грохнули. Сразу. Даже вещи не собрал. Просто взял папку и ушёл. Больше его никто не видел.

Внутри у меня всё сжалось.

Исчез. Разумеется. Крыса бежит с тонущего корабля первой. А он был самой главной крысой.

— У него было какое-то убежище? — спросила я, стараясь держать голос ровным. — Место, где он мог спрятаться? Не склад, не перевалочная база. Что-то личное.

Лис задумался. Потом кивнул.

— Была одна тема. Он как-то раз обмолвился пьяный. Про усадьбу на отшибе. Говорил, что это не для бизнеса. Что там тихо и никто не найдёт. Я тогда не придал значения. А теперь... — Он пожал плечами. — Может, там и прячется.

— Адрес. — Я вытащила блокнот.

Он продиктовал. Я записала. Потом мы ушли, оставив банду в их разгромленном логове.

На улице я шла молча. Адрес был у меня в руках. Не склад. Не подвал под фабрикой. Поместье на отшибе. То самое, которое не связано с бизнесом, не засвечено в бумагах. То, где можно спрятать кого угодно. Включая двух львов-альбиносов.

А мы потратили столько времени. Столько адресов. Столько трупов. И всё это время они могли быть там.

Перед глазами встала картина: Мария, запертая в очередной камере. Якуб, пытающийся её защитить. Их лица — осунувшиеся, бледные, измученные. И я, идиотка, проверяющая склады и подвалы, пока они, возможно, умирали в этом поместье.

— Мила, — позвал Ян, догоняя меня. — Ты в порядке?

— В порядке, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто думаю.

Он не стал настаивать. Никто не стал. Мы просто шли по улице, и я чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая пустота.

Уныние. Тяжёлое, вязкое. То самое, которое всегда подступает, когда ты понимаешь, что был в шаге от цели — и прошёл мимо.

Мы могли бы найти их раньше. Если бы пошли по другому адресу. Если бы догадались. Если бы не тратили время на...

Леона вдруг оказалась рядом. Я не услышала её шагов — как всегда. Просто в какой-то момент почувствовала её присутствие слева. Она наклонилась, приблизив губы к моему уху, и произнесла — тихо, холодно, без тени жалости:

— Хочешь раскиснуть? Будешь ныть, пока твои львы ещё не спасены?

Я замерла. Её слова хлестнули меня, как пощёчина. Хотелось огрызнуться. Сказать, что я не ною. Что я просто думаю. Что я устала.

Но вместо этого я промолчала. Потому что она была права. Абсолютно.

Я сжала кулаки и зашагала быстрее. Леона, больше не сказав ни слова, пошла рядом. И странное дело — вместе с обидой ушла и пустота. Осталась только холодная, расчётливая ярость. И адрес, зажатый в моей руке.

Мы нашли поместье. То самое. Старый загородный дом, спрятанный за покосившимся забором и заросшим садом. Слишком тихий. Слишком неприметный. Идеальное место, чтобы спрятать кого угодно. Или что угодно.

Охраны было мало. Мы подошли со стороны сада, прячась за голыми деревьями. Казик насчитал четверых. Четверо — это не отряд, не гарнизон, просто кучка наёмников.

Я парализовала первого, едва он вышел на крыльцо. Короткий шёпот — и он рухнул лицом в мёрзлую землю, даже не успев вскрикнуть. Второго снял Казик — один точный удар в затылок камнем, и тот упал на стену, оставляя на кирпичах тёмный след. Третьего и четвёртого взяли в коридоре. Леона метнула нож — вжух, хруст, тело рухнуло на пол, зажимая горло. Последний попытался бежать, но Ян подставил ему подножку, и Казик приложил его прикладом по затылку. Оглушённый, но живой.

Мы затащили его в гостиную и прижали к стене. Казик, всё ещё злой после ранения в форте, приставил ствол к виску и процедил:

— Шевельнёшься — мозги по обоям.

Я шагнула вперёд, схватила наёмника за грудки и рванула вверх, заставляя смотреть мне в глаза.

— Где они?! — заорала я. — Где Мария и Якуб?!

Он не стал отпираться. Даже не пытался. Просто ухмыльнулся — гадко, довольно, как зверочеловек, который знает, что его уже не спасти, но может напоследок сделать больно.

— Мертвы, — сказал он. — Согласно приказу. Я лично проследил.

В ушах зазвенело. Мир на мгновение потерял очертания. Я слышала, как за спиной ахнула Юлия, как Ян издал какой-то сдавленный звук, как Казик выругался сквозь зубы. Но всё это было где-то далеко, за толщей воды.

— Ты лжёшь, — прошептала я. — Ты блефуешь.

— Да? — Он сплюнул кровь на пол. — Тогда пойдём. Покажу.

Я смотрела на него. На его ухмыляющуюся, окровавленную морду. На дрожащие пальцы, которые он пытался сжать в кулаки. На побелевшие костяшки.

Блеф. Он просто боится, что я его прикончу, и несёт чушь.

— Виктория бы никогда не убила такой ценный актив, — сказала я, и мой голос прозвучал почти ровно. — Ты врёшь.

— Проверь сама. — Он сплюнул сгусток крови на ковёр. — За домом. Две свежие могилы.

Это ловушка. Там пусто. Или куклы. Или чужие тела. Он просто тянет время. Хочет, чтобы я сломалась. Хочет, чтобы я совершила ошибку.

— Веди, — сказала я, отпуская его грудки. — Казик, держи его на прицеле. Если попытается бежать — стреляй.

— С удовольствием, — мрачно отозвался Казик.

Мы пошли через дом. Гостиная, кухня, узкий коридор, задняя дверь. Наёмник шёл впереди, спотыкаясь, и мерзкая ухмылка всё ещё кривила его разбитые губы. Я шла за ним и чувствовала, как с каждым шагом внутри что-то сжимается. Холод

Он привёл нас за убежище, туда, где земля была свежей.

Два холмика. Небольших, аккуратных. Как будто кто-то позаботился хоронить ровно. Без крестов, без имён — просто два бугорка земли, присыпанных палой листвой.

Я стояла и смотрела на них.

В голове билась только одна мысль: «Нет. Нет-нет-нет. Это неправда. Это ловушка. Сейчас они выйдут из-за деревьев и скажут, что это была глупая шутка».

Ян и Казик копали молча. Земля была мягкой, податливой. Лопаты вгрызались в неё с влажным, чавкающим звуком.

Прошла минута.

Две.

Пять.

Я считала каждый удар. Наверное, я думала, что если сосчитать до ста, всё закончится. Наваждение рассеется, и я увижу их живыми.

Первой показалась рука. Тонкое запястье. Пальцы были сжаты в кулак — даже после смерти. Тело было изуродовано до неузнаваемости, разложение уже тронуло кожу, но я узнала браслет на хвосте.

Золотой. С выгравированным гербом — львиная голова, стилизованная под корону.

Тот самый, что я видела сотни раз на запястье Марии. Она никогда не снимала его.

Даже в бане. Даже во сне. Даже когда мы бежали через горящий дворец.

Перед глазами поплыло. Я пошатнулась, и Юлия, стоявшая рядом, схватила меня за плечо, не давая упасть.

Потом Казик вытащил второй браслет. Массивный, мужской, с таким же гербом. Якуба. Он был погнут — словно кто-то пытался сорвать его силой, но не смог.

Я стояла и смотрела.

Ян, выронив лопату, отшатнулся и сел прямо в грязь. Его лицо было белым как мел.

Леона отвернулась.

 Юлия прижала ладони к губам, и по её щекам текли слёзы — беззвучно, неостановимо.

Казик матюгнулся — длинно, грязно, отчаянно, — и швырнул лопату в кусты так, что она с треском проломила ветки.

А я не могла отвести взгляд. Я смотрела на эти браслеты, на эту взрытую землю, на эти тонкие белые пальцы, сжатые в кулак, и внутри меня что-то умирало. Медленно, мучительно, как тогда, на колу. Только тогда умирало тело. А сейчас — душа.

— Там ещё кое-что, — сказал наёмник. В его голосе уже не было злобы, только усталость. — В доме. На стене.

Я не помню, как дошла до дома. Не помню, как открыла дверь.

Только холодную шершавую стену в дальней комнате, на которой чем-то острым — может, осколком стекла, может, собственным ногтем — были выцарапаны слова.

«Мила. Не вини себя. Мы любим тебя. Живи. Мария и Якуб».

Я стояла и перечитывала эти строчки.

Раз.

Другой.

Третий.

Буквы расплывались, но не от слёз — слёз не было. Я не могла плакать. Слёзы кончились ещё там, в шахте, когда я впервые поняла, что меня никто не спасёт. Они кончились, когда я лежала на грязном полу чулана и смотрела в потолок. Они кончились, когда меня сажали на кол.

Я разучилась плакать.

Внутри была только пустота. Огромная, бесконечная, как та эфиросфера, куда я попадаю после смерти. Но на этот раз я не умерла. Я была жива. И в этом была самая страшная ирония.

За моей спиной кто-то вошёл. Кажется, Юлия. Или Леона. Они что-то говорили — слова утешения, наверное, или просто молча стояли рядом. Я не слышала. Я смотрела на буквы, выцарапанные на стене, и думала только об одном.

Я опоздала. Я всегда опаздываю. Я не пришла в себя вовремя и убила родителей. Не успела спасти слуг в кладовой. Не успела спасти Юлию до того, как её сломали. И теперь — не успела спасти их. Тех, кто был мне дороже всех. Тех, ради кого я жила.

Бандита мы не убили. Зачем? Смерть была бы для него избавлением. Вместо этого Казик прострелил ему колено и оставил в том же доме, у стены с прощальными словами. Пусть смотрит на них. Пусть помнит.

Я вышла из дома. Остановилась. Посмотрела на небо. Серое, осеннее, равнодушное.

И что теперь? Куда идти? Зачем?

Раньше у меня была цель. Мария и Якуб. Найти их, спасти их, защитить их. Теперь цели не было. Осталась только пустота. И в этой пустоте, где-то очень глубоко, зарождалось что-то другое. Что-то холодное и спокойное. Не ярость. Не жажда мести. Просто понимание.

Я монстр. Я всегда была монстром. Просто притворялась, что могу быть кем-то другим. Что ж. Хватит притворяться.

Я развернулась к группе. Они стояли и смотрели на меня — Юлия с красными от слёз глазами, Леона с непроницаемым лицом, Ян бледный и потерянный, Казик, сжимающий в зубах незажжённую сигару. Они ждали. Ждали, что я скажу. Что я решу.

— Мы закончили здесь, — сказала я. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно. — Уходим.

— Куда? — тихо спросил Ян.

— Куда-нибудь. Всё равно.

Я вышла за ворота. Остальные что-то говорили за спиной — кажется, Юлия звала меня, кажется, Ян пытался догнать. Я не слушала. Ноги сами несли меня по дороге, прочь от свежих могил, прочь от прощальных слов на стене. Я шла и не знала, куда иду. Просто шла.

На обочине стояла лужа. Мутная, подёрнутая рябью от ветра. Я остановилась и заглянула в неё. Отражение дрожало, искажалось, но я всё равно узнала это лицо. Худое. Бледное. С зелёно-голубыми глазами. Под глазами — тёмные круги. На щеке — засохшая кровь.

Я смотрела на неё. На эту девочку, которая когда-то сидела в золотой клетке и мечтала о свободе. Которая выжила в шахте, хотя не должна была. Которая нашла семью — настоящую, свою — и поклялась защищать её ценой собственной жизни.

И которая всё просрала.

Вот она, Мила. Смотри. Смотри на ту, кто убил Марию и Якуба.

Я ведь могла им довериться. Я могла подождать. Виктория всё рассчитала — она сама сказала, что готовит переворот, что Мария и Якуб нужны ей для возвращения на трон. Она не собиралась их убивать. Они были ценным активом. Им бы ничего не угрожало, если бы я не ворвалась в её кабинет, не стала угрожать, не нажала на курок.

Я могла просто ждать. Дать Виктории сделать своё дело, устроить восстание, посадить Марию и Якуба на трон.

Я бы пришла к ним после — без оружия, без угроз. Просто пришла бы и сказала: «Я здесь. Я жива. Я вас люблю». И они бы были живы. Они бы сидели на этом чёртовом троне, и Мария бы ворчала, что корона ей не идёт, а Якуб бы смущённо улыбался и чинил часы в углу. И я была бы с ними.

Но нет. Я выбрала другой путь. Я выбрала месть. Я выбрала контроль. Я решила, что умнее всех, что только я знаю, как правильно, и за это они заплатили. Своими жизнями.

Ты убила их, Мила. Не Виктория. Не Келан. Не тот ублюдок, что выполнил приказ. Ты. Ты сама.

Я стояла и смотрела в лужу. В голове было пусто.

Ни злости, ни боли, ни слёз.

Только тишина. Та самая, знакомая тишина, которая наступает, когда всё уже кончено.

Мне было плевать на то, что остались какие-то бандиты, что Гильдия продолжает существовать, что где-то там есть другие виновные.

Плевать. Пусть живут. Пусть режут друг друга за власть. Это больше не моё дело.

Моё дело кончилось там, на стене, с последними словами Марии. «Живи».

Живи. Она просила меня жить. А я не хочу. Я не хочу жить в мире, где их нет.

Я подумала о том, что могла бы сделать. Вскинуть руки. Прочитать заклинание. Огненный шар — прямо в грудь. И всё закончится. Тишина. Покой.

Но я тут же вспомнила: я бессмертна.

Я умирала уже столько раз, что сбилась со счёта. Меня протыкали мечом, сажали на кол, расстреливали, ломали шею, давили балками. И каждый раз я возвращалась. В этом мире нет для меня покоя. Даже смерть — не выход.

Я не могу умереть. Я даже этого не могу.

Я стояла и смотрела в лужу. Сзади подошли остальные. Я слышала их шаги, их дыхание. Они остановились в нескольких шагах и молчали. Никто не пытался меня утешить. Наверное, они понимали: слов утешения не существует.

Юлия тихо шмыгнула носом и прижала руки к груди. Леона стояла с непроницаемым лицом, но нож в её руке дрожал. Ян шагнул вперёд, словно хотел что-то сделать — обнять, коснуться плеча, — но замер на полпути. Казик просто стоял. Он не закурил. Даже не пытался.

Я перевела взгляд с отражения на них. На этих четверых, которые прошли со мной через ад. Которые верили мне, несмотря ни на что. Они ждали. Ждали, что я скажу им, куда идти дальше. А я не знала. У меня больше не было ответов.

— Мила, — тихо позвала Юлия. В её голосе не было привычного «хи-хи», не было игривости. Только боль. — Маленькая кошечка... пожалуйста... скажи что-нибудь.

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на неё. Потом на остальных.

— Я не знаю, — сказала я. Мой голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Я не знаю, куда идти. Я не знаю, зачем. Я ничего не знаю.

Тишина. Долгая, тяжёлая. А потом Казик шагнул вперёд. Он подошёл ко мне, наклонился и заглянул прямо в глаза. Без дурацкой ухмылки, без привычного пафоса. Просто усталый, грязный, с сигаретой в зубах.

— Нужно... хотя бы похоронить их по-нормальному, — произнес он, глядя в пол. — Не в этой... не в этой грязи. У них должны быть нормальные могилы. С камнями. С именами.

Казик шагнул ко мне, протянул руку. Он что-то говорил — кажется, «Мила, мы всё сделаем», — но я не слышала. Я смотрела на эти браслеты, на эту взрытую землю, и вдруг меня пронзила мысль — яркая, как вспышка молнии, спасительная, как глоток воздуха утопающему.

— Нет, — сказала я. — Нет же. Нет! Они не мертвы! Это всё дурацкая шутка Марии! Она всегда так делала! Она кричала мне в ухо, она сталкивала меня в грязь, она ржала, как ненормальная, когда я падала! Это в её духе! Сейчас они выбегут из-за кустов, и Мария будет смеяться своим дурацким смехом, и Якуб будет краснеть и бормотать: «Прости, Мила, это была её идея, я не хотел»!

Я набросилась на Казика с кулаками. Он был выше, тяжелее, сильнее — но я била его в грудь, в плечи, куда доставала, и слёзы текли по моим щекам, а я их даже не замечала.

— Мы купим дом! — орала я, захлёбываясь. — Дом, где мы будем жить втроём! Я, Мария и Якуб! Они обещали! Мария спрашивала, какая у меня мечта, а я не могла придумать, и она сказала: «Придумай, и мы обязательно исполним»! А я придумала! Я хочу дом! Я хочу жить с ними! Я хочу, чтобы мы были вместе! А они... а они...

Слёзы льются из глаз ручьём, но я их не замечаю. Я же сильная, я же не умею плакать.

Я же бессмертная. Я же всех вас переживу.

Мои жалкие потуги избить Казика были остановлены. Юлия просто присела рядом, обхватила меня руками и прижала к себе — крепко, но не больно. Мои руки оказались прижаты к бокам, и я не могла больше бить, не могла вырываться, не могла ничего. Только кричать.

— Пусти! Пусти меня! Это всё неправда! Вы все врёте! Это не они! Это не могут быть они! Мария! Якуб! Выходите! Хватит уже! Хватит прятаться! Я здесь! Я пришла! Я вас нашла! Выходите же!

Мой голос сорвался на визг, потом на хрип, и я замолчала, тяжело дыша. Тишина вокруг стояла такая, что было слышно, как ветер шуршит палой листвой. Кусты молчали. Никто не выбегал. Никто не смеялся.

— Это не они, — прошептала я уже тише, уткнувшись лицом в плечо Юлии. — Это не могут быть они. У них же даже лиц не видно. Как вы узнали? По браслетам? Браслеты можно подделать. Снять. Украсть. Это всё фальшивка. Розыгрыш. Я знаю Марию. Я знаю её лучше всех. Она любит такие шутки...

Юлия молчала. Только гладила меня по голове — медленно, нежно, не как раньше, не с игривым «хи-хи», а как ребёнка, которого нужно успокоить после кошмара. Её пальцы дрожали.

— Маленькая кошечка~, — прошептала она, и голос её срывался. — Маленькая моя... Я бы тоже хотела... Я бы так хотела, чтобы это была шутка...

— Это она, — глухо произнёс Казик. Он стоял надо мной, потирая ушибленную грудь, но без капли обиды. — Ты же сама понимаешь. Браслеты не подделать. И эти слова на стене... Только Мария могла такое написать. «Живи». Она же тебя всегда так... всегда о тебе...

Он не договорил. Отвернулся. Сжал кулаки.

— Заткнись, Казик, — прошептала я, но без злобы. Просто устало. — Заткнись.

Он заткнулся.

Я ещё долго стояла, прижатая к Юлии, и не могла пошевелиться. Слёзы кончились. Осталась только пустота. И тихий, едва слышный шёпот Юлии, которая гладила меня по голове и говорила что-то — я не разбирала слов, но это было неважно. Важно было только то, что я здесь, а их — нет.

— Пожалуйста, — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь. К Юлии? К небу? К Марии, которая больше не могла меня услышать? — Пожалуйста. Скажите, что это неправда.

Никто не ответил. Только ветер шумел в кронах, да где-то вдалеке прокричала одинокая птица. И мир молчал. Потому что миру было плевать.

Рука Юлии была тёплой. Она вела меня за собой — мягко, но настойчиво, как ведут ребёнка, который ещё не умеет ходить. Или старика, который уже разучился.

Кладбище. Серое небо, голые деревья, ряды могильных камней, уходящие в туман. Могильщики уже вырыли ямы — две аккуратные прямоугольные дыры в мёрзлой земле. Гробовщик привёз два простых деревянных гроба, сколоченных наспех, но добротно. Казик и Ян завернули тела в простыни и опустили их внутрь.

Я смотрела.

Нет. Нет, это всё неправда. Это не они. Это просто куклы. Или чужие тела. Мария и Якуб ещё живы. Они где-то здесь. Они просто спрятались. Сейчас Мария выскочит из-за того дерева, заорёт мне в ухо: «НЕ СПИ, КОШКА!», и засмеётся своим дурацким смехом. А Якуб будет краснеть и бормотать: «Прости, Мила, это была её идея, я не хотел». Сейчас. Вот сейчас. Ну же.

Гробы опустили в ямы. Могильщики взялись за лопаты. Первый ком земли упал на крышку — глухо, тяжело.

Сейчас.

Второй ком. Третий.

Давайте. Вставайте. Уже можно. Шутка затянулась. Это уже не смешно.

Земля сыпалась и сыпалась, а они не вставали. Лежали там, внизу, в этих дурацких гробах, и не шевелились. Якуб всегда был послушным — он бы никогда не стал так долго участвовать в розыгрыше. Он бы уже сто раз извинился и попытался всё исправить. А Мария... Мария любила заходить далеко. Но не настолько же. Не настолько.

Юлия сжала мою руку чуть крепче. Я не ответила. Просто стояла и смотрела, как исчезают под землёй два простых деревянных ящика с телами, которых не могло там быть. Которые не могли быть ими.

Сейчас. Ну давайте же уже. Самое время.

Мы как-то добрались до гостиницы. Как — я не помню. Перед глазами стояла белая пелена, а мир потерял все звуки. Не было ни шума улицы, ни голосов прохожих, ни грохота паромобилей. Только тишина. Глубокая, ватная, как на дне колодца.

Я не шла сама. Юлия вела меня за руку, и её пальцы были единственным, что ещё связывало меня с реальностью.

Она что-то щебетала — кажется, про то, что скоро придём, что нужно отдохнуть, что всё будет хорошо. Слова проходили мимо, не задерживаясь. Я не отвечала. Ноги подкашивались на каждом шагу, и пару раз она едва успевала меня подхватить.

Почему Мария так долго тянет? Это уже не смешно. Пора выходить. Пора уже.

В гостинице было тепло. Пахло деревом и воском. Кто-то снял с меня плащ. Кто-то усадил в кресло. Я сидела и смотрела в одну точку — кажется, на стену, где висела картина с каким-то пасторальным пейзажем. Овцы. Зелёный луг. Голубое небо. Фальшивое, нарисованное небо.

Казик и Ян о чём-то тихо переговаривались в углу. Казик был без сигары — наверное, забыл закурить. Или просто не хотел. Ян держал в руках какую-то бумагу, но не читал её — просто мял край, глядя в пол.

Леона стояла у окна и смотрела на улицу. Её пальцы машинально поглаживали рукоять ножа, но она не точила его. Просто держалась за него, как за спасательный круг. Юлия не отходила от меня ни на шаг. Она сидела рядом, гладила мою руку, поправляла прядь волос, упавшую на лицо, и что-то тихо говорила. Я не разбирала слов.

Они суетятся. Зачем? Какая разница. Они просто закопали тела. Два тела в двух ящиках. Им не понять.

Им не понять, что это не Мария и Якуб. Что это какая-то ошибка. Что мои львы живы. Они просто... просто ещё не пришли. Мария всегда любила драматические паузы. Вот сейчас — сейчас она распахнёт дверь, ворвётся в номер и заорёт: «НЕ СПИ, КОШКА!». И Якуб будет стоять за её спиной, смущённый, и бормотать: «Прости, Мила, это была её идея, я не хотел». И я наору на них. Наору так, как никогда не орала. А потом обниму. И никогда больше не отпущу.

Ну же. Давайте. Я жду.

Дверь не открывалась.

Юлия что-то спросила — я не услышала. Просто продолжала смотреть в стену. На овец. На нарисованное небо. На фальшивое, бесконечно фальшивое небо, которое никогда не было настоящим. Как и всё вокруг.

Я провалялась в кровати до вечера. За окном стемнело, зажглись первые фонари, а я всё лежала, уткнувшись лицом в подушку, и не могла пошевелиться. Мария и Якуб не пришли.

— Почему?.. *хнык* Вы же обещали, что мы будем жить втроём... *хнык* Поженимся...

Юлия сидела рядом. Она что-то говорила — тихо, ласково, — но я не слышала. Её голос доносился как сквозь толстый слой ваты. Отдельные слова пробивались: «маленькая кошечка», «я здесь», «всё пройдёт». Бессмысленные звуки. Пустые.

Зачем мне жить в мире, где их нет?

Мысль была простой и ясной. Она не причиняла боли. Боль была раньше, когда я кричала и била Казика кулаками в грудь. Сейчас боли не было. Только пустота. И в этой пустоте — один-единственный вопрос, который я повторяла снова и снова.

Почему я не могу просто жить счастливо? За что?

Я не просила многого. Не просила власти. Не просила богатства. Я просила дом. Маленький, с яблоневым садом. Комнату наверху, из окна которой виден шпиль Академии. Марию, которая ворчала бы на меня за подгоревшую шарлотку. Якуба, который чинил бы часы в углу и смущённо улыбался, когда Мария целовала его в щёку. Я просила семью. Настоящую. Свою.

И мне её дали. На короткое, ослепительно счастливое мгновение. А потом отняли.

Почему я в конце концов не могу просто умереть вместе с ними?

Это была самая страшная мысль. И самая честная. Я бессмертна. Я не могу умереть. Я воскресала из мёртвых столько раз, что сбилась со счёта. Меня протыкали мечом, сажали на кол, расстреливали, ломали шею, давили балками, жгли, топили — и каждый раз я возвращалась. Это не дар. Это проклятие. Потому что теперь я обречена жить. Жить в мире, где их нет. День за днём. Год за годом. Без них. И я ничего не могу с этим сделать. Даже прекратить это.

Я сжала подушку обеими руками и зарылась в неё лицом. Сил не было даже на крик. Только шёпот, хриплый и сдавленный, прорывался сквозь мокрую ткань:

— Не оставляйте меня... Пожалуйста... Не оставляйте... Я не могу без вас... Я не хочу...

Юлия легла рядом, обняла меня обеими руками и прижала к себе так крепко, что стало трудно дышать. Она больше ничего не говорила. Просто держала. Просто была рядом. Но даже её тепло не могло заполнить ту пустоту, что разверзлась внутри.

За что? Почему? Почему я?

Ответа не было. Только тишина.