Поезд обещал прибыть через два часа. Мы купили билеты в кассе, истратив почти все оставшиеся деньги. Теперь у нас было пять билетов в купейный вагон, четыре места в одном купе и одно — в другом.

Казик, разумеется, немедленно куда-то исчез и вернулся через полчаса с бумажным пакетом, от которого одуряюще пахло жареным тестом и мясом. Пирожки.

— Где взял? — спросил Ян.

— Купил. Есть такая штука — деньги. Ими обмениваются на товары.

— И ты не взял нам? — Ян уставился на пакет.

— Я взял себе. Я думал, вы не голодные.

— Мы нормально не поужинали, — напомнила Леона ледяным тоном. — Мы голодные.

Казик отмахнулся и впился зубами в пирожок. Мы молча смотрели, как он жуёт. Юлия вздохнула и отвернулась. Ян покачал головой. Я просто уставилась на него, пытаясь испепелить взглядом. Не помогло.

Через десять минут он перестал жевать. Сначала просто замер. Потом побледнел. Потом позеленел.

— Ты в порядке? — спросила я без особого сочувствия.

— Да, — выдавил он и, пошатываясь, отошёл к мусорной урне у стены вокзала. Его вырвало. Основательно. С чувством.

Мы переглянулись.

— Карма, — констатировала Леона.

— И поделом~, — добавила Юлия.

Ян только вздохнул и пошёл отпаивать напарника водой из колонки.

Поезд прибыл по расписанию. Мы загрузились в вагон, нашли свои места и принялись обустраиваться. Четыре койки на четверых — мне, Юлии, Леоне и Яну. Казика отселили в соседнее купе.

Он, впрочем, ничуть не расстроился. Уже через час после отправления из его купе доносились азартные крики, звон монет и характерный шорох карт. Казик устроил казино с попутчиками.

— Он безнадёжен, — констатировала Леона.

— Он оптимист, — возразил Ян.

— Он идиот~, — подвела итог Юлия.

Я молча посмотрела в окно. За стеклом проплывали поля, перелески, одинокие хутора. Всё то же самое, что и в прошлый раз. Только теперь я ехала не одна в холодном товарном вагоне, лёжа на железном полу, а в купе, с зверолюдьми, которые стали мне почти семьёй.

Поезд тащился отвратительно медленно. Я сидела у окна и смотрела на проплывающие пейзажи. Поля сменялись перелесками, перелески — опять полями. Всё то же самое, что и в прошлый раз.

Тц. Да этот состав буквально медленнее паромобиля. Мы едем часа два, а проехали, кажется, километров сорок. И это ещё хорошо. Каждые полчаса — остановка. То уголь загружают, то воду заливают, то просто стоят. Зачем? Может, машинист обедает. Может, у них по расписанию «полуденный отдых».

Очередная остановка. Я вздохнула и проводила взглядом пробегающего мимо носильщика. Он даже не спешил. Вообще никто никуда не спешил. Как будто только мы одни в мире спешили в Краков, чтобы спасти львят. Ну, вообще-то…

— Моя первая поездка на поезде была не очень приятной, — сказала я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

Юлия, которая дремала на соседней койке, тут же открыла глаза.

— А что случилось~? — она приподнялась на локте.

— Меня везли в товарном вагоне. Вместе с бандитами. На полу. Четыре дня. Я тогда чуть не умерла от лихорадки.

В купе повисла тишина.

— На полу~?! — Юлия села и уставилась на меня с таким выражением, будто я только что сообщила ей, что земля плоская. — Ты лежала на полу~? На холодном железном полу~?

— Там не было скамеек.

Ян, который до этого читал какую-то книгу, поднял голову.

— У тебя был плед~? Или хотя бы плащ~?

— Нет. Меня продали работорговцам. Товару не положено пледа.

Повисла новая пауза. Потом Юлия встала, подошла ко мне и без предупреждения закутала меня в своё одеяло.

— Никаких больше холодных полов~, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Только тёплые. Только мягкие~.

— Юлия, мне не холодно...

— Тш-ш-ш~, — она приложила палец к моим губам. — Маленькая кошечка не будет спорить~.

Ян уже рылся в своём мешке и через минуту извлёк оттуда шерстяные носки. Протянул мне.

— Держи. На всякий случай. Если замёрзнешь.

— У меня есть обувь...

— Носки, — твёрдо сказал он. — Тёплые.

Я вздохнула и взяла. Спорить с ними было бесполезно.

Юлия уже наливала мне чай. Из того самого термоса, который она каким-то чудом раздобыла на станции.

— Пей. Горячее. Маленькими глоточками~.

— Я не замёрзла.

— Пей.

Я выпила. Чай был с мятой. Мой любимый. Я не помнила, чтобы говорила ей об этом.

— У тебя руки холодные~, — продолжала Юлия, ощупывая мои пальцы. — Ян, у тебя есть ещё что-нибудь тёплое~?

— Есть шарф.

— Давай~.

— Юлия, — я попыталась воззвать к её рассудку, — на улице осень, а не зима. Я не замёрзну.

— Ты уже один раз чуть не умерла от холода~, — отрезала она. — Второго раза не будет~.

— Я бессмертная.

— Это не значит, что тебе должно быть холодно~.

Я перевела взгляд на Леону, надеясь на поддержку. Та, не отрываясь от заточки ножа, пожала плечами.

— Они правы. Ты мелкая. Тепло теряешь быстрее.

Я застонала и уткнулась в одеяло. Вот так. Меня окружают гиперопекунствующие монстры. И, Бог свидетель, я не могу с ними справиться.

Прошло ещё полдня. Поезд всё так же тащился. Юлия сидела у окна и смотрела на пейзаж. На первый взгляд — всё та же Юлия. Прямая спина. Лёгкая улыбка. Пальцы, постукивающие по столику в такт колёсам. Но я видела.

Её пальцы едва заметно дрожали. Она то и дело поправляла волосы — жест, который раньше был кокетливым, а теперь стал нервным. Один раз, когда поезд резко дёрнулся на стыке, она вздрогнула всем телом и схватилась за подлокотник с такой силой, что побелели костяшки. Через секунду она уже улыбалась и что-то щебетала про «ужасные дороги». Но я видела.

Она держится. Изо всех сил. Но карцер не прошёл бесследно. И никогда не пройдёт. Она вышла за мной в ту ночь на перроне. Она убивала ради меня. Но это не значит, что она исцелилась.

Ян, сидевший напротив, покосился на неё и тихо спросил:

— Юлия, может, тебе прилечь? Выглядишь уставшей.

— Я в полном порядке~, — она улыбнулась шире. — Просто задумалась~.

Ян не стал настаивать.

Я тоже промолчала.

Ян сидел на своей койке и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ещё бы. Три девушки в одном купе, и он — единственный парень. Не то чтобы мы его как-то особенно смущали... Хотя нет. Смущали.

Леона, например, вообще не обращала на него внимания. Она сидела на верхней полке, свесив ноги, и точила свой нож. Её юбка задралась почти до бёдер. Яну было прекрасно видно всё, что под ней. Он старательно отводил взгляд и краснел до кончиков ушей. Леона, кажется, вообще не замечала его дискомфорта.

Юлия, напротив, заметила. И, разумеется, не могла пройти мимо.

— Что такое, Янушек~? — проворковала она, наклоняясь к нему. — Тебе неуютно~? Может, тебе нужно... развеяться~?

— Н-нет, — выдавил он.

— А мне кажется, да~. Посмотри, какие у тебя напряжённые плечи~. — Она провела пальцами по его спине, и он вздрогнул. — Бедный волчонок~. Заперт в купе с тремя девушками~. Наверное, тебе очень... тесно~.

— Мне нормально! — он почти крикнул.

Но голос её был натянутым. Я видела, как дрогнули её губы, когда она произносила эти слова. Она играла свою старую роль, но она больше не была той Юлией. Это была пародия. Жалкая, надрывная попытка убедить нас — и себя — что всё в порядке.

И мне стало больно на неё смотреть.

Она провоцирует его. Через силу. Чтобы мы думали, что она прежняя.

Но я-то вижу. Эта улыбка — не настоящая. Эти движения — заученные. Она как актриса, которая забыла половину реплик, но продолжает играть, потому что занавес ещё не опустили.

Ян, к его чести, быстро понял, что со мной безопаснее, чем с Юлией или Леоной. Я не задирала юбку, не точила нож и не делала пошлых намёков. Я просто сидела в углу, закутанная в одеяло, и читала книгу по биотрансмутации.

Он пересел ко мне. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Юлия немедленно это заметила. Её глаза блеснули, и на губах появилась та самая, знакомая улыбка — на этот раз, кажется, почти искренняя.

— Хи-хи~, — протянула она, поглядывая на нас, — моя кошечка уже занята~. И она только моя~.

Я подняла голову от книги.

— Я не твоя кошечка. Я вообще не кошечка.

— Ну, формально ты наполовину кошка~.

— Юлия.

— И наполовину крольчиха~.

— Юлия!

Она расхохоталась. На этот раз — по-настоящему. Ян покраснел и пробормотал что-то про «я просто сел». Леона фыркнула. А я закатила глаза и снова уткнулась в книгу.

Но отчего-то на душе стало теплее.

Юлия, разумеется, не могла просто сидеть и смотреть в окно. Ей нужно было кого-то донимать. И этим кем-то оказалась Леона.

— Какая чудесная кисточка~, — проворковала Юлия, проводя пальцами по её хвосту в очередной раз.

Леона вздрогнула и вырвала хвост из её рук.

— Юлия, я тебя предупреждаю.

— Что ты мне сделаешь~? Ударишь ножом~? — Юлия невинно захлопала ресницами. — Ты же не ударишь свою старую подругу ножом~?

— Я не твоя подруга, — процедила Леона и демонстративно пересела на верхнюю полку, поджав хвост под себя.

Через пять минут Юлия уже сидела рядом с ней и каким-то чудом уговорила дать расчесать ей хвост. Леона сидела с каменным лицом, сжимая нож в руке, но не прогоняла её. Юлия, мурлыча себе под нос, аккуратно, почти нежно, распутывала колтуны в её шерсти.

— Ты совсем не следишь за собой, белочка~. А ведь такой красивый хвост~.

— Он мне мешает, — буркнула Леона.

— Конечно, мешает~. Но это не повод запускать его~. Смотри, тут колтун. И тут. И ещё один. Когда ты в последний раз расчёсывалась~?

— Не помню.

— Вот видишь. А я помню~. Тебе было восемь, и ты всё время бегала за мной с расчёской и требовала заплести косичку~.

Леона дёрнулась, но ничего не сказала. Юлия продолжала расчёсывать молча.

У этих двух действительно сложные отношения. Леона ненавидит Юлию. Юлия это знает. И всё равно лезет к ней, провоцирует, донимает.

Но Леона не прогоняет её. Ни разу. Ни тогда, в лесу, когда подала руку. Ни сейчас, когда позволяет расчёсывать свой хвост. Что-то между ними есть. Что-то, что я до сих пор не понимаю.

Получасом позже я вышла в коридор вагона, подышать. Там, у окна, стояла Леона.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Да.

— Она опять приставала?

— Как обычно.

Я помолчала, потом спросила:

— Почему ты её не прогонишь?

Леона долго смотрела в окно. Потом ответила:

— Потому что она единственная, кто помнит меня восьмилетней.

— И что?

— И это единственное, что у меня осталось от того времени, когда я не была той, кем стала сейчас.

Она развернулась и ушла обратно в купе. Я осталась стоять, глядя на проплывающие за окном поля.

На третий день пути поезд в очередной раз затормозил с протяжным, надсадным скрежетом, от которого заложило уши.

Я выглянула в окно. Станция была большой — не то что тот закопчённый разъезд, где нас чуть не продали в рабство. Каменное здание вокзала, вывеска «Krakow», носильщики, суетящиеся с тележками, торговки с лотками, пассажиры, спешащие к вагонам.

Краков.

Для меня это название ничего не говорит.

Я подхватила мешок, поправила винтовку на плече и шагнула на перрон. За мной потянулись остальные. Юлия, закутанная в шинель, опиралась на плечо Яна. Леона, как обычно, держалась чуть поодаль. Казик...

Казик вылетел из вагона, едва поезд остановился, и пулей скрылся в толпе.

Я проводила его взглядом и хмыкнула.

Хах. Видимо, в долгах. В очередных. Интересно, кому он успел проиграть за эти три дня? Попутчикам? Проводнику? Машинисту? Ладно, неважно. Хорошо, что мы не с ним… И можем спокойно уйти…

Я уже сделала шаг к зданию вокзала, когда нас окружили.

Их было четверо. Здоровые, угрюмые, с бычьими ушами и тусклыми хвостами. Грязнокровные, но от этого не менее опасные. Один поигрывал дубинкой, второй многозначительно держал руку в кармане. Видимо, нож. Или кастет. Или просто хотел, чтобы мы нервничали.

— Вы тут, это, — начал тот, что с дубинкой, — с Казиком, что ли?

Я замерла. Юлия напряглась. Ян сделал шаг вперёд, прикрывая нас.

— Допустим, — сказала я ровно.

— Ага. Значит, вы. — Он сплюнул на перрон. — Должок за ним. Пять грошей. С процентами.

Это много. Это почти все наши оставшиеся деньги.

— У нас нет, — сказала я.

— А ты проверь, — он ухмыльнулся. — Может, найдётся.

Я переглянулась с группой. Мы могли бы их убить. Могли бы активировать протоколы в ком-то из них, устроить резню, и через пять секунд здесь было бы четыре трупа.

Но. Если начать бойню на станции, в центре города, немедленно прибудет полиция. Нас либо перестреляют, либо арестуют. И тогда Марию и Якуба мы не спасём, а сами отправимся на каторгу. Или на плаху.

Тц.

Я стиснула зубы. Юлия положила руку мне на плечо и выступила вперёд. Она открыла кошель медленно, почти торжественно, и высыпала на ладонь всё, что там было. Пять грошей. И ещё два парвуса сверху — видимо, на чай.

Громила взял деньги, пересчитал, нахмурился.

— Маловато. Тут только долг. А проценты?

— Больше нет, — сказала Юлия. Голос её звучал спокойно, почти игриво, но я слышала, как дрогнули нотки. — Это всё, что у нас есть~.

Он уставился на неё. Потом перевёл взгляд на меня. Потом на Яна. Его приятели обступили нас, оглядывая оценивающе, как скот на ярмарке.

— Брать с этих оборванцев нечего, — наконец заключил он с отвращением, — Крольчиха какая-то побитая, ребёнок какой-то... И пацан. Уходим.

Ребёнок. Это он обо мне?

Они развернулись и ушли, не оборачиваясь. Растворились в толпе, словно их и не было.

Я стояла и смотрела им вслед. В голове крутилась одна мысль:

Какие порядочные грабители. Всё-таки решили не насиловать ребёнка. Неожиданная порядочность. Обычно в этом мире на такие мелочи внимания не обращают.

Ян выдохнул с облегчением. Юлия убрала пустой кошель в карман. А потом я вдруг поняла кое-что.

— Стоп. А где Леона?

Мы огляделись. Её не было. Вообще. Сколько я её не видела? Минуту? Две?

— Она только что была здесь, — пробормотал Ян, озираясь.

— Леона! — позвала я, но в шуме вокзала мой голос потонул.

И тут она появилась. Вынырнула из толпы, как ни в чём не бывало, и направилась к нам.

— Ты где была?! — набросилась я на неё.

— Спряталась.

— Ты нас бросила!

— Я не бросала. Я оценила обстановку и заняла безопасную позицию.

— Ты нас оставила на растерзание!

Она посмотрела на меня со своим обычным холодным спокойствием.

— Мила, — сказала она, — тебя они всё равно не тронут. Ты ребёнок. Юлию — не рискнули бы, она выглядит, как будто её переехало паромобилем. Яна тем более, он парень. А вот меня, единственную взрослую и красивую девушку, — вполне могли бы.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Хах. Она права. Абсолютно права.

И меня это почему-то бесит.

— Ладно, — процедила я. — В следующий раз предупреди, прежде чем исчезать.

— Хорошо.

Она развернулась и пошла к выходу с вокзала. Я смотрела ей вслед и думала, что эта белка иногда пугает меня больше, чем все наши враги вместе взятые. Потому что враги хотя бы предсказуемы. А Леона — нет.

— Казику я потом уши надеру~, — пропела Юлия, беря меня под руку. — Но сейчас нам нужно найти ночлег~.

— У нас больше нет денег, — напомнила я.

— Значит, будем ночевать под открытым небом, — пожала плечами Леона. — Не в первый раз.

Я вздохнула и поплелась за ними.

Казика мы нашли только к вечеру. Он сидел на перевёрнутом ящике за привокзальным пакгаузом и сосредоточенно пересчитывал медяки. При виде нас он попытался сделать вид, что очень занят, но было поздно.

Юлия подошла к нему первой. Остановилась. Скрестила руки на груди. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги.

— Ты знаешь, Казик~, — проворковала она, — я многое прощала своим сёстрам в монастыре. Шалости. Грехи~. Даже мелкое воровство~. Но знаешь, чего я не прощала никогда~?

Казик сглотнул.

— Предательства~.

— Я не предавал! Я просто...

— Ты нас бросил. Ты оставил четырёх зверолюдей без гроша посреди чужого города~. Из-за твоих долгов нас чуть не избили. Или не изнасиловали~. Или и то, и другое~. — Она наклонилась к нему ближе, почти касаясь губами его уха. — Наказание будет очень, очень больным~.

Казик побледнел.

— Я всё верну! Клянусь! Я уже почти...

Ян стоял в стороне и смотрел на него с выражением глубокой, вселенской обиды.

— Ты нас бросил, Казик, — тихо сказал он. — Опять. Как всегда.

— Ян, я не...

— Ты всегда так. Сначала влезаешь в долги, потом исчезаешь, а мы расхлёбываем. Я устал.

Казик открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Он перевёл взгляд на меня — искал спасения. Я встретила его взгляд спокойно и ровно.

— Мила? — с надеждой спросил он.

— Юлия, — сказала я, не отрывая от него глаз, — сделай наказание больнее.

Улыбка Юлии стала шире. Казик издал сдавленный стон. Леона, наблюдавшая за этой сценой, только хмыкнула и отвернулась.

Хах. Справедливость. Мелкая, злая, но справедливость.

Через полдня пути вдоль какой-то речки мы вышли к форту. Половину пути Юлия красочно рассказывала, какое наказание будет Казику. Наверняка, вдохновение она черпала из какой-то книги с её библиотеки.

Форт стоял на холме, как гнилой зуб в челюсти покойника — старый, угрюмый, обнесённый частоколом из заострённых брёвен.

В воздухе пахло дымом, навозом и чем-то сладковатым. Тошнотворным.

Мы залегли в кустах на опушке и долго наблюдали. Внутри, за частоколом, виднелись приземистые бараки — длинные, серые, без окон. Склад. Конюшни. У ворот стояли крытые повозки, пустые. Грязь на дороге была изрыта следами копыт и колёс. Много следов. Свежих.

— Охрана — два десятка, — тихо сказала Леона, опуская подзорную трубу. — Может, больше. У ворот — трое, у склада — пятеро. Остальные по периметру.

— Товар ещё не отправили, — добавил Казик, разглядывая повозки. — Если альбиносы здесь — они в бараках.

Альбиносы. Мария и Якуб. Живы. Должны быть живы.

Я смотрела на форт и чувствовала, как внутри закипает холодная, расчётливая ярость. Та самая, что помогла мне выжить в шахте. Во дворце. В деревне.

— Нужен план, — сказала я.

— Штурмовать впятером — самоубийство, — тут же отозвалась Леона.

— Это хуже, чем деревня, — согласился Ян. — Там хотя бы была толпа, в которой можно затеряться. А здесь — чистое поле и стены.

— И что ты предлагаешь? — Казик уставился на меня. — Ждать, пока они сами выйдут?

— Нет. — Я выпрямилась. — Я предлагаю себя.

Повисла тишина.

— В каком смысле? — спросил Ян.

— Я — грязнокровка. Молодая. Со шрамами, но живая и сильная. И маг. Работорговцы такое ценят. Они меня купят. Или просто схватят. Я окажусь внутри — и открою ворота. Или активирую протоколы в ком-то из них. Или устрою хаос. А вы подстрахуете.

— Ты совсем спятила?! — Казик вскочил на ноги. Его лицо перекосилось от ярости. — Ты хочешь, чтобы тебя продали?! В рабство?! Опять?!

— Я выберусь. — Мой голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Я всегда выбираюсь. А у тебя есть миномёт. Если что — используй.

— Это безумие~, — тихо сказала Юлия. Она смотрела на меня, и её единственный здоровый глаз блестел. — Ты не пойдёшь туда одна~. Я не позволю~.

— Это ещё тупее, чем ворваться в деревню, — холодно добавила Леона. — Там ты хотя бы могла прикинуться беженкой. Здесь тебя просто свяжут и бросят в барак. Или того хуже.

— Я бессмертна, — напомнила я. — Меня могут убить, но я вернусь. А вы — нет.

— Это не аргумент! — рявкнул Казик. — Ты не просто «умрёшь и вернёшься»! Ты будешь страдать! Каждый раз! А мы будем стоять здесь и ждать, пока тебя там режут?!

— Да, — сказала я. — Именно так. Потому что другого пути нет.

Он замолчал. Все замолчали. Я обвела их взглядом — этих четверых, ставших мне ближе, чем кто-либо… Ну, кроме Марии и Якуба.

— Я знаю, что это звучит как безумие. Но у нас нет выбора. Штурмовать форт впятером — верная смерть для всех, кроме меня. А я могу пройти туда одна. Я могу выжить. И я могу их вытащить. Я уже делала это. В шахте. Во дворце. В деревне. Я справлюсь.

— Ты не справилась в шахте, — тихо сказал Ян. — Тебя оттуда вытащили.

— Меня оттуда купили, — поправила я. — И вот он я. Живая. Злая. И готовая идти. Если у кого-то есть план лучше — я слушаю.

Тишина. Долгая, тяжёлая, полная невысказанных слов. Леона отрывисто вздохнула и отвернулась. Юлия закрыла лицо руками. Казик смотрел на меня с выражением бессильной ярости — той самой, когда хочется ударить, но некого.

— Я тебя прикрою, — наконец сказал он. — Если что-то пойдёт не так — я сравняю этот форт с землёй. У меня есть снаряды.

— Вот и хорошо, — сказала я. — Значит, план такой...

Для начала я сняла браслет.

Это было... странно. Металл, который столько дней давил на основание хвоста, вдруг перестал давить. Я держала его в руке — тусклый, погнутый по краям, с едва заметной царапиной от того раза, когда меня швырнули на пол в поезде. Мария надела его на меня тогда, в городе, когда я была пустой и сломленной после шахты. Она сказала: «Ты чистокровная крольчиха, а чистокровным положено носить браслеты».

Я тогда злилась. Мне казалось, что она издевается.

Теперь я снимала его сама.

Тц. Это просто кусок металла. Просто цацка. Просто символ того, что я — чья-то. Что я — не вещь. Что у меня есть имя, и те, кто меня любит, подтвердили это.

Пальцы дрожали. Я стиснула зубы и положила браслет в мешок с вещами.

Нельзя, чтобы он попал к работорговцам. Это — моё.

А потом я попыталась встать — и меня повело в сторону.

Серьёзно. Я пошатнулась и едва не рухнула на Казика. Хвост, оставшись без привычного противовеса, взметнулся вверх и замер где-то на уровне плеч, как у испуганной кошки. Я попыталась опустить его — не вышло. Мышцы, неделями державшие его в одном положении из-за веса браслета, теперь не понимали, что делать. В результате меня буквально перевешивало. Я сделала шаг — и хвост дёрнулся в другую сторону, потянув за собой весь корпус. Ещё шаг — и меня снова качнуло.

— Ты в порядке? — Ян подхватил меня под локоть.

— Да, — выдавила я, пытаясь унять дрожь. — Просто... давно не снимала.

— Ты идёшь, как пьяная, — заметила Леона.

— Заткнись.

Я сделала ещё несколько шагов, чувствуя себя полной дурой. Хвост жил своей жизнью, задираясь то влево, то вправо, то вверх, и каждый раз мне приходилось компенсировать это всем телом. Выглядело это, наверное, со стороны как танец пьяного матроса.

Вот почему их никогда не снимают. Дело не только в символике. Тело привыкает. Мышцы перестраиваются. И когда противовес исчезает — ты теряешь равновесие. Буквально.

Шерсть на том месте, где был браслет, оказалась примятой. Тёмная полоса, почти чёрная, резко выделялась на фоне остальной, более светлой. Как шрам. Как клеймо.

Даже без браслета все увидят, что я его носила. След останется на месяцы. Может, на годы. Хах. Ещё одно напоминание. Ещё один шрам, который не стереть.

Я заставила себя выпрямиться и пошла ровнее. Хвост всё ещё подрагивал, но понемногу возвращался к нормальному положению.

— Я готова.

Казик отвёл меня к воротам форта. Мы шли молча, и я чувствовала, как внутри нарастает холодное, спокойное оцепенение. Страх был. Но где-то глубоко. Сверху — только пустота и расчёт.

У ворот нас остановили. Двое охранников — чистокровный волк и грязнокровный кот с тусклыми ушами — оглядели нас с ног до головы.

— Чего надо?

— Товар, — коротко бросил Казик и кивнул на меня. — Грязнокровка. Молодая. Маг.

Волк хмыкнул и обошёл меня кругом. Я стояла, опустив глаза, изображая смирение. Хвост всё ещё предательски подрагивал, но теперь это можно было списать на страх.

— Маг, говоришь? — он приподнял мой подбородок, заглядывая в лицо. — Докажи.

Я вскинула руку и прошептала заклинание. Огненный шар сорвался с ладони и ушёл в небо, рассыпавшись искрами над частоколом. Охранники переглянулись. Волк удовлетворённо кивнул.

— Двадцать грошей.

— Тридцать, — тут же отозвался Казик. — Она сильный маг. Вы видели шар. Такие на рынке редкость.

— Двадцать пять. И это последняя цена.

Казик сделал вид, что колеблется. Потом кивнул. Волк отсчитал монеты и бросил ему в ладонь. Тот пересчитал — и на мгновение его лицо озарилось той самой, знакомой мне дурацкой улыбкой. Он открыл рот, явно собираясь ляпнуть что-то жизнерадостное, но тут же осёкся, встретив мой взгляд. Кашлянул. Отвернулся.

— Ну, бывай, — буркнул он и зашагал прочь, к опушке, где ждали остальные.

Я осталась стоять во дворе форта, под конвоем двух наёмников. Двадцать пять грошей. Меньше двадцатой части злотого.

Моя цена поднялась с десяти грошей до двадцати пяти. Прогресс. Почти как инфляция.

Меня повели через двор. Я шла, прижимая хвост к ноге, и старалась не крутить головой слишком явно. Конвоир — тот самый грязнокровный кот, что стоял у ворот, шагал рядом и лениво переговаривался с другим наёмником, который только что спустился от бараков.

— ...этих, беловолосых. Глаза голубые, ну прямо как у королевской семьи.

— И что?

— Продали. Позавчера.

Моё сердце пропустило удар. Я замерла на полушаге, но тут же заставила себя идти дальше.

— Да ладно? — присвистнул мой конвоир. — Я думал, их на большой аукцион повезут.

— Виктория лично приезжала. Ну, знаешь, из Гильдии. Заплатила столько, что можно год не работать.

— Ого. И что, прямо вот сама? Глава Гильдии?

— Да не сама, конечно. Прислала зверолюдей с деньгами. Но бумага была за её подписью. Келан аж светился. Говорит, таких денег за одну сделку никогда не видел.

Они засмеялись. Я шла, глядя в землю, и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

Проданы. Не здесь. Не ждут нас. Виктория, которая якобы помогала нам, выкупила их раньше. Значит, это она и организовала похищение? Она всё это спланировала? Но зачем?

Я стиснула зубы так, что челюсть свело. Нельзя выдавать себя. Если они поймут, что я не просто товар — меня запрут. И тогда я не смогу ничего узнать.

Меня провели мимо бараков. Внутри горели масляные лампы. Я увидела нары с матрасами, столы, даже книги. Рабы сидели и лежали — кто-то спал, кто-то тихо переговаривался. Никаких цепей. Никаких кандалов.

Хах. Вот это сервис. У этих работорговцев всё по стандартам. Помню, когда меня везли в товарном вагоне, там даже скамеек не было. Пол железный. И одеяла не дали. А здесь — матрасы. Книги. Лампы.

Я подавила горькую усмешку.

Цивилизация. Эти работорговцы куда профессиональнее тех, что везли меня четыре дня на полу. Те были любителями. А эти — профессионалы. У них даже клейма, наверное, аккуратные.

Конвоир толкнул меня в плечо, направляя к одному из бараков.

— Шевелись. Потом тебя осмотрят и определят.

Я кивнула и зашагала быстрее. В голове крутились обрывки мыслей. Виктория. Она выкупила Марию и Якуба. Зачем? Чтобы спасти их? Или чтобы использовать?

Плохо, что их здесь нет. Хорошо, что я знаю, кто их забрал. Виктория. Я найду тебя. И если ты сделала что-то с моими львами — я заставлю тебя пожалеть, что ты когда-то помогла нам.

Меня втолкнули в барак. Дверь захлопнулась. Я осталась стоять в полумраке, окружённая десятками чужих глаз. Рабы смотрели на меня — кто-то с любопытством, кто-то равнодушно. Я нашла свободные нары в углу, села и закрыла глаза.

Мария. Якуб. Держитесь. Я иду.

Ночь опустилась на форт быстро, по-осеннему — без сумерек, сразу. Я лежала на жёстких нарах и смотрела в тёмный потолок, прислушиваясь к звукам. Шаги охранника за дверью — размеренные, тяжёлые. Скрип половиц. Приглушённые голоса в соседнем бараке. Всё стихло.

Я села, разминая затёкшие плечи. Хвост всё ещё подрагивал без браслета, но уже меньше. Мышцы привыкали.

Пора.

Дверь была заперта снаружи на засов. Я подошла к ней, прижалась ухом к дереву. Тишина.

Тогда я прошептала заклинание — то самое. Железо в марганец. Засов стал хрупким, как стекло, и я выдавила его одним пинком. Раздался глухой стук, дверь скрипнула, но никто не заметил.

Я скользнула в темноту.

Форт спал. У ворот горел одинокий фонарь, отбрасывая дрожащие тени на частокол.

Я кралась вдоль стены, прижимаясь к брёвнам, и считала охранников. Один у склада. Двое у ворот. Ещё один патрулирует между бараками.

Тот, что у склада, стоял ко мне спиной. Я замерла за его плечом, почти касаясь дыханием его шеи. Вспомнила тот транслит, что слышала в деревне, когда меня саму скрутили. Тогда я запомнила каждое слово — на всякий случай.

И вот случай настал.

Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Собрать кластер. Парализующий яд. Поразить цель.

Он даже не вскрикнул. Просто обмяк и начал заваливаться вперёд. Я едва успела подхватить его и опустить на землю. Ни звука.

Тихий стук его головы о деревянный настил.

Хах. Вот оно. То самое заклинание, которым меня скрутили в деревне. Я тогда подумала — какая нелепая, бесполезная магия. А теперь... теперь я понимаю.

Так-с, его винтовка теперь моя?

Молчание — знак согласия. Какой щедрый! Спасибо!

Я двинулась дальше. Патрульный. Он шёл мне навстречу, но смотрел куда-то в сторону, и я успела спрятаться за грудой ящиков. Он прошёл мимо, в двух шагах, и тогда я прошептала заклинание снова. Он рухнул лицом в грязь, даже не успев понять, что случилось.

Это же идеальное оружие. Беззвучное. Дистанционное. Не требует касания — только голос, и то шёпотом. Любой, кто не успел мне заткнуть рот просто падает как подкошенный. Не может кричать. Не может позвать на помощь. Просто лежит в грязи и ждёт, пока я решу, что с ним делать.

Я не решала. Я оставляла их лежать.

Главное здание форта — старая каменная постройка, приземистая, с узкими окнами-бойницами. Внутри пахло сыростью и плесенью. Первый этаж — что-то вроде склада и караульной. Ниже — подвал, переоборудованный под камеры для особого товара. Туда вела узкая лестница, у подножия которой горела одинокая масляная лампа. Я спустилась, стараясь не шуметь.

Коридор. Двери. За одной из них — голоса. Я прижалась ухом к дереву. Двое охранников играли в карты, лениво перебрасываясь фразами про альбиносов и про то, что Келан остался в убытке.

Я приоткрыла дверь и прошептала заклинание. Один рухнул лицом в стол. Второй попытался вскочить, но я уже нащупала узел в его эфириалах.

Активация.

Он выбежал в коридор и устремился наверх, туда, где ещё оставались живые. Я осталась одна.

Дверь в камеру, которую они сторожили, была крепкой, дубовой, с железными петлями и массивным замком. Я коснулась металла, прошептала формулу, пнула ногой — и замок рассыпался. Дверь отворилась.

Внутри было темно и тихо. Я зажгла лампу, взятую со стола охранников. Комната оказалась небольшой, но обустроенной куда лучше, чем бараки для рядовых рабов. Кровать с матрасом. Стол. Две миски — одна пустая, в другой засохшие остатки каши. Пара цепей, свисающих со стены, — пустые, разомкнутые. На полу — длинный белый волос. Я наклонилась, подняла его, поднесла к свету. Мария.

Или Якуб. Один из них был здесь.

Я опустилась на край кровати и закрыла глаза. В голове было пусто. Ни гнева, ни отчаяния — только ледяная, вымораживающая ясность.

Виктория. Та самая Виктория, что стояла в тронном зале с каменным лицом, пока убивали королеву. Что дала нам убежище в монастыре. Что якобы помогала.

 Она всё это время играла.

Нет у неё союзников. Есть только товар. И мы — товар. Мария и Якуб — особый, дорогой, редкий. А я — расходный. Дешёвый.

Я встала. Хватит. Марии и Якуба здесь нет. Но здесь есть другие. Десятки зверолюдей, которых держат в бараках за стеной. Они не уникальный товар — просто расходный материал. Кто-то их купит, кто-то умрёт по дороге.

Никто не придёт за ними.

Кроме меня.

Я вышла из камеры и двинулась к рядовым баракам. У каждой двери — замок. Я прикладывала ладонь к металлу и шептала заклинание, раз за разом, пока эфириалы не начали жечь пальцы. Железо в марганец. Замок за замком. Дверь за дверью.

 Цзицюнь шоуцзи. Течжи чжуаньхуань. Мубяо: те, чжуаньхуань вэй мэн. Фуцзя: цзянь шэнчэн цин цити.

Собрать кластер. Трансформировать материю. Цель: железо, преобразовать в марганец. Дополнительно: выделить газообразный водород.

Внутри просыпались рабы. Зажигались лампы. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал, кто-то просто смотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

— Бегите, — сказала я. — Все. Сейчас.

 Они не двинулись с места. Смотрели на меня, на открытую дверь, друг на друга. Они не верили. Слишком долго они были рабами. Слишком долго им говорили, что побег невозможен.

И тут снаружи раздался крик. Один из охранников заметил открытую дверь. За ним — второй. Третий. Я развернулась к ним и коснулась плеча ближайшего.

Активация.

Его глаза расширились. Улыбка. Безумная, неестественная. Он развернулся и бросился на своих товарищей. Крики. Хруст. Кровь.

— БЕГИТЕ! — заорала я, и на этот раз рабы меня услышали.

Они хлынули из барака, как вода из прорванной плотины. Десятки зверолюдей — мужчины, женщины, дети, — все они бежали к воротам, к частоколу, к свободе. Охрана попыталась их остановить, но берсерк уже делал своё дело: он крушил всех, кто попадался под руку, и с каждой секундой хаоса становилось всё больше.

А потом снаружи, с холма, раздался звук.

Глухой, утробный хлопок — и через секунду часть частокола разлетелась в щепки, подняв столб огня и дыма. Миномёт. Казик.

Я улыбнулась. Той самой безумной улыбкой. И шагнула в бой.

Я пробиралась наверх. Лестница была узкой, деревянной, и каждую ступеньку приходилось проверять — не скрипнет ли, не выдаст ли меня раньше времени. Снаружи гремело. Крики. Выстрелы. Топот. И периодически — глухой, утробный хлопок миномёта, за которым следовал грохот разлетающегося дерева. Казик не экономил снаряды.

Если он случайно убьёт Келана взрывом, я ничего не узнаю. Ни про Марию, ни про Якуба. Ни про то, куда их увезли. Это будет... обидно. По-настоящему обидно.

Я ускорила шаг. Первая дверь на верхнем этаже — заперта. Я приложила ладонь к замку, прошептала заклинание трансмутации. Железо стало хрупким. Удар прикладом — и дверь распахнулась.

Пусто. Какая-то подсобка. Ведро, швабра, сломанный стул.

Вторая дверь. Тоже пусто. Видимо, охрана сбежала вниз, когда начался штурм.

Третья. За ней оказался охранник — молодой, с лисьими ушами, явно растерянный. Он вскинул винтовку, но я была быстрее.

Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Он рухнул, не успев даже вскрикнуть. Я перешагнула через его тело и двинулась дальше. Хвост всё ещё подрагивал без браслета, задираясь вверх при каждом резком движении, но я уже почти привыкла.

Четвёртая дверь. Массивная, дубовая, с медной табличкой. «Управляющий». Я толкнула её и вошла.

Кабинет был большим. Дорогая мебель, книжный шкаф, массивный стол из тёмного дерева. На стене висела карта региона с отметками — красные точки вдоль трактов, синие у реки. В углу — железный сейф, встроенный в стену. За столом сидел мужчина.

Я ожидала увидеть кого угодно. Громилу с бычьими ушами, извращенца в шёлковом халате, может, даже мага с посохом и пафосной мантией. Но Келан оказался... обычным. Максимально. Средних лет, неприметное лицо, простая серая рубаха. Волчьи уши — тусклые, с проседью. Такой же тусклый хвост, обмотанный вокруг ножки стула. Единственное, что выдавало его статус — дорогой золотой перстень на пальце да массивный железный сейф в углу.

Он сидел за столом, и что-то нервно писал на бумажке.

Хах. Вот он, значит, какой. Великий и ужасный работорговец. Выглядит как бухгалтер. Или как школьный учитель. Наверное, именно такие и есть настоящие монстры. Не те, что брызжут слюной и размахивают кнутом. А те, что сидят в кабинетах и считают прибыль.

Увидев меня, он не закричал. Не позвал охрану. Просто медленно поднялся из-за стола, держа руки на виду. Ладони открыты. Движения плавные, успокаивающие.

— Тихо, тихо, девочка, — произнёс он мягким, почти отеческим голосом. — Ты, кажется, нездешняя. Заблудилась? Тут опасно. Идёт бой.

Я направила на него винтовку. Руки всё ещё дрожали после боя, но голос прозвучал твёрдо:

— Где Мария и Якуб? Двое львов-альбиносов. Их привезли сюда.

Келан чуть заметно напрягся. Его взгляд на долю секунды ушёл в сторону — туда, где на стене висел какой-то листок с печатью. Потом он снова посмотрел на меня и расплылся в улыбке. Слишком широкой. Слишком дружелюбной. Слишком фальшивой.

— А, эти. Да, были такие. Хороший товар. Чистокровные, альбиносы — редкость. Виктория хорошо заплатила. Хочешь, покажу где они?

Он сделал шаг в сторону, указывая на дверь за своей спиной. Я не опустила винтовку. И правильно сделала.

Потому что в следующую секунду его рука нырнула под стол и вынырнула обратно с короткоствольным пневматическим пистолетом. Он выстрелил почти в упор.

Пуля прошла в сантиметре от моей головы и разбила окно за спиной. Я даже не успела испугаться. Тело среагировало быстрее разума. Губы сами сложились в заклинание, которое я выучила всего несколько дней назад и ни разу не применяла в бою.

Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Собрать кластер. Парализующий яд. Поразить цель.

Келан замер на полушаге. Его лицо — ещё секунду назад искажённое яростью — застыло. Пистолет выпал из онемевших пальцев и с глухим стуком ударился о половицы. Он рухнул на пол, как мешок с картошкой, и остался лежать, глядя в потолок широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

Я стояла над ним, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Я только что чуть не умерла. Снова. В который раз за этот бесконечный год.

Хах. Если бы не тот маг, что парализовал меня в деревне, я бы не знала этого заклинания. И тогда бы я его случайно убила огненным шаром.

Паралич — это же самое лучшее заклинание из всех. И почему мой папа не потрудился меня обучить такому классному заклинанию? Наверняка, все маги в мире в первую очередь его и учат. Зачем вообще лишний раз греметь огненными шарами, когда паралич делает то же самое, но лучше?

Я присела рядом с Келаном и заглянула ему в глаза. Широко раскрытые, остекленевшие, совершенно неподвижные.

— Ты меня слышишь? Моргни, если да.

Он не моргнул. Вообще. Зрачки были как у дохлой рыбы.

— Говорить можешь?

Тишина. Только далёкий грохот взрывов за окном.

Я вспомнила, как сама лежала на полу камеры, полностью парализованная, не в силах даже пошевелить языком. Тогда мне потребовалось несколько часов, чтобы просто сжать пальцы. Полный паралич пройдёт не раньше, чем через три-четыре часа. Может, дольше.

Тц. У меня нет столько времени. Казик с Яном развлекают охрану, но в любой момент может подойти подкрепление. Каждая минута на счету.

Я смотрела на него ещё пару секунд. Потом подняла винтовку.

— Жаль, — сказала я. — Ты бы мог рассказать много полезного. Куда именно увезли Марию и Якуба. Есть ли ещё форты. Сколько охраны. Но ты не можешь говорить. А я не могу ждать.

Выстрел.

Тело дёрнулось и затихло. Я не испытывала ни торжества, ни жалости. Только усталость. И лёгкую, едва заметную досаду.

Мда. Допросить не вышло. Что ж, по крайней мере, он больше никого не продаст.

Я подошла к сейфу. Массивный, железный, встроенный в стену. Ключа у меня не было, кода я не знала. Но мне и не нужны были ключи.

Я прикоснулась к металлической дверце и закрыла глаза. Заклинание трансмутации — то самое, которым я когда-то выбила дверь в учебный кабинет Войцеха. Железо в марганец. Протон за протоном, нейтрон за нейтроном.

Цзицюнь шоуцзи. Течжи чжуаньхуань. Мубяо: те, чжуаньхуань вэй мэн. Фуцзя: цзянь шэнчэн цин цити.

Собрать кластер. Трансформировать материю. Цель: железо, преобразовать в марганец. Дополнительно: выделить газообразный водород.

Металл под моими пальцами начал светлеть, становясь матовым. Я размахнулась и со всей дури ударила прикладом по дверце сейфа. Металл, ставший хрупким после трансмутации, треснул, как глиняный горшок. И в тот же миг что-то глухо хлопнуло. Короткая, ослепительная вспышка — и меня отбросило назад, на пол. В ушах зазвенело. В воздухе запахло озоном и горелым деревом.

Я застыла, сидя на полу и глупо моргая. В голове — звенящая пустота.

Что?.. Что это было?..

Прошло несколько секунд, прежде чем до меня дошло. Водород. Гремучий газ. Когда я трансмутировала железо, побочным продуктом выделился водород. Он смешался с воздухом. А когда я ударила прикладом по металлу, искра воспламенила смесь. Произошёл взрыв. Небольшой. Лёгкий. Достаточный, чтобы меня отбросить, но недостаточный, чтобы убить.

Я перевела взгляд на винтовку. Вернее, на то, что от неё осталось. Приклад-баллон треснул. Ствол погнуло. Клапан заклинило намертво. Оружие было непригодно.

Ошибка четыреста четыре. Мозг не найден.

Я сидела на полу и смотрела на искарёженный металл в своих руках. Я только что убила Келана, одного из крупнейших работорговцев региона. Я прошла через форт, полный охраны. Я выжила под обстрелом, в рукопашной, в хаосе миномётного огня.

И меня чуть не убило заклинание, которым я открыла сейф.

Вот что бывает, когда слишком расслабляешься с магией. Не существует безвредной магии. Даже лечение убивает. Я сама себе это доказала с рёбрами, которые проросли в лёгкие. И вот теперь — взрыв гремучего газа у меня же в руках. Если бы водорода скопилось чуть больше, меня бы размазало по стенам кабинета Келана.

Какой позор. Какой нелепый, идиотский конец.

Хах. «Великая и ужасная Мила, повелительница боевых протоколов, бессмертная кошка-крольчиха, погибла при попытке вскрыть сейф». Прекрасная эпитафия. Казик бы оценил.

Я отбросила бесполезную теперь винтовку и поднялась на ноги. Ладно. Проехали. Жить буду. Пальцы подрагивали, затылок саднил после падения, но кости были целы.

Я подошла к разрушенному сейфу и принялась выгребать его содержимое. Золотые злотые. Серебряные гроши. Медные парвусы. Всё аккуратно рассортировано по мешочкам. Пара векселей с печатью торговой гильдии. Отдельно, в бархатном мешочке, горсть драгоценных камней. И ещё кое-что.

Тетрадь. Толстая, в кожаном переплёте, с закладками. Расчётная книга. Я открыла её и пробежалась глазами по строкам. Даты. Суммы. Имена. И почти на каждой странице, в каждой второй записи, повторялся один и тот же адрес. Краков.

Видимо, главный штаб. Или перевалочная база. Или то и другое вместе. Вот, значит, где ты прячешься, Виктория.

Я молча сгребла деньги в сумку. Всё до последнего парвуса. Чего добру пропадать. Теперь это наш военный бюджет. Сунула тетрадь в сумку, к деньгам и камням.

Снаружи снова грохнуло — теперь уже ближе. Пол под ногами дрогнул. Я выглянула в разбитое окно. 

Внизу кипел бой. Казик, засевший на опушке, методично посылал снаряд за снарядом. Частокол зиял проломами в трёх местах, и через них, как муравьи из разорённого муравейника, вытекали рабы.

Кто-то бежал к лесу. Кого-то догоняли охранники. Где-то горел склад…

Романтика…

Внизу, под стеной, было темно. Метров пять-шесть, не больше. На первый взгляд — не так уж высоко.

Я кошка. Ну, наполовину. Кошки всегда приземляются на лапы. Это же базовый инстинкт. В поместье отца я спрыгнула со второго этажа — помню, тогда у меня даже получилось. Сейчас я просто сделаю то же самое.

Я на всякий случай прошептала обезболивающее заклинание. Мало ли. В конце концов, это всё-таки каменная стена, а не кровать с балдахином. Затем набрала в грудь побольше воздуха и прыгнула.

В первую секунду всё шло хорошо. Ветер в ушах. Хвост, вытянутый для баланса. Ноги сгруппированы.

А потом меня начало заваливать вбок.

Что? Почему? Я же...

Хвост. Мой дурацкий хвост, всё ещё не привыкший к отсутствию браслета, подсознательно дёрнулся вправо — туда, где раньше был вес. И меня перекосило. Я попыталась перестроиться в воздухе, но было поздно. Слишком поздно. Я летела вниз головой.

Земля встретила меня коротким, влажным хрустом. Шея согнулась под неестественным углом, и мир погас.

АХАХАХАХАХА!

Тишина. Темнота. Знакомый запах выхлопных газов, гул бесшумных машин, шарканье ног вечно спешащих теней. Эфиросфера. Я лежала на холодном асфальте, смотрела в белёсое небо и чувствовала себя последней дурой на свете.

Это было самое тупое. Самое бездарное. Самое позорное падение в моей жизни. Я пережила шахту. Пережила кол. Пережила расстрел и падающие балки. А умерла — потому что спрыгнула со стены и забыла, что у меня нет чёртова браслета!

Дианы, как обычно, нигде не было. Даже не показалась. Видимо, ей было стыдно за меня.

— Это самая глупая из моих смертей, — сообщила я пустоте.

Пустота не ответила. Я поднялась, отряхнулась и, даже не пытаясь найти себе новую одежду — всё равно исчезнет при переходе, — просто запустила серию огненных шаров в небо. Без какого-либо энтузиазма и без злости. Почти механически.

Мир потрескался и вышвырнул меня обратно.

Я открыла глаза и села. Шея ещё немного ныла, но кости уже срослись, а голова держалась прямо. Я валялась в грязи. Сумка с деньгами — на боку, чудом не порвалась.

Тц. Позор. Если кто-то из группы видел это падение — я никогда не отмоюсь. Буду вечно «той кошкой, которая разбилась насмерть, потому что не умеет прыгать». Хотя... признаю, это было смешно. Даже мне.

Я поправила сумку и, прихрамывая, двинулась к опушке. Там, в кустах, меня уже ждали.

Казик сидел на поваленном дереве, прижимая к боку окровавленную тряпку. Рядом стояла Леона, молча перебиравшая какие-то бумаги, вытащенные, видимо, из форта. Юлия сидела на земле, привалившись спиной к стволу — бледная, но живая. Ян, как всегда, хлопотал над ней с флягой.

Казик поднял глаза. Вид у него был измотанный, но довольный — как у человека, который только что устроил артиллерийский обстрел и остался жив.

— Ну что? Вытащила? Где они?

Я остановилась, переводя дыхание.

— У Виктории. Она их выкупила. Келан мёртв. Деньги у меня.

Казик медленно поднялся, продолжая прижимать тряпку к ране. Он подошёл ко мне и встал рядом, глядя на догорающие постройки форта. Отсюда, с холма, они выглядели как груда пылающих углей.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — спросил он тихо, без обычного сарказма. — Ты убила партнёра Гильдии. Виктория будет в ярости.

Я не ответила сразу. Смотрела, как занимается рассвет — серый, промозглый, затянутый дымом. А потом тихо, едва слышно, рассмеялась.

— Нет, Казик. Не будет. Я не оставила свидетелей.

Он повернулся ко мне.

— В форте был бунт, — сказала я, кивая в сторону догорающих построек. — Рабы взбунтовались, перебили охрану, сожгли склад. Келан погиб при подавлении. Кто расскажет Виктории, что здесь была какая-то маленькая кошкодевочка-подчинённая? Никто. Она наверняка решит, что это конкуренты. Или банды. Или, может, даже сама власть нанесла удар. Мало ли у кого миномёты. У нас — нет. У нас — только удача и внезапность.

Казик смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой:

— Ты... изменилась.

— Я научилась. — Я поправила сумку с деньгами на плече. — Мы не просто беглецы. Мы — сила. И пока Виктория не знает, кто нанёс удар, у нас есть преимущество.

Леона, стоявшая поодаль, захлопнула пачку бумаг и подняла глаза. Она уже успела пересчитать деньги из сейфа Келана — быстрая, деловитая, как всегда.

— Вот, — сказала она, кивая на мешок. — Наш гонорар. За такое можно и повоевать. И адрес, в Кракове.

Юлия медленно поднялась с земли, поправляя шинель. В её единственном здоровом глазу горел холодный, мрачный огонь. Она до сих пор не простила Викторию.

За то, что та бросила её в детстве.

За то, что не пришла, когда монастырь разрушили. За карцер. За боль.

— Значит, в Краков~, — пропела она без улыбки. — В логово моей драгоценной матушки~.

Казик вздохнул, закинул винтовку на плечо и поморщился — рана давала о себе знать.

— В Краков, — подтвердила я. — Она купила мою семью. Теперь она заплатит настоящую цену.

Отряд двинулся в предрассветный туман. Впереди был чужой город, в котором у нас не было ни союзников, ни убежища. Но это уже не имело значения.