Холодный каменный пол тюремной камеры медленно высасывал из меня остатки тепла. Я лежала, уткнувшись щекой в грязные камни, и считала. Раз, два, три... На счёте «сорок семь» я смогла пошевелить мизинцем. На «девяносто два» — согнуть руку в локте. На «сто пятьдесят» — перевернуться на спину.

Паралич отступал рывками, оставляя после себя мерзкое, липкое чувство беспомощности и ноющую боль во всех мышцах. Я уставилась в покрытый паутиной каменный потолок. Свет просачивался лишь через крошечное зарешеченное окошко под самым сводом, и этого едва хватало, чтобы разглядеть стены.

В углу что-то мерзко пискнуло и зашуршало. Крысы.

Хах. Ну, привет, старые знакомые. Давно не виделись. В шахте вы были жирнее.

Мысль была глупой и совершенно неуместной, но это лучше, чем паника. Я села, привалившись спиной к холодной кладке, и огляделась. Собственно, камера как камера. Охапка гнилой соломы в углу, ржавое ведро. Я проверила карманы рясы, скрытой под плащом.

Пусто. Разумеется. Винтовку отобрали ещё на входе, а нож я, как последняя дура, оставила в подвале.

Гениально, Мила. Просто гениально. Ты, бессмертная, активатор боевых протоколов, надежда и опора, попалась в плен кучке деревенских ополченцев. И всё из-за того, что поверила...

Леона. Чёртова белка с её холодными, расчётливыми глазами и разговорами о «своём будущем». Кинула она меня? Я скрипнула зубами.

Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Итак, подведём итоги моего гениального плана. Я поверила Леоне. Я оставила двух разъярённых, травмированных львят одних наедине, после того как они чуть не поубивали друг друга.

Я вломилась на блокпост в одиночку, как последняя идиотка. Меня скрутили за пару секунд. Меня парализовали каким-то неизвестным мне заклинанием, потому что я, видите ли, «великий маг», который даже не знает, что существуют боевые заклинания кроме огненных шаров.

И теперь я сижу в камере, а Ян и Казик, возможно, уже мертвы.

Молодец, Мила. Просто великолепно.

Я открыла глаза и обвела камеру взглядом. Массивная железная дверь. Окно слишком узкое, чтобы пролезть, и слишком высоко, чтобы дотянуться. Стены из старого, но крепкого камня. Солома на полу, деревянное ведро в углу — видимо, местные удобства.

Интересно, где Казик и Ян? В соседних камерах? Или их уже вывели на казнь?

Я прислушалась. Тишина.

Хах. Забавно. В прошлый раз, в шахте, у меня хотя бы была цель — выжить. Таскать вагонетки, терпеть кнут, жрать тухлую рыбу, но выжить. А теперь?

Я бессмертная.

Я могу умереть и воскреснуть сотни раз. Но что это меняет? Мои друзья — нет. Мария, Якуб, Ян, Казик — у них только одна жизнь. И я, со всем своим бессмертием, оказалась бесполезной.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль помогла — немного, но помогла.

Хватит себя жалеть. Я в дерьме. Это факт. Но я всё ещё жива, а значит, могу что-то сделать.

Первое: нужно понять, где я нахожусь и сколько здесь охраны.

Второе: нужно выяснить, где держат Яна и Казика.

Третье: нужно придумать, как отсюда выбраться.

Четвёртое: нужно вернуться в монастырь и убедиться, что Мария и Якуб не поубивали друг друга.

О, и пятое: если я встречу Леону, я сверну ей шею.

Шаги.

Я встрепенулась, прижалась ухом к холодному камню. Тяжёлые, размеренные — так ходят солдаты в сапогах, а не тюремщики в мягких туфлях. Двое. Может, трое. Остановились где-то неподалёку, судя по звуку — у соседней камеры. Лязг замка, скрип двери, приглушённые голоса.

Затем шаги приблизились к моей двери.

Я едва успела отползти от входа и сесть, прислонившись спиной к дальней стене, когда засов лязгнул, и тяжёлая створка со скрипом отворилась.

На пороге стояли двое. Один — чистокровный волк с серыми, пронзительными глазами и серебристыми нашивками на мундире. Офицер. Второй — грязнокровный кот с тусклыми ушами и безразличным взглядом. Конвоир.

Они смотрели на меня без злобы и без интереса, просто как на грязь под ногами.

— Очухалась? — спросил офицер. Голос у него был такой же серый, как и глаза — безэмоциональный, уставший.

Я не ответила. Просто смотрела на него, пытаясь понять, есть ли у него этот проклятый узел, боевые протоколы. Отсюда не разберёшь. Мне нужно коснуться его, чтобы понять.

— Значит, так, — продолжил он, не дожидаясь ответа, — ты обвиняешься в нападении на пост народной гвардии, сопротивлении при аресте и пособничестве преступной организации. По совокупности — смертная казнь.

Он произнёс это тем же тоном, каким говорят о погоде. «Завтра ожидается дождь». «Тебя казнят».

— Приговор будет приведён в исполнение завтра утром, на главной площади. Вместе с остальными.

Остальными…

Значит, они живы. Ян и Казик живы.

Я почувствовала, как внутри что-то отпустило. Совсем немного, самую малость. Они живы. У меня есть время.

— Есть последнее желание? — спросил офицер.

Я подняла на него глаза и впервые за всё время заговорила:

— Да. Скажите моим друзьям… что я вернусь.

Он нахмурился, явно не поняв, но ничего не сказал. Просто развернулся и вышел. Конвоир бросил на меня короткий, равнодушный взгляд и захлопнул дверь. Засов лязгнул.

Я осталась одна.

Хах. «Завтра утром». Значит, у меня есть ночь. Что ж, Мила. Ты хотела план? Вот тебе время на подумать.

Я откинулась на спину, уставилась в серый каменный потолок и принялась думать.

Думала так усердно, что, кажется, у меня пар из ушей шёл.

«Если долго думать — можно что-нибудь придумать». Хах. Кто это вообще сказал? Какой-нибудь оптимист, которому никогда не приходилось сидеть в каменном мешке без оружия, магии и надежды.

«Если долго мучиться — что-нибудь получится». Получится. У меня вот получилось дважды умереть за один вечер, поссорить двух самых близких зверолюдей и попасть в плен к деревенским ополченцам.

Эти и многие другие бесполезные поговорки захватили моё сознание уже ближе к ночи. Я перебирала их, как чётки, одну за другой, и каждая следующая была глупее предыдущей.

«Терпение и труд всё перетрут». Интересно, а смерть они тоже перетрут? У меня как раз бессмертие, могу экспериментировать.

Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями.

Хах. Вот я и докатилась. Сижу в каменном мешке, считаю трещины на потолке и перебираю в голове свой «арсенал», как старая дева перебирает чётки. Только вместо молитв — сплошное разочарование.

Боевые протоколы? Ага, отличная идея. Превратить охранника в берсерка, чтобы он первым же делом прикончил Казика и Яна. Я же ради этого сюда и пришла — чтобы мои друзья сдохли от руки безумного мясника. Превосходный план, Мила. Прямо диверсия высшего уровня.

Магия? Ну, допустим, я кастану огненный шар. Или молнию. Или вихрем запульну кого-нибудь в стену. О, как они испугаются! Ровно на те две секунды, которые потребуются, чтобы мне заткнули рот тряпкой. Потому что каждый в этом мире знает, как бороться с магами. Заткни им рот — и маги как беспомощные котята. Я тому живое доказательство.

Тц. Вообще, почему я так скована рамками? Какие ещё огненные шары? Это гуманно! Слишком быстро, слишком чисто. Нужно что-то по-настоящему страшное. Что-то, от чего они будут шарахаться в коридорах и рассказывать друг другу легенды.

Буду лечить своих противников.

Хах. Зря я, что ли, прочитала ту книжку? «Прикладная биотрансмутация». Одна ошибка в транслите — и рёбра врага прорастают в лёгкие. Две ошибки — и его позвоночник превращается в кактус. Я уже опробовала это на себе, между прочим. Работает. Больно, страшно, и главное — никто не ожидает от мага смерти через «лечение».

М-да. Жаль только, что для этого мне нужно открыть рот. А рот мне заткнут раньше, чем я успею произнести первый слог.

Что там у меня ещё есть? Бессмертие? Ну, предположим, я умираю и встаю. Эффектно, да. Проблема в том, что на предсмертную агонию уходит несколько минут, а это, знаете ли, не самое приятное времяпрепровождение. И самое паршивое — воскресаю я ровно в том же состоянии, в каком умерла. Голая, беспомощная и без оружия. Убьют один раз — во второй раз убьют так же легко. Отстойная способность. Честное слово, лучше бы у меня были крылья, как у Дианы.

Хпмф. А ведь есть ещё один козырь. Мой искромётный юмор. Вот оно, по-настоящему страшное оружие. Я уже разрушила одну семью — семью львов и кошки. Чем вам не доказательство эффективности? Мария меня чуть не убила, Якуб меня чуть не убил, я сама себя чуть не убила. Всё благодаря моему непревзойдённому таланту говорить не то, не тем и не тогда.

Может, мне просто начать рассказывать охранникам анекдоты, пока они не повесятся от тоски?

Я усмехнулась в темноте. Смех получился глухим и невесёлым.

Я тихо рассмеялась в темноте. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип. Крысы возмущённо запищали.

Так я и пролежала до самого рассвета. Перебирала в голове варианты, один глупее другого. Строила планы и тут же их отбрасывала. Вспоминала Марию, Якуба, Яна, Казика. Думала о том, что я скажу им, если мы когда-нибудь выберемся. Если…

А потом в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Несколько пар. Остановились у моей двери.

Лязгнул засов.

Я медленно села, привалившись спиной к стене, и уставилась на дверь. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Пустым, как у куклы.

Дверь распахнулась, и в камеру шагнули двое — те же, что и вчера: серый волк-офицер с уставшими глазами и грязнокровный кот с тусклыми ушами. За их спинами маячили ещё двое — с винтовками наперевес.

— Подъём, — бросил офицер. — Время.

Хах. «Время». Как будто я на поезд опаздываю.

Я не стала спорить. Поднялась, отряхнула рясу от соломы, поправила плащ. Движения были медленными, чуть неуклюжими — специально. Пусть думают, что я всё ещё слаба после паралича. Пусть расслабятся.

Конвоир схватил меня за плечо и вытолкал в коридор. Я не сопротивлялась. Шагала, опустив голову, но глаза бегали по сторонам, запоминая каждую деталь: поворот налево, лестница вниз, дверь с ржавыми петлями.

Меня выволокли на улицу, грубо, без лишних церемоний. Серый утренний свет ударил в глаза, заставляя сощуриться. Небо было затянуто низкими, тяжёлыми тучами — под стать настроению. Промозглый ветер пробирался под плащ, заставляя ёжиться.

На улице уже выстроили остальных приговорённых. Кроме Яна и Казика, я насчитала ещё четверых. Все — грязнокровные, все — с затравленными, но злыми взглядами. Члены Гильдии. Кого-то я видела мельком в казино, кого-то — нет. Один, молодой лис с перебинтованной головой, тяжело опирался на плечо товарища. Другой, пожилой волк с седыми усами, стоял прямо и смотрел перед собой с выражением угрюмого, упрямого достоинства.

Нас связали. Мне заломили руки за спину и стянули запястья грубой верёвкой — так туго, что пальцы сразу начали неметь. Я попыталась пошевелить кистями — бесполезно. Кровь едва поступала в ладони, и я чувствовала, как кожа натирается до боли при каждом движении.

Тц. Вот это проблема. Чтобы активировать протоколы, мне нужно коснуться цели. А как я это сделаю со связанными руками? Разве что боднуть кого-нибудь головой в живот. Очень скрытно, ага.

— Внимание! — гаркнул офицер, и его голос разнёсся по двору, отражаясь от каменных стен. — Вы обвиняетесь в воровстве, разбое и участии в преступной организации, именуемой Гильдией Воров. По законам военного времени приговор для всех одинаков — смертная казнь. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Исполняется немедленно.

Хах. Коротко и ясно. Никаких тебе «судов», никакого адвоката. Просто воры. А с ворами разговор короткий.

Я скосила глаза на Яна. Выглядел он паршиво — губа разбита, под глазом набухал синяк. Но держался. Шагал, хоть и пошатывался, и даже попытался улыбнуться, когда наши взгляды встретились.

— Мила, — выдохнул он, когда меня поставили рядом с ним. — Ты... ты как здесь?..

— Решила составить вам компанию, — буркнула я, не глядя на него. — Скучно в монастыре без вас.

— Идиотка, — прошипел Казик. Я перевела взгляд на него и чуть не присвистнула. Выглядел он даже хуже Яна: сюртук порван, рубаха в крови, на скуле — свежая рана. А вот сигары за ухом не было. Видимо, отобрали. Мда, теперь он точно в бешенстве.

— Тебя же не должно было здесь быть, — продолжил он, сверля меня взглядом.

— Заткнись, алкаш.

— Заткнусь, когда вытащу нас отсюда.

— У тебя есть план?

Он покосился на меня и едва заметно качнул головой.

— Плана нет. Но я работаю над этим.

Знакомая песня.

Нас повели через деревню к главной площади

— Бандюганы поганые! — крикнула какая-то старуха с кошачьими ушами, стоявшая на крыльце своего покосившегося дома. — Давно пора вас всех перевешать!

В меня полетел ком грязи. Я даже не стала уворачиваться — просто позволила ему шлёпнуться о плечо и разлететься брызгами. Плащ и так был грязный, одним пятном больше, одним меньше.

— Туда им и дорога! — подхватил кто-то из толпы. — Воры! Грабители!

Торговки расставили лотки прямо вдоль дороги. Румяная крольчиха бойко торговала пирожками с капустой. Чуть поодаль старуха-кошка разливала горячий сбитень из пузатого медного чайника. Пахло выпечкой, дымом и, кажется, медовыми пряниками. Дети носились между взрослыми, хохотали, играли в догонялки. Один мальчишка, совсем мелкий, с лисьими ушами, пробежал так близко, что едва не задел меня, и на бегу показал язык.

— Воров ведут! Воров! — закричал он радостно, и его приятели тут же подхватили, тыча пальцами в нашу сторону.

— Смотри, какие страшные! — засмеялась какая-то девочка с кошачьими ушами.

— Поймали наконец! Давно пора! — одобрительно прогудел кто-то из толпы.

Я смотрела на эти улыбающиеся лица и чувствовала, как внутри разливается странное, холодное спокойствие.

Они пришли посмотреть шоу. Как в театр. Или на ярмарку. Казнь — это же отличный повод выйти из дома всей семьёй, купить пирожок, пообщаться с соседями. И дети пусть посмотрят — воспитательный момент. Не воруй, а то будешь как эти.

Впереди показалась главная площадь. Я узнала её сразу — та самая, где в прошлый раз болталось тело на виселице. Теперь там соорудили новый эшафот, добротный, свежесколоченный. Видимо, казни здесь поставили на поток.

Хах. Ну да. Гильдию Воров никто не любит. Воры есть воры, а с ворами разговор короткий. Справедливо? Может, и справедливо.

Кому какое дело до того, что среди этих «воров» есть те, кто никогда ничего не крал? Что Ян — просто добрый дурак? Что Казик — спившийся сыщик, который никогда не был настоящим бандитом? Что я вообще не из Гильдии, а просто случайно оказалась не в то время не в том месте?

Никому. Как там это было?.. Это не противозаконно, если тебе было весело? Им весело.

Нас вывели на площадь. Толпа уже собралась —тридцать, может, сорок зверочеловек. Не так много, но для утренней казни в захолустной деревне — вполне себе приличная явка. Я обвела их взглядом и хмыкнула про себя.

Типичная деревенская ярмарка. Только вместо пряников и каруселей — плаха и топор.

Какая-то толстая бабка с кошачьими ушами развернула лоток с пирожками и бойко торговала, выкрикивая нараспев: «С пылу, с жару! С мясом! С капустой! Кому пирожки, пока казнь не началась?» Пара ребятишек носилась между взрослыми, играя в догонялки. Один из них — маленький лисёнок с грязным хвостом — налетел на меня, едва не сбив с ног, и умчался дальше, даже не извинившись.

Ближе к эшафоту расположились завсегдатаи — те, кто приходит на каждую казнь, как в театр. Я видела их лица: оживлённые, предвкушающие. Обсуждали что-то, жестикулировали.

— ...говорят, эти двое из самой столицы! — донёсся до меня обрывок разговора. — Ну, которые бандиты. Сколько народу ограбили, сволочи! Поделом им.

— Давно пора было переловить эту мразь! — поддакнул другой. — А то совсем распоясались. Никакой управы на них не было.

Хах. Добро пожаловать в новый, «свободный» мир.

Посередине возвышения стояла деревянная плаха — массивная, тёмная от въевшейся крови предыдущих жертв. Я видела её даже отсюда, с другого конца площади. Рядом с плахой прохаживался палач — здоровенный медведь в кожаном фартуке и маске. Он методично, без спешки проверял остроту топора, проводя лезвием по полоске кожи. Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Чуть поодаль стоял священник — тощий лис с постным лицом и потрёпанным молитвенником в руках. Его губы беззвучно шевелились, и я могла только догадываться, что он там бормочет. «…ныне же, вверяем души ваши…», «…и да пребудет…».

Скукотища. Заканчивай поскорее и давай к делу.

Ян старался держаться, но его уши дрожали, а хвост безвольно волочился по грязи. Казик был мрачнее тучи, но и он нет-нет да бросал короткие, быстрые взгляды по сторонам, будто всё ещё надеялся на чудо.

Они умрут. По-настоящему. И это осознание ударило меня с такой силой, что перехватило дыхание.

Не я. Я-то выживу. Я всегда выживаю. А вот они — нет. У них нет бессмертия. У них нет магии. У них есть только я — та, кто пришла их спасать и с треском провалилась.

Хпмф. Ну уж нет. Я не для того прошла через ад, чтобы теперь просто стоять и смотреть, как моим друзьям рубят головы.

Нас выстроили у эшафота.

Я сжала кулаки за спиной, до боли впиваясь ногтями в ладони. Связанные руки за спиной затекли так, что я уже не чувствовала пальцев. Холодный ветер трепал капюшон плаща, забирался под рясу, лизал голые щиколотки.

Где-то рядом бубнил священник — его монотонный голос сливался с шумом толпы в однообразный, раздражающий гул.

«...ибо сказано: не укради... ибо вор да понесёт наказание соразмерно греху своему... и да будет смерть его уроком для всех, кто видит...»

Я не слушала. Я смотрела на лица.

Вот торговка пирожками довольно улыбается, пересчитывая выручку. Вот мальчишка с лисьими ушами забрался на плечи отцу, чтобы лучше видеть. Вот старуха с клюкой, щурясь, тычет пальцем в нашу сторону и что-то оживлённо рассказывает соседке. Вот палач — он стоял, опершись на топорище, и его дыхание вырывалось из-под маски облачками пара. Ждал. Привычно, буднично, как ждут закипания чайника.

Никто из них не смотрел на нас как на зверолюдей. Мы были частью представления. Декорацией.

Хах. Ну хоть кому-то от нас польза.

Я перевела взгляд на Яна. Он стоял с краю, опустив голову, и его уши безвольно висели, как мокрые тряпки. Губы что-то беззвучно шептали. Молился? Или просто прощался с жизнью? Казик, наоборот, стоял прямо, вскинув подбородок, и смотрел в толпу с выражением мрачного, бессильного презрения. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых за спиной кулаков.

Четверо других членов Гильдии стояли рядом. Молодой лис с перебинтованной головой тяжело дышал, его била крупная дрожь. Пожилой волк с седыми усами смотрел прямо перед собой, и в его глазах не было ни страха, ни надежды — только угрюмое, упрямое достоинство.

Священник наконец захлопнул молитвенник и отступил на шаг. Палач поднял топор.

И в этот момент мир взорвался.

Грязная, оранжево-чёрная вспышка, как клубок пламени и дыма. Грохот — не раскатистый, как гром, а рваный, влажный, как будто кто-то разорвал толстую ткань пополам. Взрыв ударил прямо в гуще толпы, ближе к эшафоту, там, где только что стояла торговка с пирожками.

Меня оглушило. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли цветные пятна. Я пошатнулась, но устояла — чисто на инстинктах. Я не слышала криков, только видела открытые рты и искажённые ужасом лица.

Запах. Вот что я почувствовала первым. Едкий, тошнотворный запах горелого мяса и палёной шерсти. Он ударил в нос, пробираясь в горло, заставляя желудок сжаться в спазме.

В следующий миг толпа перестала быть толпой. Она превратилась в давку.

Кто-то бежал к эшафоту, кто-то — от него. Охранники, ещё секунду назад стоявшие по стойке смирно, заметались, хватаясь за оружие и не понимая, откуда исходит угроза. Один, молодой волк, вскинул винтовку, но тут же получил локтем в лицо от обезумевшего крестьянина, который просто пытался спастись. Другой упал с лошади, запутавшись в поводьях, и исчез под ногами бегущих.

Священник что-то кричал, размахивая молитвенником. Палач замер с поднятым топором, озираясь по сторонам.

А потом в гущу толпы врезался пылающий воз с сеном.

Он катился откуда-то сбоку, подожжённый, объятый пламенем, и сено горело, разбрасывая искры во все стороны. Лошадь, впряжённая в воз, дико ржала и неслась, не разбирая дороги, давя и калеча тех, кто не успел отскочить. Кто-то из детей закричал — пронзительно, тонко, и этот крик перекрыл даже грохот взрыва.

— ОНИ ИДУТ! — заорал кто-то в толпе, и паника удвоилась.

Хах. Классика. Никто не знает, кто идёт, куда идёт, но все уже бегут.

Я тряхнула головой, пытаясь сбросить звон из ушей. Нужно было действовать, но что я могла? Руки связаны, магия недоступна, вокруг — хаос. Я дёрнула запястьями, пытаясь ослабить верёвку. Бесполезно. Только кожа содралась, и по пальцам потекло что-то тёплое.

И тут я увидела его.

Один из охранников — тот самый кот с тусклыми ушами, что тащил меня сегодня утром, — пытался навести порядок. Он стоял спиной к эшафоту и орал на кого-то в толпе, размахивая винтовкой. Он не видел, как из давки вынырнула тень.

Член Гильдии. Я не знала его, но кажется видела это лицо в казино. Он появился из ниоткуда, без лишнего шума. Просто шагнул из толпы, словно призрак, и всадил нож в спину охранника. Один удар — точный, под лопатку. Кот захрипел, выронил винтовку и рухнул на колени.

Никакого боя. Никакого героизма. Просто подлый, прагматичный удар в спину.

Второй охранник — молодой волк — попытался развернуться, но кто-то из толпы толкнул его под ноги бегущей лошади. Он исчез под копытами.

Кто это устроил? Виктория? Или сама Гильдия, решившая, что терять уже нечего?

Краем глаза я заметила движение. Фигура скользнула между мечущимися зверолюдьми, быстрая, как ртуть. Леона. Я узнала её по беличьему хвосту, мелькнувшему под плащом. Она не участвовала в драке, не кричала, не размахивала оружием. Она просто двигалась сквозь хаос, как нож сквозь масло, и в её руке блеснуло лезвие.

Она возникла за моей спиной так внезапно, что я вздрогнула, когда холодная сталь коснулась моих запястий. Одно движение — и верёвка упала к моим ногам.

— Уходим, бегом, — бросила она коротко, уже отворачиваясь.

— Какого...

— Потом.

И она исчезла. Просто растворилась в толпе, оставив меня стоять с освобождёнными руками и открытым ртом.

Тц. Ну и ладно. Потом — значит, потом.

Я быстро огляделась. Ян стоял в нескольких шагах от меня, всё ещё связанный, и смотрел по сторонам с выражением полной, абсолютной потерянности. Казик, ублюдок, уже успел освободиться — я видела, как он подобрал с земли чью-то винтовку и теперь прикрывал отход тех четверых членов Гильдии.

Я метнулась к Яну, схватила его за плечи и развернула спиной. Верёвка на его запястьях была затянута так же туго, как и на моих. Я вцепилась в узлы ногтями. Бесполезно.

— Мила, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Ты...

— Заткнись, — рявкнула я, дёргая верёвку. — Я тебя вытащу, даже если мне придётся перегрызть эту дрянь зубами.

Где-то за спиной грохнул выстрел. Потом ещё один. Я не оборачивалась. Мои пальцы скользили по верёвке, срывая ногти, но узел не поддавался. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Нож, — прохрипела я, оглядываясь. — Мне нужен нож!

Кто-то сунул мне в руку что-то холодное. Я даже не увидела кто. Просто схватила и принялась пилить верёвку на запястьях Яна. Волокна лопались одно за другим. Ещё немного...

— Готово, — выдохнула я, когда последняя прядь поддалась.

Ян развернулся ко мне. Его глаза — красные, заплаканные, но живые — встретились с моими.

— Спасибо, — прошептал он.

— Потом поблагодаришь, — отрезала я и развернулась к Казику.

Он уже махал нам рукой, указывая на узкий переулок между двумя домами. Толпа всё ещё металась по площади, охранники пытались перегруппироваться, но было поздно. Мы уже уходили. Я, Ян, Казик и четверо членов Гильдии — все, кто выжил.

Мы бежали, не оглядываясь. Сзади ещё гремели взрывы, кричали зверолюди, ржали лошади. Но я смотрела только вперёд. Туда, где за деревьями, за рекой, за монастырскими стенами, ждали меня Мария и Якуб.

И где-то на периферии моего сознания мелькнула мысль — холодная, отрезвляющая.

Леона. Она не предала. Она всё это спланировала. Или, по крайней мере, была частью плана.

Хах. А я-то уже собиралась свернуть ей шею.

Я не помню, как мы бежали.

Всё смешалось в одну сплошную, дымную, кричащую кашу

Кто-то сунул мне в руки винтовку. Я машинально прижала её к груди, как ребёнок прижимает плюшевую игрушку, но даже не попыталась вскинуть. Сил не было. Да и какой смысл? Стрелять я всё равно не умею — так, пугать разве что.

Рядом возник Казик. Бледный, мокрый от пота, но собранный и злой, как тысяча демонов. Одной рукой он зажимал рану на боку — я только сейчас заметила, что его рубаха пропиталась кровью, — а второй волок за шкирку Яна. Тот едва переставлял ноги, спотыкался, хрипел что-то неразборчивое. Лицо Яна было серым, под глазами залегли тени, но он был жив. Жив.

— Сюда! — рявкнул Казик и толкнул меня плечом в сторону переулка. — Быстро!

И мы побежали.

Это был не стройный отряд, не элитные бойцы Гильдии, уходящие от погони с холодным расчётом. Это было стадо. Избитое, напуганное, хромающее стадо, спасающееся от волков. Вокруг нас бежали другие — те, кого мы даже не знали по именам. Молодой парень с разбитым в кровь лицом. Женщина с лисьими ушами, прижимавшая к груди сломанную руку. Старик, которого двое товарищей тащили под руки. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто бежал молча, глядя перед собой пустыми, остекленевшими глазами.

Я бежала вместе с ними. Спотыкалась о камни, хваталась за стены, чувствовала, как лёгкие жжёт от дыма и гари. Винтовка висела на плече, била прикладом по спине, но я даже не пыталась её снять. Зачем? Я всё равно не попаду.

Где-то позади грохотали выстрелы. Крики. Топот.

Погоня? Или просто паника?

Я не разбирала. Я просто бежала, стараясь не отстать от Казика, который упрямо тащил Яна вперёд, в какой-то ему одному известный проулок.

Тц. А где Леона?

Я потеряла её из виду почти сразу. Растворилась в толпе, как тень, как дым. Может, она уже далеко. Может, её схватили. Может, она сейчас лежит где-то там, на площади, с пулей в спине. Я не знала. И от этого было... тревожно? Нет. Скорее, неопределённо. Наш «союз» с этой скользкой белкой висел на волоске с самого начала, и сейчас этот волосок просто исчез в хаосе.

Хах. Ну и ладно. Сейчас не до неё.

Казик резко свернул в какой-то тёмный проход между домами, почти незаметный с улицы. Старая, трухлявая дверь поддалась с одного пинка, и мы ввалились внутрь — в сырой, холодный подвал, пропахший плесенью и крысиным помётом. Я рухнула на колени, хватая ртом воздух, и только тут поняла, как сильно устала. Мышцы дрожали, в ушах звенело, а перед глазами всё ещё стояла та самая картинка: толпа, пирожки, смеющиеся дети, и взрыв.

Позади нас, в подвал, один за другим втягивались остальные. Кто-то задвинул засов. Кто-то рухнул на пол и затих. В темноте слышалось только тяжёлое, надсадное дыхание десятка зверолюдей.

Ян лежал у стены, закрыв глаза. Грудь его тяжело вздымалась. Рядом опустился Казик, всё ещё зажимая рану на боку. Его лицо было серым, но глаза — злыми и сосредоточенными.

— Это... это был не план, — прохрипела я, пытаясь отдышаться. — Это был хаос.

— Хаос — тоже план, — буркнул Казик, не поднимая головы. — Просто не наш.

Я хотела ответить, но не успела. Где-то в углу, в темноте, кто-то тихо, едва слышно, заплакал. Молодая женщина с кошачьими ушами, которую я заметила ещё на площади, сидела, обхватив колени руками, и беззвучно вздрагивала. Рядом с ней старик, которого тащили двое, лежал на грязном полу и смотрел в потолок пустыми, невидящими глазами. Может, мёртвый. Может, просто без сознания. Я не проверяла.

Казик молчал. Ян молчал. Я молчала.

Мы были живы. Пока что. Но что делать дальше — не знал никто.

В этой гнетущей, выстраданной тишине я вдруг почувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается в холодный, тугой ком. Не страх. Не злость. Просто... осознание.

Я хотела спасти их. Пришла, как героиня из дурацкой книжки, — с голыми руками и пустой головой. И что в итоге? Меня спасла Леона. Меня вытащила Гильдия.

Я не сделала ничего. Вообще.

Я была балластом. Обyзой. Тем, кого приходится тащить, потому что бросить нельзя.

Хах.

Вот тебе и великая Мила. Бессмертная. Магичка.

Спасительница.

Тишину разорвал скрип двери. Тяжёлая створка отворилась, и в подвал хлынул серый, промозглый свет.

Я вздрогнула, инстинктивно вскинув голову. На пороге стояла Леона.

Выглядела она так, будто не было ни взрыва, ни паники, ни погони. Плащ аккуратно запахнут, капюшон сдвинут на плечи, на лице — всё та же холодная, деловая полуулыбка. Ни пылинки. Ни капли пота. Ни единого намёка на то, что она только что участвовала в кровавой бойне.

Хах. Она что же, догоняла нас медленным шагом? Пока мы, как перепуганные крысы, неслись через всю деревню, спотыкаясь о собственные ноги, эта чёртова белка просто шла следом прогулочным шагом?

— Поднимайтесь, — бросила она тоном, не терпящим возражений. — Паника на улице рассосалась. Через полчаса здесь будут ополченцы.

Казик поднялся первым. Лицо его было мрачным, но он не спорил. Рывком вздёрнул Яна на ноги — тот охнул, пошатнулся, но устоял. Я поднялась сама, упираясь ладонью в холодную стену. Ноги всё ещё дрожали, но хотя бы слушались.

— Сколько у нас времени? — спросил Казик.

— Мало, — отрезала Леона. — Деревню начнут прочёсывать с минуты на минуту. Если хотите жить — двигаемся. Сейчас.

Она развернулась и вышла. Мы — следом.

На улице было тихо. Подозрительно тихо. Площадь, ещё полчаса назад кипевшая криками и давкой, теперь опустела. Только перевёрнутые лотки, брошенные корзины и одинокий, втоптанный в грязь пирожок напоминали о том, что здесь был базар. И казнь. И взрыв. И паника. Теперь всё это схлынуло, как волна, оставив после себя лишь мусор и тишину.

Мы двинулись в сторону леса. И только когда деревня скрылась за деревьями, и звуки погони окончательно стихли, я позволила себе выдохнуть.

Лес встретил нас тишиной. Глухой, вязкой, какой-то неживой. Ели стояли плотной стеной, заслоняя и без того тусклое вечернее небо, и под их лапами царил полумрак. Пахло сыростью, хвоей и грибами. Где-то вдалеке прокричала какая-то птица — и смолкла, будто и она понимала: сегодня лучше не высовываться.

Мы брели уже час. Может, два. Я потеряла счёт времени где-то между третьим и четвёртым привалом, когда Казик, матерясь сквозь зубы, снова остановился, чтобы перевязать рану на боку. Кровь уже не текла — запеклась бурой коркой, но вид у него был паршивый. Бледный, потный, злой. И всё равно он упрямо шагал впереди, делая вид, что всё под контролем.

Тц. Кого он обманывает? Себя? Или нас?

Леона шла чуть позади. Молчаливая, собранная. Она единственная, кто вообще понимал, куда мы идём. Пару раз она останавливалась, оглядывала деревья, примечала что-то — то ли мох на стволах, то ли излом ветки, — и молча меняла направление. Я не спрашивала. Спрашивать — значит признать, что я ей доверяю. А я ей не доверяла. Но и спорить не было сил.

Ян плёлся в самом хвосте. Нарочно отставал, делал вид, что поправляет повязку на плече, хотя я видела — он просто не хотел быть рядом с Леоной. После всего, что между ними было, это выглядело почти комично. Почти. Если бы не её спасение.

И тут, когда мы в очередной раз остановились перевести дух, Казик вдруг заговорил.

— И куда мы вообще идём? — Он обернулся к Леоне и уставился на неё с упрямством пополам с раздражением. — Мы кружим по лесу уже битый час. Может, хватит? Может, ты скажешь, куда нас ведёшь?

Леона даже не повернула головы.

— На север, — бросила она, продолжая идти.

— На север? — Казик скривился так, будто ему предложили съесть тухлую рыбу. — Это что за ориентир? «На север» — это не план. Это направление ветра. У тебя есть что-то поконкретнее?

— Есть, — Леона на мгновение остановилась и указала на старую, едва заметную зарубку на стволе сосны. — Видишь? Это метка. Я оставила её в прошлый раз, когда ходила в разведку. Так что, если хочешь жить, прекрати ныть и иди за мной.

— Я не ною, — огрызнулся Казик. — Я задаю вопросы. Потому что мне не нравится, когда какая-то белка указывает мне, куда идти.

— О, прошу прощения, — Леона развернулась и отвесила издевательский поклон. — Я не знала, что у тебя есть план получше. Поделишься? Мы все с удовольствием послушаем.

— Мой план — не доверять первой встречной, которая уже один раз нас кинула!

— Я вас не кинула. Я спасла ваши шкуры. Если бы не я...

— Это ты устроила резню в деревне, из-за которой нас теперь ищут! И ты отдала Милу в лапы этим солдатам!

— Эй! — я не выдержала и вскинула голову. — Я вообще-то тут стою. И между прочим, я тоже участвовала в дискуссии, если вы забыли.

— Ты участвовала в том, чтобы тебя скрутили и посадили в камеру, — отрезал Казик. — Не геройствуй, Мила.

Тц. Вот же ж...

Я хотела ответить что-то едкое, но слова застряли в горле. Он был прав. Я действительно облажалась.

Хпмф. Ладно. Один — ноль в пользу алкаша.

— Хватит, — вдруг подал голос Ян. Он так редко говорил, что все вздрогнули. — Просто... хватит. Мы все устали. Давайте просто дойдём до места. А потом будем спорить.

Повисла тишина. Леона пожала плечами и двинулась дальше. Казик, всё ещё кипящий, но уже без пара, поплёлся за ней. Я переглянулась с Яном и молча пошла следом.

Мы разбили лагерь в небольшой ложбине, где старые ели смыкались над головой, образуя подобие шалаша. Место был сырое и холодное, пахло прелой хвоей и грибами. Такое себе, короче, но хотя бы защищало от ветра. Казик, кряхтя и матерясь, опустился на поваленное дерево и принялся осматривать свою рану. Кровь уже запеклась, но двигался он с трудом.

— Нужна еда, — буркнул он, не поднимая головы. — И нормальный костёр. Иначе мы тут к утру окочуримся.

— Я займусь хворостом, — вызвалась Леона, поднимаясь. — Мила, поможешь?

Я хотела огрызнуться, что я ей не подручная, но сил на препирательства не было. К тому же, сидеть без дела и слушать, как урчит в животе, было ещё хуже. Я молча поднялась и пошла за ней.

Лес был тёмным и неприветливым. Мы углубились в чащу, подальше от лагеря, и принялись собирать сухие ветки.

Некоторое время мы работали молча. Леона двигалась быстро, уверенно, выбирая только то, что действительно сгодится для костра — сухостой, бересту, тонкие еловые лапы для растопки. Я же просто ломала всё, что попадалось под руку, и стаскивала в кучу.

— Вот эти не бери, — вдруг сказала она, указывая на охапку веток, которую я прижимала к груди. — Они сырые. Дыма будет больше, чем огня. Смотри: вот эти, с белым лишайником на коре — самые сухие. А под еловыми лапами почти всегда есть валежник, который не промок.

Я швырнула сырые ветки на землю и вытерла руки о плащ. Хватит. Хватит этого делового тона, этих спокойных, расчётливых движений, будто ничего не случилось. Будто она не бросила меня умирать.

 — Почему ты скрылась у блокпоста? — спросила я, не глядя на неё. — Ты ждала, пока меня схватят?

Леона даже не обернулась. Продолжала ломать сухие ветки, аккуратно складывая их в охапку.

— Да, — ответила она спокойно, буднично, как будто речь шла о погоде. — Мой план был — освободить всех. Я не говорила, что буду героически погибать вместе с тобой. Я сделала то, что было эффективно. Ты жива — какое ещё тебе нужно доказательство?

Я стиснула зубы. Хотелось заорать. Ударить её. Схватить за шкирку и трясти, пока не вытрясу из неё правду. Но я сдержалась. Вместо этого я задала следующий вопрос:

— Зачем было меня сдавать?

— Я не была уверена, где держат заключённых, — Леона пожала плечами и потянулась за очередной веткой. — Может, их уже увезли из деревни. Может, они вообще не в блокпосте, а где-то ещё. Ты была приманкой. Я смотрела, куда тебя отведут, сколько там охраны, как часто меняется караул.

— Ты могла предупредить.

— И что бы это изменило? — она наконец повернулась ко мне, — Ты бы начала спорить. Придумывать свой план. В итоге мы бы потеряли время, и нас бы схватили обеих.

Я молчала. Крыть было нечем. Она была права, и от этого становилось ещё паршивее.

— А казнь? — спросила я, уже тише. — Зачем было ждать до самой казни? Почему не напасть раньше?

Леона хмыкнула и снова отвернулась к веткам.

— А что, испугалась, Мила?

— Я не...

— Испугалась, — перебила она, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ну, это нормально. Все боятся. Но план сработал. Во время казни охрана расслаблена, зеваки отвлекают, суматоха помогает. Если бы мы напали ночью, нас бы перестреляли на месте. А так — видишь? — мы живы.

Я сжала зубы и замолчала. Аргументов не было. Вообще. Она всё продумала, всё рассчитала, а я... я просто была пешкой в её игре. Приманкой, как она и сказала.

Хпмф.

И всё равно что-то меня грызло. Какое-то смутное, липкое чувство, от которого не получалось избавиться. Слишком уж гладко у этой белки всё выходит. Слишком уж логично. Слишком уж... подозрительно.

Я покосилась на неё, но ничего не сказала. Просто продолжила собирать хворост.

Когда мы вернулись к лагерю, Казик и Ян уже успели раздобыть какую-то еду. Пара грибов, горсть ягод и дохлый заяц, которого, судя по всему, поймали голыми руками. Или просто нашли. Но на ужин хватит.

Костёр разгорался медленно — Леона, как и обещала, знала, что делать. Она уложила хворост хитрым способом, подожгла бересту, и через несколько минут маленький, но уверенный огонь уже плясал между корней старой ели, разгоняя сырой вечерний сумрак.

Ян молча нанизывал кусочки зайчатины на прутики. Казик сидел чуть поодаль и, морщась от боли, перевязывал рану на боку. Леона, пристроившись у костра, деловито точила нож. Я просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь.

И тут Леона вдруг замерла. Её взгляд упёрся во что-то, торчавшее из кармана сюртука Казика.

— Это что у тебя? — спросила она, указывая кончиком ножа.

Казик проследил за её взглядом и нахмурился.

— Ничего.

— Ничего не бывает такого прямоугольного, — она прищурилась. — Показывай.

Он вздохнул, полез в карман и вытащил... колоду карт. Старую, потрёпанную, с обтрёпанными краями, но всё ещё целую.

Леона уставилась на карты, потом на Казика, потом снова на карты.

— Ты... ты карты из пожара вынес? — её голос звучал так, будто она не верила своим глазам. — Там зверолюди горели заживо. Охранники стреляли. Ты был ранен. У тебя спирта нет, бинтов нет, нормальной еды нет. А ты карты взял?

Казик выпрямился и посмотрел на неё с выражением оскорблённого достоинства.

— Это не просто карты, — заявил он. — Это инструмент для будущих заработков. Фляга кончится — и всё. А карты... карты всегда при мне. И с ними я всегда смогу заработать.

Леона закатила глаза так выразительно, что я чуть не фыркнула.

— Ты безнадёжен, — констатировала она.

— Я реалист, — парировал Казик.

Ян, который до этого молча нанизывал зайчатину, вдруг подал голос:

— Казик, у тебя вообще-то фляга была? Ты её что, потерял?

— Я её не терял, — Казик нахмурился. — Я её... э-э-э... обменял.

— На что?

— На информацию, — он отвернулся к костру. — Неважно.

— Ты обменял флягу с выпивкой на информацию, — медленно произнесла Леона, смакуя каждое слово, — которую тебе не сообщили, потому что нас схватили.

— Заткнись.

— И теперь у тебя нет выпивки. И денег нет. И информации нет.

— Заткнись, белка.

— Зато есть карты, — подытожила она. — Что ж, это многое объясняет.

Я не выдержала. Смешок вырвался сам собой, тихий, хриплый, какой-то надтреснутый. Казик бросил на меня мрачный взгляд, но ничего не сказал. Ян неловко кашлянул и принялся переворачивать прутики над огнём. Леона, всё ещё с видом глубочайшего презрения, вернулась к заточке ножа.

А я сидела и думала: вот он, наш героический отряд. Алкаш без фляги, но с картами. Белка, которая строит многоходовые планы и не считает нужным никого предупреждать. Волк-плакса, который до сих пор не может смотреть на бывшую возлюбленную. И я — бессмертная неудачница, которая дважды умерла за один вечер и никого не спасла.

Я забилась в угол, подальше от костра, завернулась в свой драный плащ и закрыла глаза.

Но спать не могла. Просто лежала и слушала.

— Ну что, господа воры и примкнувшая к ним белка, — провозгласил Казик, тасуя колоду, — предлагаю скрасить этот убогий вечер благородной игрой. В дурака. На раздевание.

— Ты серьёзно? — судя по голосу, Леона смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрят на таракана в супе. — Мы в лесу, ночью, без нормальной одежды, а ты хочешь играть на раздевание?

— Именно потому и хочу. Адреналин, азарт, и всё такое. Согреемся.

— Ты просто хочешь меня раздеть, — констатировала Леона.

— Я хочу раздеть любого, кто проиграет мне в честной игре. Пол не важен.

— Хах. — Это уже Ян. — Ты в прошлый раз в «Фазане» проиграл всё, включая мои сапоги. Какая уж тут честная игра.

— То было в прошлый раз. Сейчас другое дело. Сдаю.

Первую партию я проиграла с треском. Карты шли одна хуже другой — какие-то сплошные шестёрки и восьмёрки. Казик, довольно ухмыляясь, отбил мою последнюю карту и хлопнул ладонью по колену.

— Ну, Мила, снимай что-нибудь.

— Что?! — я вскинулась и прижала руки к груди. — Я тебе что, танцовщица из трактира? Обойдёшься.

— Правила есть правила, — он развёл руками с видом глубочайшего сожаления, но глаза его при этом блестели весельем.

— Казик, — вдруг подал голос Ян, и в его голосе прозвучало что-то несвойственное ему — твёрдое, даже резкое. — Она маленькая девочка. Ты что, совсем с ума сошёл? Хочешь, чтобы ребёнок раздевался перед взрослыми мужиками?

Казик моргнул и осёкся. Потом бросил взгляд на меня, потом на Яна, потом снова на меня и вдруг стушевался. Честное слово, я впервые видела, чтобы этот пройдоха краснел.

— Ладно-ладно, — пробормотал он, опуская глаза. — Без Милы. Она просто смотрит. Идёт?

— Идёт, — кивнул Ян, всё ещё хмурясь.

Хах. Спасена благородным волком. Хотя, если честно, я бы скорее удавилась, чем стала раздеваться. Но всё равно... Приятно, чёрт возьми. Хоть кто-то тут помнит, что мне вообще-то одиннадцать.

Дальше игра пошла веселее. Ян продержался пару партий, но потом проиграл и, краснея до кончиков ушей, стянул с себя рубаху, оставшись в одной нижней майке. Леона скользнула по нему равнодушным взглядом и тут же отвернулась, возвращаясь к картам. Казик, напротив, довольно хмыкнул и выдал какую-то пошлую шутку про «волчью шерсть», за что получил от Яна подзатыльник.

Меня, в конце концов, сморило, и я закрыла глаза, сидя перед костром.

Я слышала, как шуршали карты. Потом — тишина, нарушаемая только треском костра и редкими возгласами. «Бита». «Козырь». «Ты что, с ума сошёл?». Я не вникала. Просто лежала и думала о своём.

Мария. Якуб. Где они сейчас? Что делают?

Я зажмурилась. Хватит. Я ничего не могу с этим сделать сейчас. Я должна отдохнуть. Набраться сил. А завтра... завтра мы вернёмся. Обязательно.

— Всё! — вдруг раздался возглас Казика, полный такого искреннего отчаяния, что я невольно приоткрыла один глаз. — Опять! Да как ты это делаешь?!

— Новичкам везёт, — сухо ответила Леона.

— Новичкам не везёт пять раз подряд! Ты мухлюешь!

— Я не мухлюю. Просто ты предсказуем.

Я скосила глаза на костёр. Картина маслом. Казик сидел без куртки, в одной рубахе, и вид у него был такой, будто он только что узнал о смерти любимой тётушки. Рядом с ним высилась стопка его же собственной одежды. Ян, напротив, выглядел так, будто его только что публично выпороли — красный, взъерошенный, в одних подштанниках. Его рубаха, штаны и даже носки лежали аккуратной кучкой рядом с победной стопкой Леоны.

Сама Леона сидела, скрестив ноги, полностью одетая, с абсолютно невозмутимым лицом. И даже не вспотела.

— Это невозможно, — пробормотал Казик, стаскивая с себя рубаху. — Ты жульничаешь. Я это знаю. Просто не могу понять, как.

— Может, потому что ты пьян? — предположила Леона.

— Я трезв! — взвыл он. — В том-то и дело! Я трезв, и всё равно проигрываю!

— Значит, ты просто плохо играешь.

Ян, который до этого молча сидел, прикрываясь остатками достоинства, вдруг подал голос:

— А... могу я как-то вернуть свою одежду? Холодно.

— Конечно, — Леона пожала плечами. — Отработаешь. Завтра будешь тащить хворост. До самого монастыря.

— Но мы даже не знаем, где монастырь!

— Значит, будешь тащить хворост до тех пор, пока не узнаем.

Ян издал какой-то сдавленный, страдальческий звук, но спорить не стал. Казик мрачно натягивал обратно свою рубаху, бормоча что-то про «нечестную игру» и «никогда больше не садиться играть с белками». Леона, проигнорировав его, принялась аккуратно складывать свою добычу.

Я отвернулась и снова закрыла глаза. Смех сквозь усталость — это, наверное, именно то, что сейчас было нужно. Но мне было не до смеха. Я слишком устала. Слишком много думала.

Глубокая ночь опустилась на лес, как тяжёлое, влажное одеяло. Костёр почти догорел — только редкие, ленивые язычки пламени ещё лизали почерневшие угли.

Все спали. Казик, свернувшись калачиком у корней ели, тихо похрапывал, прижимая к себе колоду карт, как плюшевую игрушку. Ян, закутанный в то, что ему удалось отвоевать обратно, лежал чуть поодаль и дышал ровно, спокойно — впервые за весь день. Леона сидела, привалившись спиной к стволу, и тоже спала, хотя её пальцы всё ещё сжимали рукоять ножа.

Я вызвалась дежурить первой. Всё равно не спалось. Сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Лес молчал — только редкий треск веток да далёкий, едва слышный вой. Ветер? Волк?

В голове крутились мысли. Бесконечные, липкие, как паутина.

Мария. Якуб. Где они сейчас? Может, сидят в подвале и смотрят в стену, не зная, жива я или нет. А может, уже покинули монастырь и бродят где-то в лесу, как и мы. Мёрзнут. Голодают. Ищут меня.

Или повод для новой ссоры.

Я обхватила плечи руками. Холодно. Очень холодно.

Плащ, который дала мне Леона, почти не грел — продувался насквозь. Я сжалась в комок и прикрыла глаза.

Шаги. Я вздрогнула и обернулась.

Ян. Он подошёл тихо, почти бесшумно, и замер в двух шагах от меня. Вид у него был помятый, сонный, а в руках он мял свой плащ.

— Ты замёрзнешь, — сказал он тихо. — Возьми.

И, не дожидаясь ответа, накинул плащ мне на плечи.

— Угу, — буркнула я, даже не взглянув на него. — Спасибо.

Он потоптался на месте, явно желая что-то сказать. Я чувствовала это. Чувствовала его взгляд, его неуверенность. Но мне было не до него. Мысли всё ещё крутились где-то далеко — там, в монастыре, рядом с двумя львятами, которых я оставила одних.

Ян ещё немного постоял рядом, глядя на меня с каким-то странным, почти щенячьим выражением. Потом вздохнул, развернулся и ушёл обратно, к костру. К своим.

Я этого даже не заметила.