Лес расступался медленно, неохотно, цепляясь за одежду мокрыми ветками и хлеща по лицу жёсткой хвоей. Мы шли уже несколько часов, и за это время никто не проронил ни слова. Тишину разрывали только сдавленные ругательства Казика, когда он в очередной раз спотыкался о корень или задевал раненый бок.

Форт Келана умер. Где-то там, среди руин, лежало его тело. И десятки или сотни зверолюдей, только что бывших рабами, теперь брели по этим же лесам, пытаясь найти дорогу к свободе.

Я не знаю, выживут ли они. Доберутся ли до городов, найдут ли убежище, или их переловят патрули и вернут обратно — в другие форты, к другим Келанам. Но у них хотя бы появился шанс. У всех у них.

Это уже было больше, чем у меня когда-то.

Казик шагал рядом, прижимая к боку окровавленную тряпку. Вид у него был мрачный. Он просто молчал, глядя под ноги, и о чём-то сосредоточенно думал.

— Знаешь, — сказал он наконец, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — когда я согласился поехать с тобой, я думал, что мы будем просто искать твоих родственников. Тихо. Без шума. Ну, может, пара драк в таверне. Карточный долг. Что-то привычное.

— И что?

— Я недооценил твою способность находить приключения под свой хвост.

— Это не я нахожу, — возразила я, перешагивая через поваленный ствол. — Это они меня находят. Я вообще хотела тихо жить в монастыре, печь шарлотку и читать книжки.

Казик фыркнул. Леона, шагавшая впереди и по обыкновению не оборачивавшаяся, бросила через плечо:

— Ты и тишина — несовместимы. Как огонь и вода.

— Как Казик и хорошие манеры, — огрызнулась я.

— Злые языки! — Казик прижал свободную руку к груди в притворном возмущении. — Да я самый культурный в группе!

— Ты проиграл чужие деньги в карты и сбежал, оставив нас без гроша, — напомнила я.

— И что? Я с тех пор исправился!

Леона вздохнула и покачала головой. Юлия тихо рассмеялась — впервые за долгое время её смех прозвучал почти искренне. Ян, шагавший рядом с ней, улыбнулся краешком губ.

— Культурный, — пробормотала Леона. — Как же.

— Я культурный! — возмутился Казик. — Просто культура у меня особая.

— Это не культура, — отрезала я. — Это диагноз.

— Вот так всегда. Никто не ценит…

Мы вышли к станции уже затемно. Маленький пригород, затерянный среди лесов, встретил нас одиноким фонарём, качавшимся на ветру, и сонным кассиром в закопчённом окошке. Он даже не поднял головы, когда мы подошли, — просто скользнул взглядом по нашим грязным лицам, по испачканной одежде, по пятнам крови на рукавах.

— Пять билетов до Кракова, — сказала я.

Кассир молча отсчитал билеты, зевнул и вернулся к своей газете. Ни вопросов. Ни подозрений. Наверное, здесь, у границы, привыкли к зверолюдям, которые выглядят так, будто только что выбрались из ада. Или, может, ему просто было плевать. Платят — и хорошо.

Через час прибыл поезд. Мы загрузились в купе, и на этот раз Казик остался с нами — после форта никто не хотел разделяться. Он сидел в углу, прижимая к груди колоду карт, и смотрел в окно на проплывающие мимо тёмные поля. Вид у него был непривычно задумчивый. Даже сигары не попросил.

— Краков, — тихо сказала Юлия, когда поезд тронулся, и в её голосе не было обычной игривости. — Я никогда там не была. Мать не приглашала~.

— Теперь пригласит, — ответила я. — Мы сами напросимся.

Она слабо улыбнулась и закрыла глаза. Её пальцы, лежавшие на коленях, всё ещё подрагивали — но уже меньше, чем вчера. Завтра, может быть, перестанут совсем. Или нет. Я не знала. Я знала только, что она здесь, со мной, и что она не сдалась.

Поезд качало. За окном мелькали тёмные силуэты деревьев, редкие огоньки хуторов, чёрная гладь реки где-то внизу, под мостом. Я сидела, привалившись плечом к стенке, и перебирала в уме всё, что узнала за последние дни.

Мария и Якуб живы. Виктория выкупила их. Зачем? Чтобы использовать как козырь в своей игре? Чтобы продать подороже кому-то ещё? Или чтобы просто убрать с глаз долой — туда, где они не смогут помешать её планам?

Она всегда была на шаг впереди. Всегда знала больше, чем говорила. Теперь мы шли к ней в логово.

Казик вдруг подал голос — впервые за последние полчаса молчания.

— Я тут подумал...

— Редкость для тебя~, — отозвалась Юлия, не открывая глаз.

— Очень смешно. — Он выпрямился на сиденье и посмотрел на меня. Его лицо было серьёзным — по-настоящему серьёзным, без обычной дурацкой ухмылки. — Ты собралась штурмовать логово Виктории впятером? Ты хоть представляешь, сколько у неё охраны?

Я оторвала взгляд от окна.

— Представляю.

— И? — он развёл руками. — У тебя есть план? Или мы просто вломимся туда, как в форт?

— Именно поэтому мы не будем штурмовать. — Мой голос прозвучал ровно, почти буднично. — Мы придём как друзья. Ты — её подручный, который доставил беглецов. Мы — благодарные беглецы, которые хотят сотрудничать. А когда окажемся в её кабинете...

Я сделала паузу. Тишина в купе стала плотной, почти осязаемой.

— ...мы её не выпустим.

Казик побледнел. Я видела, как заходили желваки под кожей, как он сжал кулаки на коленях.

— Там охрана. Там МНОГО охраны.

— Я знаю. Поэтому мы и не будем врываться силой. Зачем ломать дверь, если можно постучать и войти? Ты — её зверочеловек. Ты привёл нас. Мы — ценный актив. Маги, бойцы, информация. Она захочет нас выслушать.

— А когда мы окажемся внутри?

— Я хочу узнать, где Мария и Якуб. — Я начала загибать пальцы. — Я хочу задать ей несколько вопросов. О моём прошлом. О том, кто меня купил. О том, что она знает об эфиросфере. А потом — да. Я иду её убить. Но перед этим я должна получить ответы.

Он покачал головой. Медленно, как будто не веря своим ушам.

— Ты сумасшедшая.

— Возможно. — Я пожала плечами. — Но ты пойдёшь со мной. Потому что если ты не пойдёшь — она решит, что ты предатель, и тебя убьют в любом случае. А так у тебя есть шанс.

Казик перевёл взгляд на Яна — ища поддержки, спасения, хоть чего-то. Ян, сидевший в углу, тихо покачал головой.

— Я с ней.

— Ян...

— Ты слышал, — перебил он. В его голосе не было злобы, только усталость. — Я устал бегать. Я устал прятаться. Если это шанс всё закончить — я его использую.

Казик закрыл глаза. Посидел так минуту. Потом открыл и уставился на свои дрожащие руки.

— Ладно. Чёрт с вами. Но если нас всех убьют — я тебе этого не прощу.

— Не убьют. — Юлия наконец открыла глаза. В её единственном здоровом зрачке плясали отблески масляной лампы. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я хочу видеть её лицо~. В последний раз~.

Леона, сидевшая у двери, молча кивнула. Её нож уже был в руке — она точила его, даже не глядя. Ритмичный шорох стали о камень стал единственным звуком в купе на долгие минуты.

Вот так. План есть. Мы войдём в логово Виктории как гости. А выйдем — как судьи.

Поезд въехал в Краков под утро. За окном потянулись не поля и не перелески, а настоящие городские кварталы. Каменные дома в три-четыре этажа, вывески лавок, фонари на углах. Толпы зверолюдей на перроне. Шум, гам, крики носильщиков.

Я прижалась лбом к стеклу и смотрела.

Краков. Большой город. Не то что та дыра, где мы садились на поезд. Не то что деревня с виселицами. Настоящий город. С настоящими улицами.

Поезд затормозил, выпуская облака пара. Мы вышли на перрон. Вокзал был огромным. Высокие своды, мраморные колонны, витражи на окнах. Толпы зверолюдей текли мимо — пассажиры с чемоданами, торговцы с лотками, носильщики с тележками.

И среди них — ученики. Много учеников. В одинаковых тёмно-синих мантиях с серебряными нашивками, с книгами в руках, с гербами на сумках. Они смеялись, переговаривались, обсуждали какие-то экзамены и зачёты.

— Академия Магии, — тихо сказала Леона, проследив за моим взглядом. — Одна из лучших в стране.

Я провожала взглядом группу студентов почувствовала что-то странное.

Марию хотели отправить сюда. В эту самую Академию. Она так боялась этого, так ненавидела саму мысль о том, что её запрут в учебном кабинете и заставят зубрить теорию эфириалов. А теперь мы здесь. Стоим на вокзале, грязные, пропахшие дымом и кровью, и смотрим на этих чистеньких студентов. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела это?

— Ты чего застыла? — Казик тронул меня за плечо.

— Ничего. — Я встряхнулась. — Просто задумалась.

И тут у меня заурчало в животе. Громко. Очень громко. Так, что проходящий мимо студент обернулся и уставился на меня с недоумением. Я встретила его взгляд с абсолютно невозмутимым лицом.

— Что? — спросила я. — Никогда не слышал, как урчит живот у голодного зверочеловека?

Он покраснел, пробормотал что-то про «невоспитанных простолюдинок» и поспешно скрылся в толпе. Казик хрюкнул от смеха. Леона закатила глаза.

— Ты невыносима, — констатировала она.

— Я голодна. Это разные вещи.

Я оглядела группу. Мы все были голодны. Все устали. Все пропахли потом и дымом.

— Значит, так, — сказала я, поправляя сумку на плече, — раз у нас теперь есть деньги, мы не будем питаться объедками и спать в подвалах. Мы идём в нормальное место. С нормальной едой.

— Ты предлагаешь... ресторан? — Ян удивлённо поднял брови.

— Я предлагаю ресторан. Я видела вывеску, когда мы проезжали мимо.

— Это дорого, — заметила Леона.

— У нас теперь есть деньги. — Я похлопала по сумке. — Келан угощает.

Юлия тихо рассмеялась.

— Хи-хи~, маленькая кошечка решила, что мы заслужили праздник~. Мне нравится эта идея~.

Смотровая площадка находилась на холме, в старом городе. Мы поднялись туда пешком — по узким, мощёным булыжником улочкам, мимо костёлов и старинных каменных домов. Город готовился к вечеру. Зажигались фонари. Где-то играла скрипка. Пахло жареными каштанами и речной водой.

Ресторан был на верхнем этаже высокого здания. Мы сели у окна, и я заказала всё, что смогла прочитать в меню. Суп. Жаркое. Пирог с яблоками. Чай с мятой. Для Юлии — отдельно сладкое, потому что она заслужила. Для Казика — котлету, потому что он ворчал, что «после боя нужно мясо, а не трава».

Официант-лис с ярким хвостом покосился на нас с некоторым сомнением. Наверное, мы выглядели странно. Потрёпанная одежда, синяки, у Юлии — всё ещё заметные следы побоев на лице. Но он ничего не сказал. Деньги есть деньги.

Я сидела у окна и смотрела на город.

Закатное солнце заливало Краков золотом. Черепичные крыши, шпили костёлов, башни старой ратуши.

Вдалеке, на холме, возвышалось массивное здание с остроконечными башенками и флагом на шпиле. Академия Магии.

Тот шпиль с флюгером в виде кота. Та самая крыша.

Этот шпиль я видела уже много, много раз, но с другого ракурса.

Но даже так, я узнаю его из тысячи. Долгие годы я смотрела в окно и видела вдали этот шпиль.

Это мой город. Мой. Я здесь выросла. Я смотрела на этот шпиль из окна своей детской. Я видела эти крыши на старых гравюрах в отцовской библиотеке. Я была заперта здесь, в золотой клетке, и даже не знала, где именно находится моя клетка.

— Мила? — Ян коснулся моего плеча. — Ты в порядке?

Я моргнула. Оказывается, я сидела, прижав ладонь к холодному стеклу, и молча смотрела на город уже несколько минут.

— Это мой город. — Мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я здесь выросла.

Повисла тишина. За столом никто не шевелился. Казик вынул сигару, но не закурил — просто вертел её в пальцах. Леона смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Юлия что-то тихо шептала — может, молитву, может, просто слова утешения.

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперёд. Не физически. Мысленно. Я вернулась домой. Но я не знала, рада ли этому.

Тц. А ведь это всё объясняет.

Я смотрела на шпили Академии, что возвышались над старым кварталом, и в голове медленно, как пазл, складывалась картина.

Отец. Его библиотека. Книги, которые он приносил. Некоторые были старыми, в потёртых кожаных переплётах, с выцветшими штампами на форзацах.

Я тогда не придавала этому значения. Мало ли, где он их брал. Может, купил. Может, обменял. Может, нашёл.

Но теперь, глядя на Академию, я вдруг поняла: это были библиотечные книги. Из Академии Магии. Той самой, что находится в двадцати минутах ходьбы от нашего особняка.

Ну конечно. Где бы ещё он раздобыл учебник запретной магии? В книжной лавке? На рыночном развале?

Нет. Только там. В Академии. Он, наверное, был её выпускником. Или преподавателем. Или просто имел доступ в библиотеку.

А потом его выгнали — за женитьбу на грязнокровной крольчихе. И он забрал с собой те книги. Или стащил.

Я смотрела на тёмные окна Академии и думала о том, что ответы, возможно, всё это время были ближе, чем мне казалось.

Я ведь действительно никогда не задумывалась, откуда могла взяться та книжка. Её не было ни в королевской библиотеке, ни даже в коллекции Юлии.

Мой дом… Он ведь совсем рядом, верно?

Тц. Типичный папа. Всю жизнь что-то скрывал, а потом умер, оставив мне в наследство кучу вопросов без ответов. Спасибо, пап. Ты, как всегда, очень помог.

— Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросил Казик.

— Не обращай внимания, — я отпила чай. — Просто поняла кое-что про своего отца.

Юлия тихо фыркнула. Леона покачала головой. Ян улыбнулся. А я сидела и смотрела, как над Краковом зажигаются первые звёзды.

В честь этого я заказала десерты всем. Всем. Даже Казику, хотя он просил выпивку. Для него — бутылка вина, для нас с Юлией — пирожные с кремом, для Леоны — что-то шоколадное, для Яна — яблочный пирог. Деньги Келана таяли, но мне было плевать.

Юлия, едва получив своё пирожное, немедленно перетащила меня к себе на колени. Одной рукой она обняла меня за талию, прижимая к себе, второй — зачерпнула ложечку крема и поднесла к моему рту.

— Открой ротик, маленькая кошечка~.

Я открыла. Крем был сладким, воздушным, с привкусом ванили. Юлия, недолго думая, облизнула ту же ложку и зачерпнула новую порцию.

— Вкусно?~ — проворковала она мне в ухо.

— Вкусно, — честно ответила я.

Она снова сунула ложку мне в рот. Потом — снова облизала. И так по кругу. Непрямые поцелуи. Один за другим. Она делала это нарочно, с явным наслаждением, и её глаза сияли тем самым, знакомым мне блеском.

Тц. Как Зузанна когда-то.

Но знаете что? Юлии можно. Когда она заботится обо мне — она действительно становится «той самой» Юлией, без притворств, без масок. Она не играет роль. Она просто... заботится. И если ей от этого легче — пусть.

Я расслабилась в её руках, позволяя себя кормить. Её пальцы гладили мои уши — не навязчиво, не нагло, а мягко, почти невесомо. Перебирали шёрстку на хвосте. Рисовали круги на затылке.

Это было приятно. Очень приятно. И я, честно говоря, уже давно перестала сопротивляться.

С точки зрения Юлии, это не было «домогательством». Она не лезла никуда, куда не следовало. Она просто показывала свою привязанность — так, как умела. Через прикосновения. Через еду. Через эти дурацкие «хи-хи» и «маленькая кошечка».

Для неё это был язык любви. Единственный, который она знала.

И я принимала его.

Леона сидела напротив и сверлила нас взглядом. В её глазах читалась сложная смесь отвращения и искреннего непонимания. Как будто она смотрела на редкий, отвратительный, но завораживающий природный феномен.

— Почему ты это терпишь? — наконец не выдержала она.

— Потому что мне нравится, — ответила я, даже не открывая глаз.

— Тебе нравится, когда тебя кормят с ложечки?

— Мне нравится, когда обо мне заботятся. Способ не важен.

Леона фыркнула и отвернулась к своему шоколадному торту, всем своим видом показывая, что она категорически не одобряет происходящее. Но при этом не ушла.

Ян, сидевший с ней бок о бок, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Молчание затягивалось, становилось неловким. Он покосился на Леону, потом на свой нетронутый пирог, потом снова на Леону. Наконец, набравшись смелости, он робко пододвинул к ней тарелку.

— Хочешь попробовать? У меня яблочный. Вкусный, наверное. Я ещё не ел. Можем... поделиться.

Леона медленно повернула голову. О-о-очень медленно.

Её взгляд, направленный на Яна, содержал в себе такую гремучую смесь ярости, ненависти, отвращения и желания убить, что я на мгновение испугалась за его жизнь. Он, кажется, тоже. Побледнел, втянул голову в плечи и уткнулся лицом в пол, словно надеясь, что земля разверзнется и поглотит его.

— Я просто спросил, — прошептал он.

Леона ничего не ответила. Только взяла нож и с особым, пугающим усердием принялась за свой торт.

Каждый разрез был точным, выверенным, почти хирургическим. Как будто она резала не бисквит, а представляла на его месте кого-то другого.

Я перевела взгляд на Казика. Он, получив заветную бутылку, немедленно выпил её залпом — видимо, боялся, что отнимут. И теперь сидел, откинувшись на спинку стула, и блаженно улыбался в потолок. Через минуту его глаза закрылись, и он тихо захрапел.

Хах. Ну, хотя бы не проигрывает деньги в карты. Может, оно и к лучшему.

Я дала всем ещё немного времени — допить чай, доесть десерты, насладиться редким моментом покоя. А потом, когда счёт был оплачен, поднялась и обвела группу взглядом.

— Всё, — сказала я. — Хватит отдыхать. Пора обсудить план.

Мы собрались за столом. Казика растолкали — он долго моргал, пытаясь сфокусировать взгляд, и явно не понимал, где находится и почему все такие серьёзные.

— Итак, — начала я, — мы идём к Виктории. Мы входим как друзья, а не как враги. Для этого у каждого из вас будет своя роль. Слушайте внимательно.

Я повернулась к Казику.

— Ты — связной. Ты ведёшь переговоры. Ты — её подручный, твоё лицо знают в Гильдии, твоё присутствие не вызовет подозрений. Твоя задача — убедить Викторию, что группа пришла с миром и хочет сотрудничать. Что мы не угроза, а актив. Информация, которую мы принесли. Бойцы, которых мы можем предоставить. Мы — ценный ресурс, и она должна это понять.

Казик кивнул, всё ещё бледный и не до конца проснувшийся.

— Понял. Связной. Переговоры. Я смогу.

— Ян, — я перевела взгляд на него, — ты — молчаливая поддержка. Ты при Казике, как и всегда. Твоя задача — не выделяться, не привлекать внимания, но быть наготове. Если что-то пойдёт не так — ты знаешь, что делать.

Ян кивнул. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным.

— Леона. Ты — «новая союзница». Та, кто помогла группе сбежать из монастыря. Твоя роль — подтвердить историю Казика и отвлечь внимание. Ты умеешь быть убедительной, когда захочешь.

— Я всегда убедительна, — холодно заметила она.

Я повернулась к Юлии. Она сидела, выпрямившись, и смотрела на меня с выражением спокойной, мрачной решимости. Я знала, что она хочет пойти. Знала ещё до того, как она открыла рот.

— Я иду с вами, — сказала она.

— Юлия...

— Я хочу видеть её лицо. — Её голос был тихим, но твёрдым. — В последний раз~.

Я колебалась. Присутствие дочери могло сыграть нам на руку — выбить Викторию из равновесия, заставить её нервничать, совершать ошибки. Но могло и всё испортить. Если Юлия не сдержится — если она бросится на мать с кулаками или сорвётся в истерику — всё пойдёт прахом.

— Хорошо, — наконец сказала я. — Но у меня есть условие. Ты не вмешиваешься. Что бы ни случилось. Ты — просто свидетель. Ты стоишь и смотришь. Обещай мне.

Она долго молчала. Потом кивнула.

— Обещаю, маленькая кошечка~. Я просто буду смотреть~.

— И, наконец, я, — я обвела взглядом всех присутствующих. — Я — лидер. Именно я буду задавать вопросы Виктории. Именно я приму окончательное решение. И именно я готова её убить, если потребуется. Вопросы?

Повисла тишина. Все смотрели на меня. Казик, с трудом разлепив глаза, попытался поднять руку, но промахнулся и чуть не упал со стула. Когда он наконец выпрямился, его лицо выражало глубокую, вселенскую растерянность.

— Ыыээ... да, — промямлил он заплетающимся языком, — всё понял... А я кто?

У Леоны дёрнулся глаз. Её пальцы сжались на рукояти ножа с такой силой, что побелели костяшки. Ян спрятал лицо в ладонях — то ли от стыда за друга, то ли просто чтобы не видеть этого позора.

Я опустила голову и закрыла глаза.

— Извините, — тихо сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я не подумала...

— Ничего страшного, Мила~, — проворковала Юлия, и её пальцы привычно нашли моё ухо, начали его поглаживать. — Все ошибаются~. Это проблема Казика, что он идиот~. А не твоя~.

Казик обиженно засопел, но возразить было нечего. Леона фыркнула и демонстративно отвернулась. Ян поднял голову и слабо улыбнулся..

Мы решили ждать только пару часов — пока Казик не протрезвеет настолько, чтобы эволюционировать из простейшего микроорганизма обратно в зверочеловека.

Дольше тянуть было нельзя: вести из форта рано или поздно дойдут до Виктории, и тогда она как минимум насторожится. Келан явно был кем-то важным. Я видела его сейф. У него денег хватило бы на строительство дворца в столице. Целый мешочек злотых, хоть и маленький. Это тысячи грошей — тут на всю жизнь хватит, если, конечно, не покупать золотые украшения каждый день.

Мы устроились в городском парке, под старым раскидистым дубом. Солнце уже перевалило за полдень, но ещё пригревало. Казик спал, прислонившись спиной к стволу, и тихо похрапывал. Процесс самопознания, саморазвития и самоотрезвления шёл полным ходом. Мешать ему толку нет, и помочь никак не могу. Жаль.

Юлия сидела чуть поодаль, на скамейке, и смотрела куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Её лицо было спокойным, но я видела — она думает. О матери. О том, что скажет ей. О том, что сделает, когда увидит её лицо.

Я подошла, молча прильнула к ней и обняла. Она вздрогнула, потом улыбнулась той самой, настоящей улыбкой. Посмотрела на меня, погладила по голове и снова вернулась к своим размышлениям.

Поняла. Больше мешать не буду. Ей нужно время.

Леона скучала. Сидела на скамейке, закинув ногу на ногу, и смотрела в сторону магазинчиков на другой стороне парка. Её пальцы машинально поигрывали рукоятью ножа, но взгляд был задумчивым, почти мечтательным.

Интересно, чего хотела бы Леона?

Она, Юлия, да и я — всю жизнь мечтали просто погулять по городу. Без погонь, без страха, без смерти за спиной. Просто смотреть на витрины, выбирать безделушки, есть мороженое на скамейке.

Хах. Ладно. Закончим с Викторией, вытащим львят — и наконец-то будет свобода. И счастье.

Но пока — скучно.

Пауза затянулась, и внутри меня проснулась та самая, знакомая решимость. Ладно! Я, как сваха со стажем, обязательно сведу Леону с Яном!

Почему с Яном? Не с Казиком же.

Да, я в прошлый раз провалилась с его «любовью» к этой белочке, но в этот раз всё будет иначе! Он теперь закалённый. Он прошёл через бои и побеги. Он готов!

Я решительно схватила обоих за руки и потащила через парк.

— Эй! — возмутилась Леона, но я уже набрала скорость.

Ян вообще ничего не сказал. Только покраснел и попытался высвободить руку. Не дождёшься! Я в этот раз настроена серьёзно.

Мороженщик обнаружился на центральной аллее. Его тележка, видавшая виды, представляла собой громоздкий металлический ящик на двух больших колёсах с резиновыми ободами. Сверху ящик был накрыт откидной крышкой, и из-под неё выглядывали четыре металлических цилиндра — в каждом свой сорт. Пространство между цилиндрами было забито колотым льдом, и холодный пар лениво струился через край. Сбоку торчала рукоятка ручного фризера — продавец время от времени наклонялся и вращал её, приводя в движение лопасти внутри цилиндров.

— Три порции, — бросила я, доставая монеты.

Продавец, пожилой лис с закатанными рукавами, кивнул и принялся за работу. Мороженое он накладывал специальной ложкой в бумажные стаканчики, а сверху втыкал деревянные лопаточки.

Мороженое он накладывал долго, растягивая каждое движение. Зачерпнёт порцию, поднесёт к стаканчику — и в последний момент уводит в сторону. Потом взмах над головой. Потом ложка исчезала в рукаве. Потом он «случайно» ронял шарик и ловил его в полуметре от стаканчика.

Я смотрела на это с интересом. Фокусы. Самые настоящие. Не магия, а ловкость рук. Он явно наслаждался процессом. Леона стояла со скучающим видом, сложив руки на груди, и всем своим видом показывала, что её этим не впечатлить.

А вот Ян… Ян реагировал. Сначала он просто хмурился. Потом начал нервно переминаться с ноги на ногу. Потом его уши, и без того висячие, задрожали, как у обиженного щенка.

— Д-дайте уже, пожалуйста… — пробормотал он.

Мороженщик, не теряя улыбки, сделал очередной финт. Стаканчик вдруг оказался у него за спиной. Потом на голове. Потом ложка описала дугу вокруг Янова носа.

— Мороженое, пожалуй… ста… — голос Яна сорвался.

Тц. Он что, сейчас заплачет? Натурально? Из-за мороженого? Теперь понятно, почему в монастыре перед ним никто не мог устоять.

Леона повернула голову. Медленно. Очень медленно. Её взгляд, направленный на мороженщика, был спокойным, но я видела — она уже представляет, как этот рыжий хвост будет висеть над её камином.

Она шагнула вперёд. Всего один шаг. И замерла неподвижно, глядя продавцу прямо в глаза. Тот, всё ещё улыбаясь, попытался повторить свой коронный трюк, но Леона не сводила с него взгляда. Её рука медленно легла на рукоять ножа.

Мороженщик замер. Улыбка сползла с его лица, как подтаявшее мороженое. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на страх. Он прекратил свои фокусы и с рекордной скоростью наполнил стаканчики.

— Спасибо, — холодно произнесла Леона и расплатилась.

Ян, всё ещё дрожащий, уставился на неё с таким выражением, будто она только что в одиночку разгромила армию.

— С-спасибо…

Леона фыркнула, не поворачивая головы.

— Заткнись и ешь.

Я отошла на пару шагов и села на скамейку, делая вид, что меня очень интересует облако в форме дракона. Краем глаза я следила за ними.

Ян, ну же. Скажи что-нибудь. Что угодно. Только не про то, что у неё красивый хвост.

Ян, словно услышав мои мысли, прокашлялся и робко произнёс:

— У тебя мороженое капает.

Леона замерла. Медленно опустила взгляд на свой стаканчик. С уголка действительно стекала белая капля.

— Я знаю, — холодно ответила она.

— Просто... я подумал... может, дать салфетку?

— У меня есть салфетка.

— А... ну да. Конечно.

Тишина. Ян снова уткнулся в стаканчик. Леона сделала вид, что её больше интересует воробей на ветке.

Тц. Безнадёжны. Абсолютно безнадёжны. Моя карьера свахи снова под угрозой.

Леона вдруг покосилась на Яна — быстрым, почти незаметным движением, — и тихо спросила:

— У тебя какой сорт?

Ян вздрогнул.

— Что?

— Сорт мороженого. У тебя какой?

— А... ванильный. Кажется. Или сливочный. Я не разобрал.

— Дай попробовать.

Он замер. Потом медленно, словно боясь, что его укусят, протянул ей свой стаканчик. Леона зачерпнула ложечку, попробовала, вернула. Ни слова не сказала.

Ян смотрел на неё с таким выражением, будто только что стал свидетелем чуда.

Я мысленно поставила себе галочку. Прогресс. Пусть крошечный, но прогресс.

Хах. Может, я не такая уж и плохая сваха. Может, у меня просто были неправильные клиенты.

Я откинулась на спинку скамейки, доела своё мороженое и закрыла глаза. Солнце грело лицо. Где-то вдалеке играла скрипка. Рядом сидели мои — пусть и странные, пусть и колючие, но мои. А где-то там, впереди, ждали Мария и Якуб.

Ничего. Мы доберёмся до вас. Обязательно.

Наконец, спустя час эволюции, Казик подал первые признаки наличия интеллекта. Он открыл глаза, сфокусировал взгляд на Юлии, попытался что-то сказать, но издал лишь сдавленный стон.

— Живой, — констатировала Леона без капли сочувствия.

— Почти, — прохрипел Казик. — Где я?

— В парке. Ты выпил бутылку вина залпом и отключился. Мы ждали.

— А. — Он помолчал, обдумывая эту информацию. — А почему мы не у Виктории?

— Потому что ты отключился, — ответила я. — Вставай. Нам пора.

Мы тотчас же отправились искать нужный адрес. И тут выяснилось то, о чём меня никто не предупредил. Этот город — урбанистический ад.

Удобные поместья, как у моего отца, располагались на окраине. Тихие улочки, сады, высокие заборы — всё как полагается. А вот центральные районы оказались лабиринтом.

Мы, как крысы, тыкались в тупики, спрашивали у местных, заблуждались ещё больше, спорили, снова шли, снова упирались в глухую стену. По всем расчётам, нужный адрес должен был быть вот-вот рядом — но его не было. Мы прошли несколько улиц вдоль и поперёк. Дважды наткнулись на один и тот же фонтан. Трижды — на одну и ту же булочную.

Продавец мороженого уже начал на нас коситься. Я начинала подозревать, что город издевается.

А потом мы нашли его. Особняк с газоном. В центре Кракова.

Среди трёхэтажных каменных коробок, прижатых друг к другу боками, он стоял, как аристократ в толпе простолюдинов — надменный, неуместный, кричащий о своём богатстве.

 Ухоженный газон, кованая ограда, мраморные ступени крыльца. Никакой таблички. Никакой вывески.

Только сам особняк, сиротливо стоящий на фоне соседних домов и словно говорящий: «ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ! ВОТ ТУТ ВОТ НАХОДИТСЯ СЕКРЕТНЫЙ ШТАБ ГИЛЬДИИ ВОРОВ! ВСЕ СЮДА!»

И о чём вообще думали воры, когда организовывали себе тайный штаб?

Хотя, с другой стороны, я утрирую. Тут речка рядом, и есть ещё пара других особняков вдоль набережной. Наверное, это какой-то старый аристократический квартал, который со временем оброс доходными домами, а эти особняки так и остались — как воспоминание о прошлом…

Просто... ну, разве это не идиотизм — так выделяться? Видимо, даже в бегах Виктория не отказывается от роскоши королевского дворца.

Хотя чего я ожидала. Она же крольчиха, которая притворялась лисой, носила фальшивый хвост, спала с королевой и управляла преступной империей. Скрытность — это не про неё. Стиль — вот что важно.

У входа нас встретила охрана. Много охраны. Я насчитала четверых только в холле, и, судя по теням за углом, это была лишь малая часть. Все — чистокровные, все — с оружием. На лицах — профессиональное безразличие.

Казик шагнул вперёд, уже полностью взявший себя в руки, и что-то тихо сказал ближайшему охраннику. Тот кивнул и скрылся за дверью. Через минуту появился секретарь — молодой, холёный лис в безупречном костюме, с серебряным браслетом на хвосте и выражением вежливого презрения на лице.

Он проводил нас в гостиную. Просторная комната, обставленная с кричащей роскошью: ковры ручной работы, канделябры, тяжёлые бархатные портьеры. Мягкие кресла, журнальный столик с графином воды. Ничего лишнего.

Ничего, что могло бы выдать род деятельности хозяйки. Если не знать, что это штаб Гильдии Воров, можно подумать, что мы в приёмной очень преуспевающего адвоката. Или очень бедного дантиста, который лечит только один зуб в день. Богатый бы себе сразу королевский дворец купил.

— Госпожа Виктория примет вас через несколько минут, — сообщил секретарь и исчез за дверью.

Мы остались одни. Казик нервно тасовал колоду. Видимо, чтобы успокаивать нервы, и сейчас он делал это почти автоматически. Карты мелькали в его пальцах с отработанной ловкостью: веер, каскад, снова веер. Но руки дрожали.

Леона, сидевшая рядом, некоторое время молча наблюдала за этим гипнотическим действом. Потом, без предупреждения, её рука метнулась вперёд быстрее, чем я успела моргнуть, и выхватила одну карту из самой середины колоды. Она перевернула её и показала Казику. Туз пик.

— Смерть, — произнесла она тихо, без тени улыбки. — Хороший знак.

Казик побледнел. Его пальцы замерли, сжимая оставшуюся колоду с такой силой, что карты захрустели. Он попытался улыбнуться — не вышло. Улыбка получилась кривой, дёрганой, как у зверочеловека, который только что увидел призрака за собственным плечом.

— Ты специально, — выдавил он.

— Конечно. — Леона вернула карту на место с абсолютно невозмутимым лицом. — Просто хотела посмотреть на твоё лицо.

Юлия, сидевшая в углу, чуть заметно улыбнулась прежней улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Но в этот раз она была не игривой, а какой-то... понимающей. Как будто она оценила шутку Леоны по достоинству. Я сидела между ними и старалась сохранять спокойствие.

Внутри, где-то под рёбрами, медленно скручивался холодный, тугой узел.

Виктория вошла стремительно, по-хозяйски — дверь распахнулась без стука, и она пересекла комнату быстрым, чётким шагом. Тот же образ, что я увидела ещё во дворце: лисьи уши, плотно прижатые к голове, каштановый хвост, висящий безжизненно, как чужая вещь. Красные глаза, холодные и острые, скользнули по нам, оценивая.

— Казик. — Её голос был сухим, деловым. — Ты привёл гостей. И, смотрю, не с пустыми руками.

Её взгляд двинулся дальше — по Леоне, по Яну, по мне. И вдруг замер. На Юлии.

Тишина. Короткая, едва уловимая — но я заметила. Виктория смотрела на свою дочь, а Юлия смотрела на неё в ответ не отводя глаз, не мигая. В этом взгляде было всё: годы брошенности, месяцы боли, карцер, изнасилованные сёстры, разорённый монастырь.

И ни капли страха.

Виктория отвела взгляд первой. Быстро. Почти незаметно. Но я видела.

— Пройдёмте в кабинет. — Она уже развернулась и зашагала к двери. — Там удобнее.

Мы двинулись следом. Казик шёл, стиснув челюсти, Леона — с рукой на поясе, где был спрятан нож, Ян — молча, как тень.

Кабинет оказался под стать хозяйке: просторный, холодный, выверенный до мелочей. Камин, массивный дубовый стол, кожаное кресло с высокой спинкой. Ничего лишнего. Виктория села, жестом указала нам на стулья перед столом и достала из ящика бутылку вина. Разлила по бокалам — медленно, аккуратно, не пролив ни капли.

Я огляделась. Двое телохранителей.

Один — огромный медведь, жирный, но мощный, как медведь. Он сидел на подоконнике, и тот жалобно скрипел под его весом, грозя вот-вот треснуть.

Второй — поджарый волк. Или волчица? Грудь не разглядеть под свободной рубахой, плечи узкие, движения плавные. Волк сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на нас без всякого интереса.

— За успешный побег. — Виктория подняла бокал, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Я слышала, вы устроили в деревне настоящее представление. Полковник до сих пор в ярости.

Казик принял бокал и выпил залпом. Я сделала вид, что пью, но лишь смочила губы. Ян и Леона последовали моему примеру. Юлия вообще не притронулась к вину — она не сводила глаз с матери.

Хах. Расслабилась. Значит, про форт ей пока неизвестно. Или... судя по количеству охраны — известно, но она ждёт, когда мы выдадим себя сами. Ладно. Пока не прикончила при первой встрече, уже хорошо.

Я кашлянула и подалась вперёд.

— Позвольте вопрос, госпожа Виктория.

Она перевела взгляд на меня — оценивающий, холодный.

— Слушаю.

— Где Мария и Якуб?

Тишина. Виктория смотрела на меня долго, не мигая. Потом её губы дрогнули в лёгкой, снисходительной улыбке.

— И это всё, что тебя интересует?

— Нет. — Я выдержала её взгляд. — Ещё я хочу знать, что вам известно об эфиросфере.

Она откинулась на спинку кресла и негромко, почти ласково рассмеялась.

— Ты пришла ко мне в гости... чтобы задавать вопросы? — В её голосе было столько снисходительного удивления, что у меня зачесались кулаки. — Какая непосредственность. Какая детская, трогательная наивность.

Она отпила из бокала и отставила его в сторону. Лицо её снова стало жёстким, деловым. Она повернулась к Казику.

— А теперь поговорим о том, что ты меня расстроил. Ты недоглядел. Допустил пропажу двух ценных подопечных. — Её голос стал холодным, как сталь. — Вознаграждение за эту операцию придётся передать более компетентным помощникам. А тебе... придётся ответить за убытки.

Я замерла.

Так я Виктории вообще не нужна была.

Виктория перевела взгляд на меня и, видимо, заметила выражение моего лица. Она снова рассмеялась — негромко, почти дружелюбно.

И в этот момент я подала знак. Тот самый, о котором мы договаривались. Лёгкий наклон, и моя нога метнулась вперёд. Виктория не успела подумать и не успела испугаться. Я просто пнула её ногой — со всей дури, на какую была способна. Виктория отшатнулась, запнулась о край ковра и рухнула головой вниз.

— Начали! — крикнула я.

Юлия, стоявшая ближе всех к двери, рванула засов. Тяжёлый, окованный железом, он упал с глухим лязгом, отрезая нас от коридора. В тот же миг два телохранителя, до этого застывшие статуями за спиной Виктории, шагнули вперёд.

Медведь поднялся с подоконника и двинулся на нас. Подоконник аж облегчённо скрипнул. Ян среагировал первым. Он никогда не был бойцом. Но он был тем, кто бросается вперёд, когда больше некому. Он схватил дубовый стул и с криком, больше похожим на вопль отчаяния, обрушил его на медведя.

Стул разлетелся в щепки. Охранник даже не покачнулся. Он просто повернулся к Яну — медленно, как скала, которая вдруг решила посмотреть, кто в неё бросил камень, и одним движением, даже без замаха, ударил его в грудь. Ян отлетел к стене, сполз по ней и остался сидеть, хватая ртом воздух.

Казик попытался сделать то, чего не смог Ян. Он выхватил нож и бросился на медведя, целясь в горло. Его движение было быстрым, почти профессиональным. Но медведь оказался быстрее, и намного тяжелее и сильнее. Он перехватил руку Казика, вывернул, заставив выронить оружие, и начал медленно, методично заламывать её за спину. Казик вскрикнул, падая на колени.

И тогда сзади — только один звук. Вжух. Тот самый, с каким Леона точит свой нож. Лезвие вошло медведю под лопатку — точно, без колебаний, как в масло. Он захрипел, выпустил Казика и начал заваливаться вперёд, но такой царапиной его не убьёшь. Леона уже отскочила.

Медведь, пошатнувшись, тяжело наступил Казику на грудь ногой и надавил.

Он же сейчас умрёт!

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела испугаться. Медведь замер на полушаге. Мышцы его лица исказились — он пытался пошевелиться, но не мог. Тело рухнуло на ковёр, едва не придавив Казика.

Четыре на одного — честно. И не спорьте со мной. Мы хорошие, нам можно.

Второй охранник тем временем дрался с Юлией. Он двигался быстро, гораздо быстрее медведя, — и Юлия, ещё не оправившаяся после карцера, пропускала удар за ударом. Волк ударил её в живот, потом в лицо, и она отшатнулась. Он поднял руку — и в ней, как по волшебству, оказался маленький пневматический пистолет.

Я не думала. Я просто бросилась вперёд и упала на него всем телом. Охранник пошатнулся, промахнулся. Пуля ушла в потолок. Он посмотрел мне в лицо с презрением — мелкая грязнокровка, даже не стоящая внимания, — и направил пистолет снова.

Выстрелил. В упор.

Пуля вошла в глаз.

БОЛЬ.

ОСТРАЯ. ОСЛЕПЛЯЮЩАЯ. ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ.

БОЛЬ.

НЕ ТАКАЯ, КАК ОТ КОЛА ИЛИ ПУЛИ В ГРУДЬ.

ХУЖЕ.

ГОРАЗДО ХУЖЕ.

МИР ВЗОРВАЛСЯ БЕЛЫМ, А ПОТОМ ПРОВАЛИЛСЯ В ТЕМНОТУ.

Эфиросфера встретила меня привычным запахом химии и бесконечным шумом машин. Я лежала на холодном асфальте и смотрела в белёсое небо.

Фейерверки из огненных шаров даже упоминать нет смысла.

Мир эфиросферы треснул.

Я открыла глаза на полу кабинета Виктории. В глазу, казалось, всё ещё пульсировала боль — фантомная, но до жути настоящая. Зрение плыло. Я несколько раз моргнула, проверяя, работает ли глаз вообще.

Работал. Уже хорошо.

Я медленно, как сломанная кукла, поднялась на ноги. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные круги, но я стояла. Ян, увидев это, выдохнул с таким облегчением, будто сам перестал умирать.

— Жива, — прошептал он.

Леона приподняла бровь и что-то пробормотала себе под нос — кажется, нецензурное. Юлия смотрела на меня с тихим, почти религиозным благоговением, прижав руки к груди.

— Маленькая кошечка вернулась~, — выдохнула она, и в её голосе дрожали слёзы.

А Виктория... Виктория смотрела с профессиональным интересом, смешанным с ужасом. Она была связана по рукам и ногам — Казик успел стянуть её запястья её же собственным шарфом, пока я валялась мёртвой на полу.

Она сидела в своём кожаном кресле с высокой спинкой, как на троне — со связанными руками, но с гордо поднятой головой. Её взгляд метался от моего лица к дыре в моём платье на груди, где запеклась кровь, и обратно.

— Это невозможно, — произнесла она без интонации. — Пуля вошла в глаз. Я видела.

— А я видела что-то похуже, — ответила я.

Снаружи уже колотили в дверь. Глухие, тяжёлые удары — охрана пыталась выбить створку. Баррикада, которую Казик и Ян успели соорудить из мебели, дрожала и скрипела, но пока держалась. Времени было мало. Очень мало.

Я подошла к Виктории и встала прямо перед ней. Она сидела в кресле, выпрямив спину, и смотрела на меня сверху вниз — даже связанная, даже поверженная, она умудрялась сохранять вид хозяйки положения.

— Ты знаешь, что я хочу спросить, — сказала я. — Кто меня купил? И где Мария и Якуб?

Виктория посмотрела на меня. Долго. Изучающе. Потом усмехнулась — той самой холодной, снисходительной усмешкой, от которой у меня свело скулы.

— Я без понятия.

— Ты можешь мне, чёрт побери, ответить?! — Я уже срывалась на крик. Голос дрожал, пальцы сжались в кулаки. — Кому, чёрт возьми понадобилась рабыня-кошкодевочка?! Кому?! По чьему плану меня должны были изнасиловать?!

Повисла тишина. Виктория ошарашенно посмотрела на меня — так, как смотрят на умственно отсталую, которая вдруг заговорила стихами.

— Да никому не нужно было. — Она пожала плечами, насколько позволяли связанные руки. — Кому вообще может понадобиться, чтобы тебя насиловали?

— Но...

— Такое бывает. — Её голос был ровным, почти скучающим. — Не весь товар везут первым классом. Ты попала к дешёвым перевозчикам. Те сэкономили на охране. Один из конвоиров оказался мразью. Это просто издержки бизнеса.

Я стояла и смотрела на неё. Слова застревали в горле. Издержки. Бизнеса.

— Но... — Я облизала пересохшие губы. — Но кто меня купил? Кому я так понадобилась?

Виктория вздохнула — тяжело, устало, как вздыхает взрослый, которому надоело объяснять ребёнку простые вещи.

— Ах, какая прелесть. Маленькая грязнокровка думает, что весь мир вращался вокруг неё. — Она чуть наклонила голову набок, разглядывая меня с выражением лёгкого, почти научного интереса. — Честно? Не знаю. Может, кто-то хотел себе ребёнка-мага как питомца. Может, кто-то коллекционировал грязнокровок с редкой магией. Может, просто подвернулась под руку.

— Ты — глава Гильдии. — Мой голос стал глухим, требовательным. — Ты должна это знать.

— Я не распоряжаюсь работорговлей. — Виктория чуть наклонила голову набок, разглядывая меня, как будто объясняла что-то очевидное. — Моя работа — следить за Гильдией. Торговлей заведует мой подчинённый.

— Кто?

— Келан. — Она произнесла это имя буднично, как что-то само собой разумеющееся. — Ты его, может, не знаешь. У него форт тут рядом. Он заведует всеми грузоперевозками. Можешь спросить у него при случае.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на Викторию и чувствовала, как внутри разливается странное, холодное спокойствие.

— «При случае», — повторила я.

— Именно. — Она выпрямилась в кресле, и в её глазах мелькнул знакомый деловой блеск. — Ты прекращаешь эти игры. Развязываешь меня. Разумеется, отрабатываешь компенсацию за этот... инцидент. — Она покосилась на связанные руки. — И тогда я, так и быть, устрою встречу с Келаном.

Я молчала. За моей спиной переглянулись Казик и Леона. Юлия тихо, едва слышно, хихикнула — тем самым смехом, который не предвещал ничего хорошего.

Она не знает? Она правда не знает про форт? Вести ещё не дошли. Келан мёртв уже сутки, а она сидит здесь, в своём роскошном кабинете, и предлагает мне устроить с ним встречу.

В кабинете воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Казика и глухими ударами в дверь с той стороны. Виктория не сопротивлялась. Просто сидела, чуть склонив голову набок, и наблюдала за нами с выражением холодного, оценивающего любопытства. Как энтомолог за суетящимися жуками.

Я остановилась перед ней. Внутри всё клокотало, но я заставила себя говорить ровно:

— Где Мария и Якуб?

Виктория моргнула. Медленно, лениво, как сытая кошка.

— Не скажу.

— Почему?

— А есть разница?

Я аж потеряла дар речи.

— Зачем ты вообще организовала их похищение?! Мы же просто жили в монастыре и никому не мешали!

Виктория посмотрела на меня так, будто это звучало ещё тупее, чем организация изнасилования.

— Организовала?.. Похищение?..

— На монастырь напали. Увели Юлию. Якуб и Мария сбежали и чудом попали к тебе.

Виктория посмотрела на меня со смесью снисходительности и жалости.

— Зачем мне нужно было бы их похищать у самой себя?

— А?

— Казик же работает... работал на меня. Мария и Якуб... и ты. Были у меня же. Зачем, по-твоему, мне их нужно было бы похищать?

— Я не знаю. Расскажи.

— Я никого не похищала.

— Разумеется! А почему они вдруг магическим образом оказались у тебя?!

— Келан их мне продал. Он узнал, что мне эти двое нужны, и заломил ценник.

— Вот именно! Как они к нему попали?! Деревня за сотни километров от форта!

Виктория вздохнула. Если бы у неё руки не были связаны, она бы начала объяснять мне на пальцах.

— Келан руководит грузоперевозками. Всеми грузоперевозками. Вообще всеми. Его зверолюди находятся везде. На каждой ж/д станции. Они поймали парочку и отправили мне.

— И ты... купила их?

— Да. Иначе зачем мне лишний раз впустую терять свои деньги? Подумай головой, Мила.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо рушится. Вся моя картина мира — та, в которой Виктория была злым гением, кукловодом, главным врагом, — трещала по швам. Она не организовывала похищение. Она не охотилась за нами. Она просто... сделала то, что всегда делала. Бизнес.

— Хорошо... — Мой голос прозвучал глухо. — И где они сейчас?

— У меня. В тайном убежище. Более надёжном, чем у Юлии.

— Где?

Виктория посмотрела мне прямо в глаза. Её губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.

— А вот этого я тебе не скажу.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный ком. Все мои попытки разбивались об эту стену. Она не боялась. Не оправдывалась. Не шла на компромисс.

— Зачем тебе вообще эти двое? — спросила я уже скорее с мольбой в голосе.

Виктория набрала воздух, чтобы ответить — или чтобы снова усмехнуться, — но её перебила Леона:

— Я, кажется, знаю зачем.

Я повернулась к ней.

— Леона?

— Народ недоволен Станиславом. — Леона говорила ровно, без эмоций, как всегда, когда излагала факты. — Налоги взвинчены, Сейм разогнан, казни день и ночь. Скоро можно будет поднять настоящее восстание, с народной поддержкой. Марию и Якуба можно вернуть на трон — они законные наследники, народ их примет. А Станислав...

Я перевела взгляд на Викторию.

— Виктория... Это так?

— Не знаю, — ответила она с усмешкой.

Ясно. Не знаю, что именно понятно — интонация, или этот холодный блеск в её красных глазах, или то, как она отвела взгляд от Леоны, — но я поняла.

Она лгала. Конечно, лгала. Мария и Якуб были не просто товаром. Они были пешками. Инструментами для захвата власти. Козырными картами в большой игре, которую Виктория вела против Станислава, против всех, кто встал у неё на пути.

— Где Мария и Якуб? — повторила я. — Где они?!

Виктория улыбнулась — холодно, почти сочувственно.

— Это единственное, чего ты от меня сейчас не узнаешь. Пытайте. Угрожайте. Мне плевать. Ты не убьёшь меня, пока они у меня. — Она чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — В этом вся прелесть ситуации. Ты связана по рукам и ногам собственной любовью. Это... не профессионально, Мила.

Она была права. Абсолютно права. Я не могла её убить — пока не знаю, где мои львы. И она это знала.

— Ты пришла, напала на меня, — продолжала Виктория, подавшись вперёд насколько позволяли верёвки. — Ты убила моих телохранителей. А теперь сидишь и думаешь, как бы сделать мне больно? Но я смотрю на тебя... и не вижу там врага. Я вижу девочку, которую я лично спасла. Я лично приставила к ней охрану. Я оплатила её убежище. Я дала ей ресурсы и информацию. Я, — она перевела взгляд на Юлию, и впервые за весь разговор в её голосе промелькнуло что-то, кроме стали, — отдала ей свою дочь. Всё, что у тебя есть, — это моя заслуга. И ты пришла меня судить? Ты, неблагодарный, маленький монстр?

Я смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Юлию. Та стояла, прижав руки к груди, и молчала. Её лицо было белым, как мел.

— Где Мария и Якуб? — спросила я снова. Голос мой был ровным, почти спокойным.

Виктория моргнула. Медленно, лениво, со скукой.

— Не скажу.

Я ожидала этого. Кивнула Яну. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, взял со стола нож для бумаг — острый, но не слишком удобный. Подошёл к Виктории и, стараясь не смотреть ей в глаза, сделал неглубокий надрез на её предплечье. Тонкая струйка крови потекла по бледной коже, капая на дорогую обивку кресла.

Виктория перевела взгляд на порез. Потом на Яна. Потом на меня. И рассмеялась. Иискренне, почти весело.

— Это и есть ваша пытка? — Она покачала головой. — Прекратите этот цирк. Ты, — она посмотрела прямо на меня, — не сделаешь мне ничего по-настоящему страшного. У тебя кишка тонка. И знаешь почему? Потому что если со мной что-то случится, твои ненаглядные львята умрут. В этот же день. Таков приказ, на случай, если меня вдруг достанет Станислав.

Я замерла. В груди похолодело.

Я ожидала чего угодно — угроз, бравады, даже попыток торга. Но не этого. Не того, что она будет использовать Марию и Якуба как заложников, даже не скрывая этого.

С лица Виктории не сходила лёгкая, почти сочувственная улыбка.

Улыбка взрослого, который объясняет ребёнку, почему нельзя достать луну с неба.

Я сменила тактику. Присела на корточки перед креслом, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Ты работала на Королеву. Двадцать лет. Ты была её тенью. А теперь ты здесь, в бегах, прячешься по конспиративным квартирам. Что она тебе сделала?

Виктория чуть дрогнула. Самую малость — уголок губ опустился. Я попала в точку.

— Она меня предала, — произнесла Виктория сухо, без эмоций. — Я служила ей верой и правдой. А когда пришло время — она просто сказала: «Ты свободна». И ушла.

— Значит, ты понимаешь, что такое предательство. Ты знаешь, каково это — когда тебя выбрасывают, как ненужную вещь. Мы с тобой похожи.

Виктория подняла на меня глаза. И усмехнулась.

— Мы не похожи, девочка. Ты мстишь за семью. А я... просто хочу вернуть то, что моё по праву.

Я выпрямилась. Ещё одна попытка. Я кивнула Юлии, которая всё это время стояла в углу, скрестив руки, и не проронила ни слова.

— Юлия. Подойди.

Она шагнула вперёд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она встала перед матерью — две крольчихи, похожие как две капли воды, только одну из них вырастили монахини, а другая бросила своего ребёнка и построила на этом карьеру.

— Мама, — тихо произнесла Юлия. — Ты хоть раз жалела? Хоть раз?

Виктория смотрела на дочь. Долго. Очень долго. А потом произнесла — ровно, безжалостно:

— У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда. — Голос Юлии дрогнул. — Ты просто выбрала себя.

Виктория ничего не ответила. Только отвела взгляд, уставившись куда-то в стену.

Я видела: эта тема ей неприятна. Но недостаточно, чтобы сломать. Недостаточно, чтобы заговорить.

Я глубоко вздохнула.

Хватит. Хватит этих игр. Хватит этих слов.

Я подняла с пола пистолет — тот самый, из которого меня только что убили. Тот самый, что ещё хранил тепло её руки. Взяла Викторию за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

— Последний раз. Где. Мои. Львы?!

Виктория улыбнулась.

— Убьёшь меня — и никогда не узнаешь.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая держала ключи к моей жизни. Которая знала, где Мария и Якуб, но не скажет. Ни за что. Ни под пытками, ни под угрозами.

Потому что это её единственный козырь. Единственное, что сохраняет ей жизнь. И Виктория это знала.

Я закрыла глаза. Просто стояла и слушала, как где-то вдалеке, за баррикадой, бьют в дверь. Глухие, размеренные удары. Отсчёт времени, которого у нас больше не было.

В голове крутится один и тот же расклад, как заезженная пластинка.

Если я убью Викторию — Марию и Якуба убьют.

Таков её приказ, и она не блефовала. Я видела её глаза. Она не блефовала ни разу за весь этот чёртов разговор.

Если я оставлю её в живых... Что тогда?

Мы уйдём. А она — через час, может, два, — поднимет на уши всех, кто у неё остался. Каждого наёмника, каждого связного, каждого продажного чиновника в этом городе. Она объявит награду. И за нами будут охотиться не просто бандиты — профессионалы. Лучшие из тех, кто ещё верен Гильдии.

Мы не уйдём далеко. Нас найдут. Нас убьют.

И даже если мы каким-то чудом выживем, даже если проберёмся через всю страну и найдём Марию и Якуба — что тогда?

 В тот самый момент, когда я увижу их лица, чей-то ствол упрётся им в затылок. И холодный голос скажет: «Не дёргайся, Мила. Иначе их убьют». И я застыну. Снова. Как тогда, в тронном зале, когда Марии приставили винтовку к голове.

Всё повторится. Потому что так устроен этот мир. Потому что Виктория всегда будет на шаг впереди. Она всегда будет держать моих близких на прицеле.

Словно сам Творец ненавидит меня лично.

Получается, выбора нет. В любом варианте — их убьют. Или нас. Или всех вместе.

Я открыла глаза. Передо мной сидела Виктория. Связанная, но абсолютно спокойная. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и весь последний час — снисходительно, почти насмешливо.

Она знала, что я просчитываю варианты. Знала, что я приду к этому выводу.

И она ждала.

Ждала, когда я сломаюсь. Когда опущу руки и признаю поражение.

— Ну и ладно, — прошептала я. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Тогда я просто пристрелю эту тварь.

Виктория моргнула. На мгновение в её глазах промелькнуло удивление. Она не ожидала, что я это скажу. Что я приму это решение.

Мои руки дрожали, когда я навела на неё пистолет. Дрожащий ствол уставился Виктории в грудь.

Она усмехнулась. Конечно. Даже сейчас она не верила.

— Ха. Что такое, Мила? — её голос звучал ровно, почти лениво. — Снова решила меня запугать? Мы уже проходили это. Не забывай, твои ненаглядные львя-

Хлопок.

Пистолет дёрнулся в моей руке. Совсем чуть-чуть — пневматика почти не давала отдачи.

Пуля вошла точно в грудь.. Виктория осеклась на полуслове. Её глаза, красные, как рубины, расширились. Рот приоткрылся, но не издал ни звука.

Она смотрела на меня с выражением, которого я никогда не видела на её лице.

Не страх. Не ярость. Недоумение.

Как будто она только что осознала, что просчиталась. Что я — не та маленькая грязнокровка, которую можно бесконечно шантажировать.

Как будто удивилась, что впервые просчиталась.

Кровь потекла по белой блузке, расплываясь алым пятном. Виктория опустила взгляд вниз, на свою грудь, потом снова подняла глаза на меня.

И умерла.

Пистолет выпал из моих пальцев.

Звук удара о ковёр был глухим, почти нереальным. Я стояла и смотрела на тело. На женщину, которая знала, где мои львы. Которая была единственной ниточкой.

И я только что оборвала эту нить. Своими руками.

В висках стучало. В комнате повисла тишина — даже удары в дверь, казалось, стихли. Или я просто перестала их слышать.

— Мила... — чей-то голос позади. Кажется, Ян. Или Казик. Я не разобрала.

Я просто стояла и смотрела на мёртвую Викторию, и в голове билась одна-единственная мысль:

Что я наделала

Её слова… «Таков приказ. Если со мной что-то случится, твои ненаглядные львята умрут».

Я убила её. И тем самым — я только что сама подписала их смертный приговор.

Я чувствую, как ноги стали ватными, и перед глазами встала пелена.

Я... убила?.. Марию?..

— Мила! — На этот раз голос был резким. Леона. Она схватила меня за плечо и развернула к себе. Её глаза — холодные, цепкие — впились в мои. — Ты меня слышишь? Мы в опасности. Сейчас. Ты сделала то, что должна была. Не смей сейчас раскисать. Раскиснешь потом. А сейчас — бери ноги в руки.

Баррикада трещит. Охрана с той стороны уже почти проломила дверь. Казик и Ян, матерясь, заново подпирают её стульями и опрокинутым столом. Глухие удары сотрясают комнату.

Я с трудом собираю мысли. В голове — туман, в груди — пустота. Но тело слушается. Плохо, но слушается.

Шкафы. Стол. Бумаги. Если есть хоть какой-то шанс — эти бумаги могут содержать информацию.

Через силу, преодолевая дрожь в коленях, я приказываю:

— Юлия, Леона — займитесь кабинетом. Ищите всё. Любые адреса, записи, отчёты. Всё, что может указывать, где держат Марию и Якуба.

Юлия тут же выдвинула ящики стола. Леона пошла к книжному шкафу — вытряхнула фолианты, прощупала корешки. Она нашлапотайной ящик за рядом книг — там стопка писем, перевязанная лентой.

— Переписка с Королевой, — коротко докладывает Леона.

— Читать некогда, бери с собой!

Юлия тем временем вынула из стола папку с адресами — несколько листов, исписанных убористым почерком.

— Тут адреса. Много адресов. Склады, убежища, конспиративные квартиры. В основном в Кракове.

— Про Марию и Якуба? — с надеждой спрашиваю я.

— Ни слова. Здесь только явки. Имён нет.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Значит, Виктория унесла эту информацию с собой. В могилу. Я смотрю на бумаги в руках Юлии. Адреса. Много адресов. Это всё, что у нас есть.

— Берите всё. Письма, векселя, адреса. Всё до последнего клочка. Может, там есть что-то, что мы не видим с первого взгляда.

Казик кричит от двери:

— У нас минута, не больше! Эти сволочи сейчас вынесут баррикаду!

Я оглянула кабинет. Второй этаж. Окно. Единственный путь наружу, кроме двери.

— Уходим через окно! Казик, Ян — вы первые!

Казик не спорит. Он схватил винтовку и бросился к окну.