Склад у реки в промышленном районе оказался именно таким, каким я его себе представляла. Заброшенным. Мрачным. Кирпичные стены, ржавые ворота, узкие окна под самым потолком. Идеальное место, чтобы прятать краденое. Или краденых.

Охрана обнаружилась у входа — двое. Один дремал, привалившись к косяку, второй лениво пересчитывал парвусы, рассыпанные на ящике.

Скучающие. Не ожидающие нападения. Это было нам на руку.

Я подкралась ближе и прошептала заклинание:

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Тот, что с медяками, замер на полуслове и рухнул лицом в ящик. Монеты со звоном рассыпались по земле. Второй охранник проснулся мгновенно — вскочил, схватился за винтовку, но Казик уже был рядом. Удар прикладом под колено, захват, верёвка на запястьях. Через пять секунд всё было кончено.

— Сиди тихо, и останешься жив, — процедил Казик, затягивая узел. — А теперь поговорим.

Мы затащили связанного внутрь. Склад оказался огромным — что-то среднее между перевалочной базой и барахолкой. Ящики, тюки, бочки. В углу — груда оружия: пневматические винтовки, пистолеты, даже пара сабель. В другом — награбленное добро: ковры, посуда, картины в золочёных рамах.

— Тц. Серьёзно? Они тут антиквариат хранят?

По дальней стене тянулись клетки. Пустые. Кроме одной — сломанной. Прутья были вырваны с корнем, замок сорван. На полу — тёмное пятно. Я замерла, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

— Мила... — Ян тронул меня за плечо. — Это может быть для кого угодно. Тут много клеток.

— Знаю, — ответила я, не отрывая взгляда от пятна. — Просто... знаю.

Я заставила себя отвернуться.

Не сейчас. Нет времени на истерики. Сначала — допрос.

Связанный охранник сидел на полу, привалившись спиной к стене. Его лицо было бледным, по лбу стекал пот. Грязнокровный лис с тусклыми ушами и затравленным взглядом. Не солдат. Не фанатик. Просто наёмник, которому не платили достаточно, чтобы умирать за Гильдию.

Я присела перед ним на корточки.

Я присела перед ним на корточки. Он дёрнулся, вжимаясь спиной в стену, и его глаза — мутные, затравленные — заметались между мной и Казиком, который нависал сзади с винтовкой наперевес

— Имя? — спросила я без предисловий.

— Янек... — выдавил он. — Янек, госпожа. Пожалуйста, не убивайте. У меня семья. Я просто сторож. Я ничего не...

— Заткнись. — Мой голос прозвучал спокойно, почти лениво. — Я задаю вопросы — ты отвечаешь. Понял?

Он судорожно закивал.

— На кого ты работал?

— На Келана. То есть... работал. — Он запнулся. — Я слышал, его убили. Говорят, форт разнесли. Это... это правда?

Казик за моей спиной выразительно щёлкнул затвором. Янек сжался.

— Правда, — сказала я ровно. — Следующий вопрос. Кто теперь главный?

Он моргнул, будто вопрос поставил его в тупик.

— Никто. — Он пожал плечами, насколько позволяли верёвки. — То есть... не знаю. Гильдия — это не армия, госпожа. У нас нет генерала. Есть банды. Каждая сама по себе...

Тц. Значит, я была права. Гильдия — это не монолит. Это скорее лоскутное одеяло из враждующих шаек, которое держалось только на деньгах и страхе перед Викторией. Убери верхушку — и всё развалится.

— Кто такие «мы»? — уточнила я. — Твоя банда. Чем вы занимаетесь?

— Склады, госпожа. Охрана. Перевозки. Келан нас нанимал. Мы не воруем, мы просто... сторожим.

— А остальные? — Я подалась вперёд. — Кто контролирует порт? Рынок? Игорные дома?

Янек облизал губы.

— Порт — это банда Борова. Рынок — зверолюди Йоги. Игорные дома — за лисами, бандой Султана. Они все между собой грызутся. Келан их еле сдерживал. А Виктория...

— Что — Виктория?

— Она была сверху. Типа... третейский судья. Она решала споры, чтобы войны не началось. И взятки давала, чтобы власти не лезли. Её уважали. Не как вожака, а как... ну, как судью.

Хах. Вот, значит, как. Виктория строила из себя королеву преступного мира, а на деле была просто главным бюрократом. Собирала дань, мазала мёдом нужные рыла и следила, чтобы её вассалы не перегрызли друг другу глотки. Не так уж это и отличается от того, чем она занималась при дворе. Те же взятки, те же интриги. Просто декорации сменились.

— Значит, без неё начнётся драка за власть, — сказала я вслух.

— Уже началась, госпожа. — Янек криво усмехнулся. — Как только весть о смерти Келана разнеслась, все зашевелились.

— И что делает эта Виктории?

— В смысле? — Он посмотрел на меня с искренним недоумением. — Она же умерла.

— Вот как? Умерла? — Мой голос прозвучал глухо, почти чуждо.

— Ну... её же вчера убили. В особняке. Говорят, какие-то налётчики ворвались и застрелили. — Он посмотрел на меня и, кажется, вообще ничего толком не знал.

Я не ответила. Внутри у меня всё сжалось в холодный, тугой ком. Он говорил о смерти Виктории так, будто новость уже разлетелась по городу. Но он не знал, что это мы.

Значит, новости дошли. Охрана особняка выжила, выбралась из огня и рассказала. И теперь весь город знает, что Виктория мертва.

Но если он, простой сторож, уже в курсе... значит, и те, кто держит Марию и Якуба, тоже знают.

Значит, если приказ существовал, он уже мог быть исполнен.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Но заставила себя дышать.

— Про альбиносов, — продолжила я, и мой голос прозвучал почти ровно. — Здесь держали двух беловолосых. Девушка и парень.

— Да, госпожа. — Янек кивнул, радуясь смене темы. — Их привезли дня три назад. В клетке сидели. Но недолго. Их быстро увезли.

— Куда?

Он замялся. Отвёл взгляд. Я видела, как на его виске запульсировала жилка. Он боялся. Не меня, а кого-то другого.

— Келан... — начал он и осёкся.

— Келан мёртв, — напомнила я. — Тебе некого бояться. Кроме меня.

— Их переправляли по особому каналу, — выпалил он. — Келан занимался только крупными партиями, а для таких, как эти двое, был отдельный зверочеловек. Личный помощник. Он забирал «особые грузы» и увозил. Куда — я не знаю. Келан не докладывал.

— Имя помощника. — Я вытащила из кармана блокнот и огрызок карандаша. — И внешность. Всё, что знаешь.

— Зденек. Он назвался Зденеком. Но это, скорее всего, ненастоящее имя. — Янек говорил быстро, словно боялся, что я передумаю и пристрелю его прямо здесь. — Молодой. Лет двадцать пять. Шрам на левой щеке — вот здесь, — он провёл пальцем от скулы к подбородку. — Походка быстрая, нервная. Кошачьи уши, тёмные, почти чёрные. Глаза зелёные. Грязнокровный.

Я записывала. Шрам на левой щеке. Тёмные уши. Грязнокровный кот. Зденек. Или как там его на самом деле зовут.

— Где его можно найти?

— Не знаю. Он всегда сам приходил. Появлялся, забирал груз и исчезал. Мог не показываться неделями. Я простой сторож, госпожа, меня в такие дела не посвящали.

Тц. Ищейка Келана. Личный курьер для «особых поручений». Если он перевозил Марию и Якуба, то он — единственная ниточка, которая у нас осталась. И он исчез. Разумеется. Как только запахло жареным — смылся. Наверняка знает, куда доставил львов. Или, что хуже, уже продал их кому-то ещё.

— У тебя есть адреса? — спросила я, захлопывая блокнот. — Склады, перевалочные базы, явочные квартиры — всё, что было связано с Келаном и его перевозками.

— Есть адреса, — Янек кивнул. — Я могу показать на карте. Только... — Он запнулся. — Их много. Келан владел недвижимостью по всему городу. Я знаю только те, где сам работал.

— Показывай.

Мы разложили карту Кракова — ту самую, что забрали из бумаг Виктории. Янек, всё ещё связанный, тыкал пальцем в точки на карте и бормотал адреса. Я записывала. Четыре склада в промышленном районе. Два — на окраине, у железной дороги. Один — в подвале старой кожевенной фабрики. Ещё несколько квартир в центре, которые использовались как перевалочные базы.

— Всё? — спросила я, когда он замолчал.

— Всё, что знаю. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Госпожа... вы же меня не убьёте?

Я выпрямилась.

— Нет. Развяжите его.

Казик недовольно хмыкнул, но спорить не стал. Полоснул ножом по верёвкам. Янек вскочил, разминая затёкшие запястья, и попятился к выходу.

— Если ещё раз попадёшься мне на пути... — начала я.

— Не попадусь! — выпалил он и бросился к двери. Через секунду его шаги затихли.

Я стояла над картой и смотрела на россыпь адресов. Их было много. Слишком много. И у нас не было времени проверять каждый.

— Что думаешь? — спросила Леона, подходя ближе.

— Думаю, что Зденек — ключ, — ответила я. — Он единственный, кто знает, куда увезли Марию и Якуба. Келан мёртв. Виктория мертва. Остался только он.

— Значит, найдём его, — сказала Леона просто, будто это было очевидно.

Я криво усмехнулась.

— Да. Найдём. У нас теперь полно адресов — может, на одном из них он прячется. А если нет... — Я сложила карту и убрала в сумку. — Значит, будем искать по-другому.

За спиной послышался голос Юлии, мягкий и чуть насмешливый:

— Моя маленькая кошечка снова строит планы~.

— Твоя маленькая кошечка, — отозвалась я, не оборачиваясь, — пытается не сдохнуть и спасти семью. Ты со мной?

— До конца~.

Я кивнула и направилась к выходу. В голове уже складывался следующий шаг. Мы шли по горящим следам. И пока они не остыли — мы будем идти.

Мы зашли в первое попавшееся кафе — не «Гранд-Краков», конечно, а так, забегаловка для студентов и мастеровых. Дешёвые деревянные столы, запах жареного лука и кислого пива, официантка с уставшим лицом. Но кормили здесь прилично, и цены не кусались.

Только мы сделали заказ, как с улицы донёсся шум. Крики. Топот. Звон разбитого стекла.

Я обернулась к окну. Толпа — человек десять, может, больше — волокла по мостовой какого-то парня. Молодой, тощий, с разбитым в кровь лицом. Он даже не сопротивлялся — просто висел на руках у двух здоровенных мужиков и что-то бормотал разбитыми губами.

— Ворюга! — крикнула какая-то женщина из толпы и плюнула ему в спину.

— Гильдейская мразь! Давно пора вас всех перевешать!

— Попался, гад! Теперь не отвертишься!

Подоспели полицейские. Воришку скрутили, заломили руки, поволокли в участок. Толпа аплодировала. Люди хлопали друг друга по плечам, смеялись. Маленький праздник справедливости.

Хах. Они радуются. Искренне. Не потому, что этот парень что-то у них украл. Просто потому, что он — из Гильдии. А Гильдия — это зло. Абсолютное. Неважно, кто ты: карманник, контрабандист или просто сторож на складе. Ты — враг.

Я отвернулась и уткнулась в тарелку.

— Добрый день, — пропела Юлия официантке, делая заказ за всех. — Нам, пожалуйста, три супа, хлеб, чай и... что у вас сегодня сладкое~?

— Пирог с яблоками, — буркнула официантка, не поднимая глаз от блокнота.

— Чудесно. Тогда ещё пирог~.

Мы поели молча.

Толпа за окном рассосалась, полицейские уволокли воришку в участок, и улица снова стала просто улицей. Обычной, серой, равнодушной. Казик, против обыкновения, не болтал — просто хлебал суп, сосредоточенно глядя в тарелку. Ян ковырял ложкой, явно без аппетита. Юлия задумчиво смотрела в окно. Леона не ела. Она сидела, подперев щёку рукой, и задумчиво водила пальцем по краю кружки.

— Ты чего? — спросила я, отрываясь от супа.

Она вздохнула. Не холодно, не раздражённо — как-то устало и почти печально.

— Жаль, что мы Викторию убили.

Я чуть не подавилась хлебом.

— А?!

— Ну, — она пожала плечами, — теперь всё. Не получу я свой дом. А я так мечтала.

Тц. Ну конечно. Леона осталась без гонорара. А я-то, дура, подумала, что она о чём-то высоком.

— Ты серьёзно? — Я уставилась на неё. — Мы её грохнули, а ты переживаешь о деньгах?

— Я практичная, — ответила она с невозмутимым лицом. — У вас, может, идейные мотивы, а мне нужно на что-то жить.

Я хотела ответить что-то едкое, но осадила себя. Она была права. Ей обещали деньги. Ей нужен был дом. Она ввязалась в это дело не ради спасения моих львов — у неё своих проблем хватало. И теперь её шанс на спокойную жизнь только что испарился вместе с дымом над особняком Виктории.

Я молча отломила кусок хлеба и протянула ей.

— Держи. Это не дом, но хоть что-то.

Она посмотрела на хлеб, потом на меня. В её глазах промелькнуло что-то похожее на усталую благодарность. Она взяла.

— Спасибо.

Я отпила чай и задумалась.

Дом. У меня когда-то был дом. Особняк на окраине Кракова. Яблоневый сад. Библиотека отца. Мамины духи в коридоре. Комната на втором этаже, из окна которой был виден шпиль Академии. Я смотрела на него каждый день и мечтала выбраться наружу.

А когда выбралась — попала в ад…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Хватит.

— Знаешь что, — сказала я, глядя на Леону, — спасём Марию и Якуба — и тогда на деньги Келана я куплю нам всем большой дом.

Леона приподняла бровку.

— Нам?

— Нам. — Я начала загибать пальцы. — Мне. Марии. Якубу. Тебе. Юлии. Яну. Казику.

— Погоди, — Казик, который до этого уныло ковырял ложкой в супе, вдруг ожил. — Ты серьёзно? У меня будет своя комната?

— Будет, — кивнула я. — Если перестанешь играть в карты.

— Я почти перестал! — Он возмущённо прижал руку к груди. — Это было всего пару раз!

— Тебя зовут как сокращение от слова «казино», — мрачно напомнил Ян.

— Это не моя вина!

Леона фыркнула. Юлия тихо рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. Ян вздохнул и покачал головой.

— А я? — вдруг спросила Леона, и её голос прозвучал почти... неуверенно? — Ты серьёзно? Я буду жить с вами?

— Конечно. — Я посмотрела ей в глаза. — Ты часть стаи. А стая держится вместе.

Она долго молчала. Потом её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке — первой, которую я видела за всё время.

— Спасибо, — тихо сказала она и отвернулась к окну.

Юлия, сидевшая рядом, отставила кружку и прижала руки к груди.

— Это так мило~, — проворковала она, и в её голосе дрожали слёзы. — Моя маленькая кошечка предлагает мне жить с ней~. У меня будет свой дом~.

— Привыкай, — сказала я, не глядя на неё. — Мы теперь семья.

— Семья, — повторил Ян, словно пробуя слово на вкус. А потом его губы растянулись в той самой, глуповато-счастливой улыбке.

— Не распускай нюни, — буркнул Казик, но его голос тоже дрогнул. — Мы вообще-то в кафе. Тут зверолюди.

Я обвела взглядом их лица. Юлия, прижимающая руки к груди. Леона, всё ещё прячущая улыбку. Ян, пытающийся незаметно вытереть глаза. Казик, изо всех сил делающий вид, что он тут самый крутой и его вообще не проняло.

Хах. Вот она, моя стая. Сборище идиотов, мечтателей и убийц.

— Дом, — сказала я, помешивая ложкой остывший чай, — он принадлежал моему отцу. До того, как Амалия продала его и сбежала. Я не знаю, кто там теперь живёт. Но я его выкуплю. Чего бы это ни стоило.

— Даже если придётся убить новых владельцев? — уточнил Казик.

— Даже если придётся убить новых владельцев.

Он хмыкнул.

— Отличный план. Мне нравится.

Мы вышли из кафе и пошли по Кракову, и чем дальше, тем тревожнее становилось на душе. Из-за самого города. Что-то висело в воздухе, что-то, что я не могла уловить ушами, но чувствовала каждой клеткой. Как тогда, во дворце, перед самым началом резни, когда всё вдруг замерло на одно короткое мгновение, прежде чем взорваться хаосом.

Где-то громыхнуло. Потом ещё раз. Потом застрочили частые, резкие хлопки — пневматические винтовки, и били они не в учебном тире. Загрохотали сапоги. Закричали. Я вжалась в стену ближайшего дома и выглянула за угол.

Улица превратилась в поле боя. Две группы зверолюдей, пятнадцать, может, двадцать зверочеловек — яростно палили друг в друга из-за перевёрнутых телег и ящиков. Одни с красными повязками на рукавах, другие без опознавательных знаков, но по тому, как слаженно они двигались, было ясно — профи. Банды.

— В подворотню, быстро! — рявкнула я, дёргая Юлию за руку.

Мы втиснулись в узкий, вонючий проулок между двумя домами, прижались к стене. Казик выругался, зажимая раненый бок. Ян прикрыл собой Леону, хотя та уже выхватила нож и была готова резать любого, кто сунется. Снаружи грохотало. Крики, выстрелы, звон разбитого стекла. Потом раздался особенно громкий, торжествующий вопль, и стрельба начала стихать.

Я осторожно выглянула.

Один из лидеров банд — молодой, наглый лис с красной повязкой на рукаве — стоял над телом противника и добивал его выстрелом в голову. Хлопок — и тело дёрнулось в последний раз. Лис поднял окровавленную винтовку над головой и заорал на всю улицу:

— Виктории больше нет! Теперь здесь моя власть! Слышите, вы, шакалы?! Здесь отныне территория Шрама! Кто не с нами — ляжет рядом с этими!

Банда взревела — одобрительно, жадно.

Хах. Вот и всё. Обезглавленная Гильдия рвёт сама себя. Не прошло и суток.

Внутри у меня разлилось странное, горькое удовлетворение. Да, эти ублюдки грызутся. Да, они заняты. Это даёт нам фору. Но с другой стороны — любая из этих банд может решить, что мы конкуренты и представляем угрозу.

И тогда они расстреляют нас без предупреждения.

Не успела я додумать эту мысль, как с другого конца улицы донеслись резкие, пронзительные свистки. Топот. Крики. И на мостовую, сверкая касками, высыпала полиция. Много полиции. Целая облава.

— Всем стоять! Бросай оружие! — заревел мегафон.

Бандиты, только что праздновавшие победу, заметались. Кто-то бросился бежать, кто-то попытался отстреливаться, но полицейские действовали жёстко и быстро. Хватали всех подряд. Тех, кто сопротивлялся, били прикладами и дубинками, вязали. Улица за несколько минут превратилась в полицейский кордон.

И тут один из них заметил нас. Здоровенный, с бычьими ушами, с дубинкой наголо, он рявкнул:

— А эти что тут делают?! Стоять! Всем стоять! Руки за голову!

Мы, разумеется, не успели улизнуть. Нас выволокли из подворотни, как котят за шкирку, и потащили к чёрному полицейскому фургону. Скрутили руки. Затолкали внутрь вместе с парой оглушённых бандитов. Хлопнула дверь, и мир сузился до размеров тёмного, вонючего железного ящика.

В участке было ещё хуже. Шум, гам, крики. Раненых бандитов волокли в лазарет, здоровых — в камеры. Нас выстроили у стены и принялись обыскивать. Я молилась всем богам, чтобы эти олухи не нашли ничего лишнего. Бумаги из кабинета Виктории я, слава Творцу, оставила в гостинице. С собой — только карта. Золото и драгоценности — там же.

Оружия при нас не было. Вообще. Всё что можно, мы сдали в гостиннице, и назад не забирали, чтобы ходить налегке. У нас была только та мелочь, что лежала в карманах: несколько парвусов у Казика, расчёска Юлии, да нож Леоны. Нож, разумеется, изъяли. Леона посмотрела на полицейского, который его конфисковал, с таким выражением, что тот на мгновение побледнел и отошёл на шаг.

— Так, — к нам подошёл офицер — немолодой волк с проседью в шерсти на ушах и уставшим, ничего не выражающим лицом. Он оглядел нас по очереди. — Кто такие? Почему в зоне облавы?

Юлия выступила вперёд. Она двигалась мягко, грациозно, всем своим видом излучая безобидность и лёгкую растерянность иностранки.

— Ох, господин офицер, простите нас, пожалуйста~. Мы просто туристы. Приехали из провинции, хотели посмотреть Академию. Заблудились. А тут вдруг стрельба, крики... Мы так испугались~.

Офицер посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на меня. Я стояла, опустив глаза, всем своим видом изображая несчастную, перепуганную девочку. Труднее всего было убрать с лица это выражение злобного цинизма, которое намертво прикипело к нему за последние дни. Но я справилась. Казик, к его чести, тоже молчал. Ян вообще выглядел так, будто сейчас грохнется в обморок. Леона... Леона просто смотрела сквозь полицейского, и этого, как ни странно, оказалось достаточно.

Офицер вздохнул и потёр переносицу.

— Туристы, значит. В центре бандитской перестрелки. Ну-ну. Документы есть?

— Увы, господин офицер, всё украли, — Юлия развела руками с самым несчастным видом. — На вокзале. Только кошелёк и успели спасти~.

Он хмыкнул, ещё раз оглядел нас и вдруг махнул рукой.

— Ладно. Проваливайте. И чтобы я вас больше в этом районе не видел.

Хах. Сработало. Мы просто кучка туристов.

Нас вытолкали из участка. Мы вышли на крыльцо, и я глубоко вдохнула холодный вечерний воздух. Внутри дрожало от осознания, на каком тонком волоске мы только что висели. Если бы при нас нашли бумаги Виктории. Или золото. Или оружие. Или если бы нас опознали как группу, связанную с Гильдией, а уж тем более — с убийством её главы... нас бы растерзали на месте. Без суда. Без следствия. Просто забили бы дубинками в подвале и сбросили тела в реку.

Мы молча дошли до отеля. Молча поднялись в номер. И только когда дверь за нами закрылась, Казик рухнул в кресло и выдохнул:

— Ну и денёк. Сначала склад, потом бандитские разборки, потом полиция. Я, кажется, поседел. Проверьте?

— Тебе полезно, — буркнула Леона. Она присела на край дивана и принялась машинально точить нож — тот самый, который у неё отобрали и, видимо, тут же выудили обратно. Я и не спрашивала как.

Юлия подошла ко мне. Её глаза были серьёзными, без обычной игривости.

— Маленькая кошечка~. Ты видела то же, что и я. Гильдия разваливается. Банды грызутся за власть. Полиция лютует. Город скоро превратится в зону боевых действий. И тогда... тогда найти твоих львов будет ещё сложнее.

— Или проще, — ответила я, глядя в окно, за которым уже темнело. — Потому что пока они грызутся, на нас меньше внимания. Мы можем проскользнуть. Надо продолжать поиски, пока не найдём.

— Нам нужно оружие, — сказал Казик. — Если опять попадём в переделку, а у нас даже ножа не будет — всё, конец.

— Мы больше не попадём в переделку. — Я обвела их взглядом. — Мы больше не лезем в драки. Наша задача — не воевать с бандами. Наша задача — найти Зденека. Он — единственная ниточка к Марии и Якубу. И пока эти идиоты режут друг друга, он, скорее всего, прячется. Нам нужно найти его раньше, чем это сделают они.

— А потом? — спросил Ян.

— А потом я выбью из него всё, что он знает. Адрес. Имя. Явку. Любую мелочь. И мы пойдём туда. И вытащим моих львов.

— А если он ничего не знает?

Я помолчала.

— Значит, будем искать по-другому. Но пока он — наша лучшая зацепка. Так что завтра с утра — идём по его следу. И плевать, что город сходит с ума. Мы уже проходили через ад. Этот ад — просто ещё один.

Я села на краю кровати, скинув обувь и поджав ноги. Юлия хлопотала рядом: принесла чай, поправила подушку, укутала меня в плед. Её пальцы привычно нашли моё ухо, начали его поглаживать — мягко, почти невесомо.

По правде говоря... я не против. Правда. Я не буду отказываться от заботы Юлии.

Есть принципиальная разница между ней и моей матерью. Ирина была извращенкой по-настоящему. Она лапала свою дочь и Амалию.

Я до сих пор помню эти мерзкие, навязчивые прикосновения — её пальцы на моей груди, её губы на моей щеке, её дыхание, от которого хотелось блевать. Наверняка она зашла куда страшнее с Амалией. Должна же быть причина, по которой тётя настолько возненавидела всю мою семью, что просто выкинула меня, как ненужную вещь.

Если посмотреть со стороны... мои родители были даже страшнее того жирного урода пана Кресовского. Тот хотя бы не притворялся. А эти двое улыбались, гладили по голове и говорили «мы тебя любим».

Юлия же лишь отдалённо притворяется извращенкой. Да, она липнет к моим ушам и хвосту, и нажимает на точку за ухом. Да, она ведёт себя чуть-чуть странно. Но не более. Она знает меру, и она ни за что мне не навредит. Она даже сейчас следит за своим «уставом», хоть и сбежала из монастыря.

Она просто... такая. Заботливая. По-настоящему добрая.

Интересно, как она меня воспринимает? Как дочь? Я ведь даже не знаю, сколько ей лет. Выглядит она молодо — лет восемнадцать, может, двадцать. Но кролики вообще выглядят моложе, чем есть…

Думаем логически. Она говорила в шутку что якобы родила меня в тринадцать лет. Мне одиннадцать. Значит… Юлии — 24?

Я посмотрела на Юлию — на её уставшее, но всё ещё красивое лицо, на синяки, которые ещё не до конца сошли, на пальцы, которые всё ещё чуть подрагивали, когда она держала ложку. Она прошла через ад. Через карцер, через избиения, через предательство матери. И всё ещё здесь. Всё ещё заботится обо мне. Всё ещё называет меня «маленькой кошечкой».

— Юлия... — позвала я тихо.

— М-м-м~? — Она подняла глаза, не переставая поглаживать моё ухо.

— Ты говорила, что удочеришь меня. Помнишь?

— Хи-хи~, конечно помню. — Её улыбка стала чуть шире. — А ты что, правда хочешь, чтобы я стала твоей мамочкой~?

Я посмотрела ей в глаза. Спокойно. Серьёзно. Без обычного сарказма.

И она вдруг замерла. Её улыбка дрогнула и исчезла, сменившись растерянностью. Как будто она ожидала чего угодно — шутки, отговорки, привычного «отстань, Юлия», — но не этого.

— Я не знаю, — сказала я. — Я... я спасу Марию и Якуба. Я обязательно их спасу. Но что дальше? Что будет со мной, когда они вернутся? Я не смогу вечно жить прошлым.

Она молчала. Просто смотрела на меня, и её единственный здоровый глаз блестел в полумраке.

— Ты спрашиваешь, кем ты будешь, когда спасёшь их~? — произнесла она наконец, и голос её был не игривым, а задумчивым. — Ты будешь собой, маленькая кошечка. А кем ты захочешь быть для меня... — Она чуть наклонила голову набок. — Это решишь ты сама. Дочерью. Подругой. Кем угодно. Я не буду заставлять тебя называть меня мамой~.

Я смотрела на неё. В груди что-то медленно, болезненно разжималось.

— ...Спасибо.

— Хи-хи~. Не за что. — Она снова начала гладить моё ухо. — Просто знай: что бы ни случилось, у тебя есть я. У тебя есть Леона. У тебя есть Казик и Ян. У тебя есть Мария и Якуб, и ты их спасёшь. Мы — твоя стая. И стая не бросает своих. А теперь закрой глаза и отдохни. Завтра трудный день~.

— Юлия...

— М-м-м~?

— Спасибо.

Она тихо рассмеялась и прижала меня к себе. Тепло. Мягко. Спокойно.

Хах. Кажется, у меня только что появилась мама. Настоящая. Не та, что лапала и пугала. А та, что кормит с ложечки и называет кошечкой. И, кажется, меня это устраивает.

— А теперь, маленькая кошечка~, — она вдруг встрепенулась и хлопнула в ладоши, — пойдём ужинать. С десертом. Ты заслужила. И не вздумай спорить~.

Ужин и правда был шикарный. Гостиница «Гранд-Краков» определённо отрабатывала все свои пять звёзд — запечённая утка с яблоками, картофельное пюре с маслом, салат из свежих овощей, графин клюквенного морса и целая тарелка крошечных пирожных с кремом на десерт. Мы расселись за столом в гостиной нашего представительского номера, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звоном приборов и довольным сопением Казика.

Юлия, разумеется, по традиции нянчилась со мной. Я сидела у неё на коленях, прижатая спиной к её груди, и она методично, ложку за ложкой, отправляла утку мне в рот, перемежая это поглаживаниями по голове и какими-то совершенно бессмысленными, но уютными воркованиями:

— Вот умница, маленькая кошечка~. Ещё кусочек. И вот этот, с корочкой~. Ты сегодня так много сделала, тебе нужно подкрепиться~.

Её пальцы скользнули к моему уху, нашли ту самую точку и нажали — привычно, мягко. По телу разлилась тёплая, расслабляющая волна, плечи опустились, мышцы обмякли.

Хах. Когда-то я бесилась от этого. А теперь наоборот хочу. Это приятно. И делается с заботой. Главное — не слишком расслабляться. А то наделаю лужу прямо на коленях у Юлии. Будет неловко.

Со стороны это, наверное, выглядело комично. «Вожак стаи», командир, убийца Виктории и гроза работорговцев сидит, прижатая к груди бывшей настоятельницы, и открывает рот, как птенец, пока её реплики перебиваются ложками с едой.

— Завтра идём по следующему адресу, — говорила я с набитым ртом. — Та квартира...

— Открой ротик~.

— ...квартира, которую Янек...

— Жуй, маленькая кошечка~.

— ...которую Янек отметил как перевалочный. Если Зденек прячется где-то...

— Ещё ложечку~.

— ...если Зденек прячется, то логичнее всего искать его там. Леона, ты что думаешь?

Леона, сидевшая напротив и методично нарезавшая утку на идеально ровные кусочки, подняла глаза.

— Думаю, что ты сейчас похожа на хомяка с набитыми щеками. Это снижает твой авторитет.

Я поперхнулась. Юлия тихо хихикнула и вытерла мне рот салфеткой.

— Авторитет не в щеках, — прошамкала я, прожевав. — Авторитет в решениях. А решение такое: завтра идём туда.

— Принято, — кивнула Леона.

Ян, сидевший рядом с ней, осторожно, почти робко пододвинул к ней тарелку с пирожными.

— Ты почти не ела утку. Попробуй пирожные. Они вкусные. Наверное.

Леона посмотрела на тарелку. Потом на Яна. Потом снова на тарелку. И взяла одно.

— Спасибо.

Ян просиял так, будто ему только что вручили медаль. Казик, сидевший в углу дивана с бокалом вина, хмыкнул.

— Наш волчонок делает успехи. Ещё пара лет — и он, может быть, даже осмелится взять её за руку.

— Заткнись, — беззлобно буркнул Ян, но его уши предательски задрожали.

И тут я заметила, что Казик какой-то... не такой. Он не встревал в разговор с дурацкими шутками, не пытался стащить лишнее пирожное, не хвастался карточными подвигами. Просто сидел, вертел в пальцах бокал и смотрел куда-то в стену. На дне бокала плескались остатки вина, и он допил их одним глотком.

— Казик? — позвала я, отвлекаясь от очередной ложки, которую Юлия подносила к моему рту. — Ты чего?

Он вздрогнул, будто очнулся ото сна.

— А? Нет, ничего. Всё нормально.

— Ты весь вечер молчишь. Это ненормально. Обычно ты болтаешь без умолку.

— Может, я просто устал.

— Может, — согласилась я. — А может, ты опять проиграл чьи-то деньги. Чьи на этот раз?

— Ничьи. — Он отставил бокал и потёр переносицу. Потом вдруг усмехнулся — криво, без обычного задора. — Дом, это, конечно, хорошо. Свой дом... Эх. Была не была. Мила, ты можешь кое-что для меня сделать?

Я насторожилась. Казик редко просил «кое-что сделать». Обычно это означало «одолжи денег, я всё верну, честное слово».

— Мне одиннадцать, — напомнила я на всякий случай.

— Я серьёзно. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было обычного дурачества. — Мне нужна помощь. Ну, то есть не нужна... Короче, если у нас потом будет свободная минутка, мы можем снова съездить в Варшаву?

Я замерла. Варшава. Дворец. Переворот. Тронный зал, залитый кровью. Мария с винтовкой, стреляющая в собственную мать. Мы бежали оттуда, как крысы с тонущего корабля.

— Мы всё ещё в розыске, — сказала я. — Особенно Мария и Якуб.

— ...Да. — Он опустил глаза и уставился в пустой бокал. — Да, ты права.

Я смотрела на него. На его сгорбленные плечи. На пальцы, нервно постукивающие по столу. На то, как он старательно избегал моего взгляда.

— Зачем тебе в Варшаву? — спросила я тихо.

Он долго молчал. Потом налил себе ещё вина — уже третий бокал за вечер, — сделал глоток и усмехнулся.

— Там кое-кто остался. Кое-кто, перед кем я виноват. — Он покрутил бокал в пальцах. — Но... Если мы и правда строим дом для всех, то... может, когда-нибудь.

Он осёкся и махнул рукой. Не договорил. Да и не нужно было. Я и так поняла.

Изабелла. Та самая, о которой он упомянул в лесу.

— Мы не можем сейчас в Варшаву, — сказала я. — Но это не значит, что не сможем потом.

Казик поднял на меня глаза. Долго смотрел, словно пытался понять, серьёзно ли я. Он молча кивнул и уткнулся в бокал.

Юлия, всё это время молча гладившая меня по голове, наклонилась к моему уху и прошептала:

— Ты удивительный лидер, маленькая кошечка~. Даже когда сидишь у меня на коленях и не можешь дотянуться до стола~.

— Заткнись, — буркнула я без злобы и открыла рот для очередной ложки.

Ночь опустилась на гостиницу сразу, без сумерек. Все разбрелись по комнатам. Казик с Яном устроились в гостиной на диване: Казик, выпивший лишнего, отключился почти мгновенно, и теперь оттуда доносился его мерный, раскатистый храп. Ян ещё долго ворочался, вздыхал, но потом затих.

Юлия уснула сразу, стоило ей только лечь. Она прижала меня крепко-крепко, как подушку. Её дыхание стало ровным и глубоким, и я, выбираясь из-под одеяла, старалась не потревожить её. Вышло очень трудно, потому что даже во сне она держится за меня изо всех сил.

Приятно. Но жарко.

Сна не было. Вообще. Я лежала, смотрела в тёмный потолок и прокручивала в голове адреса, имена, явки. Зденек. Шрам на левой щеке. Склад в порту. Помощник Келана. Единственная ниточка, которая могла привести меня к Марии и Якубу.

Тц. Бесполезно. Ворочаться до утра, считать трещины на потолке и гонять по кругу одни и те же мысли. Хоть бы толку от этого было.

Я накинула плед и вышла в гостиную, надеясь, что смена обстановки поможет. Может, чаю выпить. Или просто посидеть у окна, глядя на ночной Краков.

Леона сидела на широком подоконнике, подобрав ноги, и смотрела в темноту за стеклом. В одной руке — нож, в другой — кружка чая. Сёрбание чая было единственным звуком в комнате, не считая храпа Казика. Она не обернулась, когда я вошла. Просто сказала, не поворачивая головы:

— Тоже не спится? Чайник ещё горячий. Кружка на столе.

— Спасибо.

Я молча налила себе чаю, села в кресло напротив окна, закуталась в плед и стала смотреть на неё. На её тонкие пальцы, уверенно держащие рукоять. На узкое лезвие, блестевшее в лунном свете. На её лицо — спокойное, почти безмятежное, но с той особой, застывшей где-то в уголках губ горечью.

Нож. Всегда этот нож. Она точит его каждую свободную минуту. Как будто он — единственное, что у неё осталось.

— Почему ты всегда его точишь? — спросила я.

Она не ответила. Только пальцы на мгновение замерли, а потом снова задвигались — вжух, вжух, вжух.

— Я знаю, что это подарок Юлии, — сказала я. — Ещё из детства. Ты говорила.

— Говорила.

— И ты сказала, что не можешь его выбросить. И не можешь на него смотреть.

— Ты всегда лезешь не в своё дело. — Она наконец подняла на меня глаза. Без злобы. Просто устало.

— Это мой дар.

Она хмыкнула и снова опустила взгляд на лезвие.

— Дар. Или проклятие.

— Возможно, и то, и другое. — Я поджала ноги, устраиваясь поудобнее, и отхлебнула из своей кружки. — Что она тебе сделала?

Долгая пауза. Я уже думала, что она не ответит. Что сейчас скажет что-то резкое, холодное, отрезающее — и я уйду обратно в спальню, к Юлии, к её тёплому дыханию и мягким пальцам на моём ухе.

Но она заговорила.

— Мы были как сёстры, — произнесла она медленно, словно вытягивая слова из старой раны. — Я, Юлия и… ещё один мальчик. Мы росли вместе. Втроём. В монастыре дети живут вместе, пока не подрастут. Мы были неразлучны. Как брат и две сестры. Когда Юлия получила этот нож от своей матери, она была так горда. Мы резали им яблоки, строгали палки, играли в рыцарей. Это было... хорошее время.

Она замолчала. Камень снова заскрежетал по стали — медленно, размеренно.

— А потом?

— А потом ему исполнилось шестнадцать. — Её голос стал жёстче. — Парням, когда им исполняется шестнадцать, нужно уходить. Таковы правила. Монастырь не может держать мужчин. Юлия... Она самая старшая из нас троих, она уже была настоятельницей. И когда сёстры решали его судьбу, она не стала противиться. Просто сидела и слушала.

— Она могла что-то изменить?

— Могла. — Леона посмотрела мне прямо в глаза. — Она была настоятельницей. Её слово имело вес. Её бы послушали. Но она промолчала. Из-за своих «правил». Из-за «устава». Она выбрала правила. А не нас.

Я молчала. В комнате повисла тишина, только камень скрежетал по стали — вжух, вжух, вжух.

— Его изгнали. Просто вывели за ворота и оставили. Без денег, без профессии, без ничего. Он был хорошим. Добрым. Чуть холодным и суровым, но добрым. Я даже не знаю, что с ним стало. Может, погиб. Может, выжил. Может, его убили в первую же зиму. Я не знаю…

Она замолчала. Я видела, как её пальцы, сжимавшие рукоять, побелели.

— Ты поэтому её ненавидишь? — спросила я.

— Я просто... не могу простить. — Леона покачала головой.

— Но ты всё ещё здесь. С нами. С ней.

— Потому что тебе нужна помощь. — Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — И потому что мне больше некуда идти.

Я не нашлась, что ответить. Просто сидела и смотрела на неё — на эту колючую, холодную, вечно отстранённую белку, которая носила в себе старую боль и точила нож каждую ночь, чтобы не забыть.

— Ты никогда не спрашивала у неё, почему она так поступила? — спросила я.

— Спрашивала. — Леона криво усмехнулась. — Она сказала: «Я не могла иначе. Устав есть устав». И всё.

— Ты веришь ей?

— Нет. — Она пожала плечами. — Она не раскаялась ни капли. Она продолжала изгонять парней строго по плану. Она... Она была готова вышвырнуть меня из монастыря только за то, что я использовала Яна…

Я кивнула. Мы посидели так ещё немного, глядя на ночной город за окном. Где-то за шпилями Академии занимался рассвет — пока ещё робкий, едва заметный.

— Иди спать, — сказала Леона. — Завтра трудный день. А я ещё посижу.

— Хорошо. — Я встала, поправила плед. Уже у двери обернулась. — Леона.

— Что?

— Спасибо, что рассказала.

Она не ответила. Только снова раздался звук глотка.

Я вошла в комнату, стараясь ступать бесшумно — но Юлия не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и её длинные кроличьи уши стояли торчком, чуть подрагивая. В полумраке было видно, как блестят её глаза.

Разумеется. Она всё слышала. С её-то слухом.

Я молча подошла, села рядом. Юлия не шевельнулась. Только уши чуть опустились.

— Ты слышала, — сказала я. Не спросила. Констатировала.

— Да~, — прошептала она.

— Я хочу понять. Почему? Почему ты так поступила? С тем мальчиком. С остальными…

Она отвeла взгляд.

— Маленькая кошечка, это было так давно~. Я была молодая. Глупая. Я думала, что поступаю правильно~.

— Юлия.

— Пожалуйста~. Я не хочу об этом говорить~.

Я не отводила взгляда. Смотрела на неё — долго, молча, давяще. Тем самым взглядом, которым смотрела на допросах, которым заставляла говорить бандитов и работорговцев.

Она пыталась отшутиться, спрятаться за своими обычными «хи-хи» и «маленькая кошечка», но не выдержала.

Её лицо дрогнуло. Губы задрожали. А потом из глаз хлынули слёзы — не те, красивые, которыми она когда-то манипулировала в монастыре, а настоящие. Горькие. Некрасивые.

— Я не хотела стать как она~, — выдохнула Юлия, и голос её сорвался. — Моя мать... Виктория... она бросила меня. Понимаешь? Просто оставила в монастыре и ушла. Ни разу не навестила. Ни разу не написала, пока я не стала настоятельницей. Я была для неё не дочерью — инструментом. Пешкой, которую можно использовать~.

Она всхлипнула, прижала ладони к лицу. Её плечи дрожали. Я молчала, давая ей выговориться.

— Я поклялась себе, что никогда не стану такой~. Никогда не буду бессердечной проституткой, для которой бросить ребёнка — норма. Я думала, что устав — это моя защита. Правила, дисциплина, порядок. Если я буду следовать уставу, я не скачусь. Я не стану ею~. Но...

Она замолчала, захлёбываясь слезами. Её пальцы вцепились в одеяло.

— Но разве не бессердечно бросать парней, обрекая их на смерть? — спросила я тихо.

Она подняла на меня глаза. Огромные, полные слёз, покрасневшие. И в них было столько боли, что у меня внутри что-то сжалось.

— Да~, — прошептала она. — Да. Я поняла это. Я поняла, когда Анджей сказал мне... там, в карцере, перед тем, как ты... — Она запнулась. — Он сказал… Он был прав…

Я смотрела на неё и видела не бывшую настоятельницу, не крольчиху с сомнительными шутками, не дочь Виктории. Я видела сломленного зверочеловека, который всю жизнь пытался не стать чудовищем — и стал им. Не заметил. Слишком поздно понял.

Так вот почему она сломалась тогда. Не из-за карцера. Из-за слов Анджея. Потому что он сказал ей правду, которую она боялась услышать.

— Ты не она, — сказала я.

Юлия вздрогнула и уставилась на меня.

— Ты не Виктория, — повторила я. — Ты Юлия. Ты сделала дерьмовые вещи. Непростительные. Леона, может быть, никогда тебя не простит. Те парни, которых ты изгнала... они, наверное, тоже. Но ты здесь. Ты пошла за мной. Ты сражалась за меня. Ты кормила меня с ложечки и гладила по голове, когда я этого не заслуживала. Ты не бессердечная. Ты просто... запуталась.

Она смотрела на меня, и слёзы всё текли по её щекам. Я протянула руку и вытерла их — неуклюже, грубовато, как умела.

— Спасибо~, — прошептала она. — Спасибо, маленькая кошечка~.

— Не за что. — Я легла, натянула одеяло. — А теперь спи. Завтра трудный день.

Она легла рядом, прижалась ко мне всем телом, и её дыхание постепенно выровнялось. Я смотрела в тёмный потолок и думала о том, что в этой стае каждый носит свою боль. И каждый по-своему сломан. Но мы всё ещё вместе.

И это — главное.