Утро встретило меня холодом и тычком под рёбра.

— Подъём.

Я разлепила глаза. Надо мной, заслоняя серый рассвет, нависал Казик. Вид у него был помятый, злой и решительный — хуже некуда. Я машинально отметила, что свою куртку он уже успел вернуть — то ли отыграл у Леоны тайком, пока все спали, то ли просто стащил, пока она не видела.

— Чего тебе? — прохрипела я, пытаясь разогнуть затёкшую спину. Плащ Яна, которым я укрывалась ночью, сполз на землю.

— Вставай. Совет.

Хах. «Совет». Звучит солидно. Как будто мы не кучка замёрзших беглецов в глухом лесу, а, как минимум, военный штаб.

Я поднялась, кутаясь в плащ, и поплелась к костру. Там уже стояли Ян и Леона. Ян выглядел смурным и каким-то пришибленным — то ли не выспался, то ли ночные откровения у костра до сих пор не давали покоя. Леона, напротив, была свежа, собрана и деловита, как будто ночёвка в лесу для неё — обычное дело. Хотя, кто её знает, эту белку. Может, и обычное.

— Ну? — я остановилась, скрестив руки на груди, и уставилась на них. — В чём дело?

Казик кивнул Леоне. Та вздохнула и, не меняясь в лице, произнесла:

— Мы заблудились.

Повисла тишина. Я ждала, что она добавит что-то ещё — «шутка», «но есть план», «однако я знаю короткую дорогу». Но она молчала. Просто смотрела на меня своими холодными, расчётливыми глазами.

— В каком смысле — заблудились? — мой голос прозвучал глухо, почти угрожающе.

— В прямом, — Леона пожала плечами. — Мы шли в сторону, противоположную монастырю. Вдобавок, мы ещё и не на той стороне реки.

— Ты!.. — я шагнула вперёд, сжимая кулаки.

— Я — что? — она приподняла бровь. — Я просто уводила вас от погони. И, заметь, успешно. Никто не умер. Никто не схвачен.

— Ты же следила за направлением! — Казик аж задохнулся от возмущения. — Сама говорила! Метки, зарубки, «я знаю дорогу»!

— Я следила, куда мы идём, — спокойно поправила Леона. — А не куда нам нужно идти. Это разные вещи. Моя задача была — увести вас как можно дальше от деревни. Я её выполнила. А теперь, — она обвела нас взглядом, — вы можете сказать мне спасибо, и мы вместе подумаем, как выбираться.

— Спасибо?! — Казик всплеснул руками. — Ты нас завела в глушь! Мы даже не знаем, где эта чёртова река! У нас ни карты, ни компаса, ни...

— Заткнись, — бросила я, не глядя на него.

Он осёкся. Уставился на меня с недоумением. Я смотрела на Леону, и внутри медленно закипала знакомая, холодная ярость. Она опять всё сделала по-своему. Опять никого не предупредила. Опять использовала нас, как пешек.

Но я не могла спорить. Она была права. Мы живы. И это — её заслуга.

— Ладно, — процедила я сквозь зубы. — Выбираемся. Думайте. Все вместе. Как нам попасть на ту сторону реки?

— Мост в деревне, — сказал Ян. Все повернулись к нему. Он, кажется, сам удивился, что заговорил. — Ну... тот, через который нас вели. Другого нет.

— Возвращаться в деревню — самоубийство, — отрезала Леона. — Там сейчас всё кишит гвардейцами.

— Тогда брод, — предложил Казик. — Или лодка. Должна же быть где-то лодка.

— У тебя есть лодка? — Леона прищурилась.

— У меня есть карты. Могу выиграть лодку.

— Заткнись, — повторила я.

Он заткнулся.

И тут Ян, который всё это время молчал, вдруг отошёл в сторону и скрылся за кустами. Через минуту он вернулся, держа в подоле рубахи горсть мелких, переспевших ягод.

— Там малина, — сказал он тихо. — Немного. На всех не хватит, но...

Он присел на корточки и начал делить ягоды на четыре кучки. Тщательно, старательно, подсчитывая каждую.

— Это что за дележка? — Казик наклонился, разглядывая его работу. — А почему у меня меньше, чем у белки?

— У тебя столько же, — буркнул Ян.

— У меня меньше! — возмутился Казик. — Я считал! Ты, наверное, для своей белочки побольше оставил, герой-любовник?

Ян замер. Медленно поднял голову. Его лицо, обычно бледное и какое-то пришибленное, вдруг пошло красными пятнами. Уши встали торчком — впервые с тех пор, как я его знала.

— Заткнись, — произнёс он. Голос дрожал, но не от страха. От ярости.

— Ого, — Казик хмыкнул, явно не ожидая отпора. — Щенок кусается?

— Ты вообще ничего не сделал, чтобы нас вытащить! — Ян вскочил на ноги, сжимая кулаки. — Только ныл и пил! А теперь ещё и смеёшься! Над кем?! Над тем, кто тебя же и кормит?!

— Я не пил! — взревел Казик. — Я был трезв! В том-то и...

— Да плевать! Ты вообще думаешь, что всё вокруг — шутка?! Что можно просто сидеть и ждать, пока другие тебя спасут?! Я, может, тоже хочу...

— Ах, ты хочешь?! И чего же ты хочешь, а, герой-любовник?! Чтобы Леона опять тебя погладила по головке и сказала, какой ты...

— ЗАТКНИТЕСЬ ОБА!

Я рявкнула так, что с ближайшей ели сорвалась стайка каких-то птиц. Казик осёкся на полуслове. Ян замер с поднятым кулаком. Леона, которая до этого с интересом наблюдала за перепалкой, чуть заметно улыбнулась. Я обвела обоих взглядом.

— Ты, — ткнула я пальцем в Казика, — идёшь за хворостом. Вон туда. — Я указала в сторону густого ельника. — Ты, — палец переехал на Яна, — идёшь за хворостом вон туда. — Я указала в противоположную сторону. — Встретимся здесь, когда наберёте. И попробуйте только начать снова.

Казик открыл было рот, но, встретив мой взгляд, осёкся, развернулся и зашагал прочь, бормоча что-то про «мелкую кошку, которая много на себя берёт». Ян молча опустил голову и пошёл в другую сторону.

Я осталась стоять у костра. Леона всё так же сидела на поваленном дереве и точила свой дурацкий нож.

— Неплохо, — заметила она, не поднимая головы. — Берёшь командование на себя.

— Заткнись, — бросила я и отошла к краю лагеря.

Настроение было испорчено на весь день.

Завтрак вышел так себе. Остатки вчерашнего кролика, зажаренные на скорую руку и поделённые на четверых, были жёсткими, холодными и отдавали дымом. Но мы съели всё до последнего куска, просто потому, что нужно было есть.

Казик грыз кость с таким видом, будто это был его личный враг. Ян ковырялся в своей порции, избегая смотреть на Леону. Леона ела быстро, словно заправлялась топливом.

Я просто жевала и думала о том, что дома, в монастыре, сейчас, наверное, завтракают нормальной едой.

Кашей. С маслом. И чаем…

Когда с едой было покончено, мы затоптали костёр, разбросали угли и двинулись в путь. Леона, сверившись со своими зарубками и положением солнца на востоке, указала направление «куда-то туда», и мы потянулись цепочкой через лес.

Впереди Леона, за ней я, потом Казик, Ян замыкающим. Шли молча. Где-то с полчаса. А потом Казику, видимо, стало скучно.

— Слушай, белка, — начал он, лениво растягивая слова, — а у тебя случайно нет парня?

Леона даже не обернулась.

— Допустим.

— Ну, это я так, интересуюсь. Чисто теоретически. А то смотри: я — выгодная партия. Почти не пью.

Он покосился на меня, ожидая, видимо, подтверждения. Я промолчала.

— Умею доставать деньги. У меня есть колода карт и неотразимое обаяние. Многие дамы были бы счастливы.

— У тебя единственная выгодная партия была в картах, — отозвалась Леона, не сбавляя шага, — и ту ты, по слухам, вчера проиграл.

— Злые языки! — Казик прижал руку к груди в притворном возмущении. — Я инвестировал! Это была стратегическая игра. Я изучал противника.

— И как, изучил?

— Изучил. И пришёл к выводу, что ты жульничаешь.

— Поздравляю. Инвестируй в молчание. Это беспроигрышный вариант.

Ян за моей спиной издал какой-то странный звук — то ли фырканье, то ли сдавленный кашель. Я покосилась на него через плечо. Он шёл, опустив голову, и на его лице застыло мрачное, почти обиженное выражение.

Хах. Ревнует. До сих пор. Даже после всего, что она с ним сделала. Вот же дурак.

Казик, потеряв интерес к безнадёжному флирту, переключился на ворчание о погоде: мол, сыро, холодно, ветер дует, и вообще лес какой-то неправильный, не то что в столице. Я слушала его вполуха и думала о своём.

Леона умеет ставить на место. Спору нет. Её холодное презрение — отточенное оружие, и Казик, при всей своей наглости, был против него бессилен.

Но доверия мне это не прибавляло. Слишком уж легко она отражала любые выпады, слишком уж гладко всё у неё выходило. И эта её привычка точить нож при любом удобном случае... брр.

Я поправила винтовку на плече и ускорила шаг. Впереди, за деревьями, уже начинало сереть — кажется, лес редел. Может, скоро выйдем к реке. Может, найдём брод. Может, к вечеру будем дома.

Хах. «Дома». Я назвала монастырь домом. Когда это случилось? Наверное, в тот момент, когда я поняла, что там меня ждут. Мария и Якуб. Два идиота, которые, скорее всего, сейчас сходят с ума от беспокойства. Или, наоборот, уже поубивали друг друга без моего присмотра.

Я стиснула зубы и прибавила шагу. Нужно возвращаться. Скорее. Пока они там без меня не натворили глупостей.

Дождь зарядил внезапно — холодный, мелкий, противный. Он забарабанил по веткам, зашуршал в прошлогодней листве, и через пару минут мы все промокли до нитки.

Пришлось срочно искать укрытие. Им стала старая, разлапистая ель, чьи нижние ветви опускались почти до земли, образуя подобие шатра. Внутри было тесно, сумрачно и пахло смолой, но хотя бы сухо.

Казик и Ян, ворча и переругиваясь, принялись разводить костёр. Задача была та ещё — всё вокруг промокло насквозь. Казик, матерясь сквозь зубы, высекал искры, а Ян дул на робкий, едва зародившийся огонёк с таким усердием, что у него, кажется, щёки сейчас лопнут.

Я же отвела Леону в сторону, подальше от их возни, и остановилась, скрестив руки на груди.

— Ты знала о парализующем заклинании? — спросила я без предисловий.

Леона посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом пожала плечами.

— Откуда? Я монастырская сиротка, а не боевой маг. Там, где я выросла, учили вышивать и молиться, а не колдовать.

— Тогда почему ты была так спокойна?! — я шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Ты впервые за много лет выбралась наружу. Твой план провалился на первом же этапе. Меня схватили. Нас всех чуть не казнили. А ты сидела у костра и точила нож, как будто ничего не случилось!

Леона вздохнула. На её лице промелькнуло что-то похожее на… усталость?

— А ты хочешь, чтобы я билась в истерике? — спросила она тихо. —Поможет найти дорогу? Поможет нам выжить?

Я открыла рот, но не нашла, что ответить.

— Я хочу выжить, Мила, — продолжала она, глядя мне прямо в глаза. — И хочу, чтобы Виктория была мне обязана. Ты — мой билет. Мой пропуск в лучшую жизнь. Я не предам тебя просто потому, что это невыгодно. Ты понимаешь?

Я молчала. Её слова были холодными, циничными, расчётливыми — но они звучали правдиво. Гораздо правдивее, чем любые клятвы в вечной дружбе.

— Чего ты ещё хочешь? — спросила она, чуть склонив голову набок.

Я хотела ответить, но не успела. Уголок её губ вдруг пополз вверх — та самая, едва заметная, издевательская ухмылка, которую я уже видела раньше. Она наклонилась ближе, почти к самому моему уху, и прошептала:

— И да, пока ты шла на штурм, у тебя плащ задрался. Хвост с браслетом было видно всем. Пока ты там тёрлась в округе, рассматривала врагов, думала, куда ворваться... Может, тебя и не за колдовство схватили? Доложили кому надо, узнали, что это разыскиваемая беглянка, и позвали мага. Подумай об этом, прежде чем обвинять меня в провале.

Я застыла. Краска стыда и ярости залила лицо, от кончиков ушей до основания хвоста. Перед глазами пронеслась картинка: я, крадущаяся вдоль забора, плащ развевается на ветру, хвост торчит наружу, и этот дурацкий, проклятый браслет сияет на нём, как сигнальный флаг. «Смотрите все! Я та самая грязнокровка! Я нарушила закон!»

Тц. Мой гениальный, непревзойдённый штурм провалился не из-за магии. Не из-за того, что враг оказался сильнее. А из-за того, что я, идиотка, не заметила собственный хвост…

Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо сжимается в холодный, липкий ком. Леона выпрямилась и, даже не взглянув на меня, направилась обратно к костру, где Казик наконец-то сумел разжечь огонь.

— Ну что? — спросил он, поднимая голову. — О чём шептались?

— О тактике, — бросила Леона, усаживаясь на своё место. — Мила хочет в следующий раз подвернуть плащ получше.

Я ничего не ответила. Просто подошла к костру, села и уставилась в огонь, чувствуя, как горят щёки.

К вечеру дождь прекратился, но легче от этого не стало. Все вымокли до нитки, продрогли до костей и были злы, как тысяча демонов. Казик, матерясь сквозь зубы, выжимал свою многострадальную куртку. Леона методично перебирала свои вещи, проверяя, что промокло, а что ещё можно спасти.

Я сидела на поваленном дереве, обхватив плечи руками, и мечтала только об одном — о горячем чае. С мятой. И с мёдом.

Ян, который до этого копался где-то в стороне, вдруг возник из-за кустов с таким видом, будто нашёл клад.

— Мила! — позвал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Тут лучше всего спать будет. Я устроил.

Я подняла голову. Он стоял у корней вывороченного дерева — старого, замшелого исполина, рухнувшего, видимо, ещё в прошлую зиму. Корни торчали вверх, образуя что-то вроде естественного навеса, а земля под ними была относительно сухой. Ян уже расчистил её от мха, убрал камни и даже постелил какие-то ветки, чтобы было мягче.

— Вот, — он указал на это великолепие с таким видом, будто построил дворец. — Тут не дует. И крыша есть. В смысле, корни. Они как крыша.

Я окинула его «постель» взглядом, кивнула и молча забралась под корни. Села, привалилась спиной к тёплому, сухому дереву и закрыла глаза. Ян топтался рядом, явно ожидая какой-то реакции. Благодарности. Улыбки. Хоть чего-то.

— Тебе, наверное, холодно? — спросил он после паузы. — У меня есть ещё один сухой кусок ткани. Я специально берёг. Могу принести.

— Нет, нормально, — ответила я, не открывая глаз. — Лучше посмотри, у Казика какая-то фляга. Наверное, Леоны. Отбери.

Ян замер на полуслове. Потом развернулся и, ничего не сказав, побрёл обратно к костру. Через минуту оттуда донеслись возмущённые вопли Казика:

— Это не моя фляга! Я её нашёл! Она валялась в лесу!

— Ты нашёл флягу с выпивкой в лесу? — донёсся холодный голос Леоны. — И решил мне не говорить?

— Я проверял, не отравлена ли!

— И как, проверил?

— Уже почти.

— Отдай.

— Это моё!

Я сидела под корнями, слушала эту перепалку и чувствовала... ничего. Только усталость. И где-то глубоко внутри — лёгкое, едва заметное раздражение. Ян старался для меня… Постелил ветки, расчистил место, хотел отдать последний сухой кусок ткани. А я... я даже не сказала спасибо.

Тц. Почему? Почему я такая? Он же не сделал ничего плохого. Просто хотел помочь. А я отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Может, мне стоило улыбнуться? Поблагодарить? Сделать вид, что мне не всё равно?

Но мне было всё равно. Там, в груди, где должны были быть благодарность или тепло, была только пустота. И бесконечные, липкие мысли о Марии и Якубе, застрявшие в голове, как заноза. Я не могла думать ни о чём другом. Даже о том, что этот дурак постарался ради меня.

Прости, Ян. Ты заслуживаешь большего. Но не сегодня. Сегодня я пустая.

Я открыла глаза и уставилась в темнеющее небо. Где-то там, за лесом, за рекой, за этими бесконечными елями, был монастырь. И в нём — двое львят, которые, наверное, сейчас сходят с ума от беспокойства. Или уже поубивали друг друга…

В голову пришла шарлотка. Та самая, подгоревшая, которую я испекла в тот вечер, когда всё пошло наперекосяк. Она так и осталась в подвале, на столе, под чистым полотенцем. Интересно, Мария доела её? Или выбросила? Или она так и стоит там, сиротливо прикрытая тряпочкой?

Я хмыкнула — тихо, почти беззвучно.

— Что? — поднял голову Казик, всё ещё прижимавший к груди отвоёванную флягу.

— Да так, — я покачала головой. — Вспомнила, что в подвале осталась шарлотка. Подгорелая.

— Шарлотка? — Ян удивлённо моргнул. — Ты испекла шарлотку?

— Ага. С яблоками. И сахарной пудрой. Правда, яблоки провалились на дно, а тесто вышло суховатым. И подгорела немного.

— Немного? — Ян скривился, но в глазах у него загорелся знакомый, голодный огонёк. — У тебя всё «немного». Я до сих пор помню про булочки.

— Те булочки пекла Мария, — напомнила я. — А шарлотку — я. Это разные весовые категории.

— И то, и другое — отрава, — фыркнул Казик.

— Ничего ты не понимаешь, — я даже не обиделась. — Это была символическая шарлотка. Первая в моей жизни.

— И что с ней стало? — спросил Казик.

— Осталась в монастыре. На столе. Под полотенцем.

Повисла пауза. А потом Казик вдруг хрюкнул — коротко, сдавленно, — и рассмеялся. Следом за ним, неожиданно для самого себя, засмеялся Ян. Даже Леона хмыкнула и покачала головой. Смех был тихим, горьким, каким-то надтреснутым — но настоящим.

— Как знать, — сказала я, глядя в огонь, — может, когда вернёмся, я испеку новую. Для нас всех.

— Только не подгорелую, — буркнул Казик, вытирая выступившую слезу.

— Не обещаю.

И мы снова замолчали. Но теперь тишина чуть легче. Как будто этот дурацкий разговор о подгоревшей шарлотке напомнил нам, ради чего мы вообще пытаемся выжить. Ради возвращения. Ради дома. Ради тех, кто ждёт.

Утро встретило нас тишиной.

Дождь наконец-то кончился, и лес, умытый ночной влагой, казался мирным.

Я выползла из своего убежища под корнями, разминая затёкшую спину, и оглядела остальных. Казик сидел на поваленном дереве и мрачно жевал какую-то травинку. Ян сворачивал свой промокший плащ. Леона уже была на ногах и деловито проверяла содержимое своего тощего заплечного мешка.

В молчании мы двинулись дальше. Никто не разговаривал. Вчерашняя ссора с утра, заработавшая мне звание главного цербера, похоже, сделала своё дело — по крайней мере, на время. Казик плёлся впереди, Ян замыкал, Леона шла рядом со мной.

Все измотаны, голодны и злы, но хотя бы не пытаются перегрызть друг другу глотки. Уже прогресс.

Лес постепенно редел, и вскоре мы услышали шум воды. Река. Я ускорила шаг, чувствуя, как пересохшее горло требует хотя бы глотка.

Мы вышли на невысокий берег, заросший осокой и какими-то колючими кустами. Река оказалась неширокой, но всё такой же быстрой и глубокой. На том берегу темнел такой же густой еловый лес.

Ян, не раздумывая, рухнул на колени и припал к воде, жадно глотая. Казик, морщась, опустился рядом и принялся умываться, фыркая и отплёвываясь. Я уже сделала шаг к воде, когда что-то заставило меня замереть.

Следы.

На том берегу, прямо напротив нас, на влажной глинистой почве отчётливо виднелись отпечатки подкованных сапог. Много. Свежие. Совсем свежие — края ещё не оплыли от воды.

Патруль. Совсем близко. Я увидела их в тот же миг, когда Леона среагировала. Она метнулась вперёд бесшумной тенью, сбила Яна с ног в кусты и, не оборачиваясь, зашипела:

— Тишина! Все в укрытие, живо!

Я нырнула за ствол старой ивы. Казик, чертыхнувшись, прижался к земле за корягой. Леона, даже не оглядываясь на нас, уже всматривалась в тот берег, и её пальцы мелькали в быстрых, чётких знаках. Она указывала на следы. Показывала направление. Обозначала, куда отходить, если нас заметят. Это было похоже на язык — странный, отрывистый, но понятный без слов.

Я смотрела на неё. Она двигалась иначе, чем мы. Не как измотанный беглец, а как хищник, почуявший опасность. Каждое движение было выверенным, точным, без единой лишней траты энергии. Она сливалась с лесом. Я видела, как она замерла на мгновение, оценивая обстановку: расстояние до патруля, направление ветра, укрытия. Она делала это так же естественно, как дышала.

Хах. А она ведь не просто «проводник», верно? Не просто «монастырская сиротка». Где-то, когда-то её учили. Может, сама научилась? Нет, я помню, у неё была та землянка.

Факт остаётся фактом: из всех нас четверых только она смогла среагировать мгновенно. Только она поняла, что делать. Только она уже была готова.

Где-то на том берегу, за деревьями, послышались голоса — грубые, отрывистые. Лязг металла. Патруль прошёл совсем рядом, буквально в двадцати шагах от нас, не заметив. Через минуту всё стихло.

Леона выждала ещё немного, потом медленно выпрямилась и отряхнула плащ от налипшей хвои.

— Всё, — бросила она, не оборачиваясь. — Ушли. Можете вылезать.

Я поднялась, чувствуя, как колотится сердце. Ян, всё ещё лёжа в кустах, тяжело дышал. Казик вылез из-за коряги и молча отряхивался.

Я подошла к воде, набрала полную пригоршню и сделала несколько жадных глотков. Потом умылась, чувствуя, как холодная вода смывает грязь и усталость. Остальные последовали моему примеру

Когда все напились, я посмотрела на Леону. Она стояла чуть поодаль, на краю берега, и всматривалась в лес на той стороне реки.

— Спасибо, — сказала я.

Она не обернулась. Только хмыкнула.

— Выживаем вместе, — бросила она. — Не за что.

Я кивнула. Не за что — значит, не за что. Но смотрела я на неё теперь по-другому. Не с доверием. Нет. С неохотным, вынужденным признанием. Она была полезна. Очень полезна. В этом мире, где каждый сам за себя, польза была единственной валютой, которая имела значение.

Мы шли вдоль берега уже битый час. Лес здесь был особенно мрачным — корявые ели цеплялись ветвями за одежду, под ногами путались узловатые корни, а земля была усыпана скользкой, прелой хвоей. Я дважды споткнулась и один раз чуть не упала — колени дрожали, перед глазами плыли какие-то смазанные тени.

Я тряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение. Бесполезно. Стоило моргнуть, и вот уже среди деревьев мелькнула знакомая белая грива. Мария. Она стояла в тени старой ели и смотрела на меня с укором. «Ты нас бросила, Мила. Оставила одних. Мы ждали тебя, а ты...»

— Я не бросала! — вырвалось у меня вслух.

Ветка хрустнула. Я замерла. Леона, шедшая впереди, обернулась и пристально посмотрела на меня. Казик, который как раз разглагольствовал о своих гениальных финансовых планах, осёкся на полуслове.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — буркнула я. — Показалось.

Я ускорила шаг, пытаясь убежать от собственных галлюцинаций, но лес не отпускал. Вон там, за поваленным деревом — разве не Якуб сидит, сгорбившись, обхватив колени руками? Он поднимает голову, и я вижу его заплаканное, разбитое лицо. «Мила, прости меня. Я не хотел. Я убил тебя».

Я зажмурилась и снова открыла глаза. Никого. Только старый, замшелый пень.

Тц. Так, всё. Я схожу с ума. Официально. Недосып, голод и смерти — это, знаете ли, не способствует душевному здоровью.

Я споткнулась снова. В этот раз по-настоящему — нога подвернулась на скользком корне, и я начала заваливаться вбок, прямо в колючие кусты.

Но упасть мне не дали. Чьи-то тёплые, надёжные руки подхватили меня под локоть и мягко, но уверенно удержали на ногах.

Ян. Я вздрогнула от неожиданности и попыталась отдёрнуться, но всего на одну короткую секунду позволила себе замереть. Привалиться к его плечу. Почувствовать тепло…

Он ничего не сказал. Просто держал меня, пока я не выпрямилась и не отстранилась. Потом отпустил.

— Спасибо, — буркнула я, не глядя на него.

— Не за что, — ответил он тихо.

И мы пошли дальше.

Казик, который до этого молча наблюдал за нами, вдруг решил, что пора разрядить обстановку. Или просто не мог больше терпеть тишину. Он прокашлялся и заговорил громко, нараспев, как заправский конферансье:

— Вот найдём Викторию — и всё наладится! — он хлопнул себя по карману, где, судя по всему, всё ещё лежала его драгоценная колода. — Получим свои деньги за риск. Я, так и быть, прощу Гильдии должок. И сразу вложусь в какое-нибудь дело.

Леона, шедшая впереди, даже не обернулась.

— Гильдия ничего тебе не должна, — бросила она. — Наоборот, это ты провалился, и из-за тебя Мила и Ян оказались в тюрьме. А прощать тебе нечего, потому что ты сам всем должен.

— Это клевета! — возмутился Казик. — Я — гений инвестиций!

— Гений... — тихо хмыкнул Ян, не поднимая головы. — В долговую яму.

— И ты туда же?! — Казик развернулся к нему. — Ян, ты вообще на чьей стороне? Мы же друзья! Боевые товарищи! Плечом к плечу!

— Ты мне в прошлом месяце три гроша проиграл и до сих пор не отдал. Какое уж тут плечо.

— Я их инвестировал! В будущее!

— В чьё — в моё или в своё?

Леона тихо фыркнула. Казик открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся, не найдя достойного аргумента. Вместо этого он махнул рукой и буркнул что-то про «неблагодарных плебеев, которые не ценят великих стратегов».

Я слушала их перепалку и молчала. Они обменивались колкостями, но теперь в этом не было злобы. Скорее, привычное, почти уютное ворчание старых друзей, которые сто лет вместе и уже не могут друг без друга.

Казик и Ян действительно хорошие друзья… Может, общая камера, может, необходимость выживать бок о бок?

— Казик, — вдруг спросила я, прерывая его очередную тираду о «неблагодарных плебеях», — а как вы вообще познакомились? Ты и Ян?

Казик осёкся на полуслове. А потом его лицо медленно, очень медленно расплылось в широченной, совершенно неуместной улыбке. Он покосился на Яна — и вдруг заржал. В голос. Запрокинув голову.

Ян замер. Его уши, и без того висячие, как-то совсем поникли, а взгляд упёрся куда-то в землю, словно он мечтал провалиться сквозь неё прямо сейчас.

— О, это история! — Казик вытер выступившую слезу и хлопнул себя по колену. — Это просто великая история! Я её внукам буду рассказывать!

— Не будешь, — буркнул Ян.

— Буду! Вот выживем — и сразу начну! Значит, дело было четыре года назад. Я тогда работал... э-э-э... фрилансом. Ну, знаете, частные заказы, деликатные поручения...

— Он карточного шулера из себя изображал, — мрачно перебил Ян, не поднимая глаз. — И влез в долги к каким-то очень серьёзным зверолюдям.

— Я не влезал! Я инвестировал в доверие!

— Тебя хотели убить, Казик.

— Хотели — не значит сделали. В общем, прихожу я в один притон — раздать долги, доказать, что я честный зверочеловек. А там эти... ну, бандиты. Сидят, играют. И среди них — вот этот щенок. — Он ткнул пальцем в Яна. — Тощий, грязный, смотрит на всех волчонком. Они его как приз выставили.

— Как приз? — я приподняла бровь.

— Ну да. Обычное дело. Проигрался кто-то — отдал раба. Или украл. Или купил. Не знаю. Но факт: поставили его на кон. А я, как благородный зверочеловек, не мог пройти мимо такой несправедливости. Ну и... выиграл. Заодно и все их деньги выиграл. Всё, что на столе лежало.

— Ты мухлевал, — глухо произнёс Ян.

— Я творчески интерпретировал правила! — возмутился Казик. — И вообще, ты должен быть мне благодарен! Я тебя спас!

— Ты меня выиграл, как вещь.

— Но я же тебя не продал! И не заставил работать! Я тебе свободу дал! Ну, почти. Взамен на небольшую помощь в моих... э-э-э... деловых операциях.

Я перевела взгляд на Яна. Он сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то в сторону. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимавших ремень винтовки.

— Ты был ребёнком? — спросила я тихо. — Когда попал к работорговцам?

Он не ответил. Просто покачал головой и отвернулся. Я поняла. Не хочет говорить. Может, не может. Может, не сейчас.

— Ладно, — сказала я, отворачиваясь. — Не хочешь — не надо.

Повисла пауза. А потом я спросила — просто чтобы сменить тему, просто чтобы разрядить эту гнетущую тишину:

— А в чём смех-то? Ты сказал, что это великая история. Но пока я не слышу ничего особенно смешного.

Казик снова заржал.

— А в том, — выдавил он сквозь смех, — что через сто метров эти же самые бандиты нас догнали. И ограбили. До нитки. Все деньги, что я выиграл, — всё отобрали.

Я моргнула.

— А почему они вас не убили?

— Потому что карточный долг священен! — Казик поднял палец вверх с таким пафосом, будто цитировал священное писание. — Они сами сказали: «Ты выиграл честно. Мы не можем тебя убить. Но деньги заберём. И волчонка бы забрали, но он какой-то дохлый. Иди, и помни: карточный долг священен». И отпустили!

Я уставилась на него. Потом перевела взгляд на Яна. Тот по-прежнему смотрел в землю, но на его губах мелькнула тень горькой, едва заметной улыбки.

— И ты веришь, что они тебя по этой причине отпустили? — спросила Леона, которая до этого молча слушала. — По «священному карточному долгу»?

— Конечно! — уверенно заявил Казик.

— А то, что ты им просто не был нужен, а Ян был тощим и больным, тебе в голову не приходило?

— Это клевета. Я был шикарен. А Ян — просто костлявый. Но карточный долг священен, и это факт. А Ян всё равно не верит, — буркнул Казик, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. — Говорит, что это всё чушь про «священный долг», и что нас просто пожалели. Но я-то знаю правду.

— Мила, — вдруг сменил тему Ян, и я вздрогнула. — Ты как, в порядке? А то ты уже третий раз спотыкаешься.

— В порядке, — буркнула я и ускорила шаг, обгоняя всех троих.

Лес впереди начал редеть. Сквозь ветви пробивался тусклый, серый свет. Кажется, мы выходили на опушку.

Мы сели на поваленные стволы деревьев посреди очередного привала — если это можно было так назвать. Сил не было даже на то, чтобы развести костёр. Еды не было уже сутки. Последние остатки вчерашнего кролика закончились ещё на завтрак, а ягоды, которые Ян героически делил на четыре кучки, — ещё раньше. Желудок сводило от голода, перед глазами плыли тёмные круги, а во рту стоял мерзкий, металлический привкус.

Казик, сидевший напротив, вдруг поднял голову и произнёс то, о чём, кажется, думали все, но никто не решался сказать вслух:

— Может, к деревне? Она рядом. Купим еды. Или украдём. Я знаю, как.

Леона даже не повернула головы.

— Это самоубийство, — бросила она холодно. — После вчерашнего нас там наверняка комендантский час. Ты хочешь снова попасть на плаху? Я — нет.

— А что ты предлагаешь? — огрызнулся Казик. — Подохнуть с голоду в этом чёртовом лесу?

— Я предлагаю думать головой, а не желудком.

— О, конечно! «Думать головой»! У тебя, может, и есть голова, а у меня — пустой мешок, который орёт жрать!

Ян молча переводил взгляд с одного на другого, но ничего не говорил. Он вообще стал каким-то притихшим после рассказа о карточном долге. Может, тоже чувствовал — ещё одна ссора, и мы просто развалимся?

Я сидела на поваленном стволе и смотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Эти руки таскали вагонетки в шахте. Эти руки держали Марию за плечи, когда она плакала. Эти руки обнимали Якуба. И эти же руки ничего не смогли сделать, когда нас вели на казнь.

Я бессмертна. Я могу умереть и воскреснуть. Хоть десять раз, хоть сто. А они — нет. Ян, Казик, Леона — у них только одна жизнь. Одна-единственная. И если я сейчас ошибусь, если приму неверное решение — они умрут. Навсегда.

Хах. Ответственность. Та самая, от которой я бегала всю жизнь. Она настигла меня здесь.

И самое смешное — я даже не могла её ни на кого переложить. Казик — неисправимый идиот. Леона — расчётливая стерва, которой плевать на всех, кроме себя. Ян... Ян просто устал.

Значит, мне и решать.

Я встала. Ноги дрожали, но голос, когда я заговорила, прозвучал на удивление твёрдо.

— К деревне не пойдём.

Казик открыл было рот, но я не дала ему возразить.

— Мы вернёмся. В монастырь. Там есть припасы, и мы должны узнать, что случилось.

— Там может быть засада, — хмуро заметил он.

— Я пойду первая. Я проверю.

Повисла тишина. Казик смотрел на меня с каким-то странным, нечитаемым выражением. Леона чуть заметно приподняла бровь — то ли удивилась, то ли просто отметила про себя. Ян молча кивнул.

— Ладно, — сказал Казик после паузы. — Значит, к лодке?

У него есть лодка? Хотя логично, они же вдвоём сюда наверняка не на своих двоих пришли. Она должна быть спрятана где-то у реки, в камышах, чтобы её никто не нашёл. Всё-таки миномёт — штука явно подозрительная.

— К лодке, — подтвердила я. — Выдвигаемся.

Мы устроили последний привал уже ближе к вечеру, когда окончательно выбились из сил. До реки, по прикидкам Леоны, оставалось меньше часа пути. Развели крошечный, почти незаметный костерок — на этот раз без споров: Казик просто молча достал огниво, а Ян так же молча собрал хворост.

Я сидела, привалившись спиной к стволу ели, и пыталась не думать о еде. Получалось плохо. Леона, как обычно, устроилась поодаль и что-то сосредоточенно строгала ножом. Ян штопал свой многострадальный плащ. А Казик... Казик, судя по его лицу, снова что-то задумал.

— Вот смотри, Ян, — начал он нарочито громко, так, чтобы слышали все, — женщины любят решительных. А ты всё ходишь вокруг да около, как тень. Это неправильно.

Ян поднял голову и уставился на него с недоумением.

— О чём ты?

— О том, — Казик поднял палец вверх, явно наслаждаясь моментом, — что надо действовать. Подойти. Взять за руку. И сказать прямо. Например: «Я восхищён вашей стойкостью в этой сложившейся ситуации. Не желаете ли разделить со мной этот замечательный, питательный корень лопуха?»

Я поперхнулась воздухом. Ян стал цвета спелой свёклы и зашипел:

— Казик, заткнись!

— А что такого? Я же просто советую. Как старший товарищ. Образовательный момент.

— Я тебе сейчас так «образовательно» врежу...

— Вот! — Казик торжествующе указал на него пальцем. — Уже прогресс! Решительность пробуждается!

Я перевела взгляд на Леону. Она сидела, всё так же строгая свой нож, но её глаза были устремлены на Казика с выражением глубочайшей, вселенской скуки. Заметив мой взгляд, она на мгновение оторвалась от своего занятия и едва заметно закатила глаза — мол, «ты это слышишь?».

Хах. Кто бы мог подумать, что мы с Леоной хоть в чём-то окажемся на одной стороне?

Казик, тем временем, ещё что-то вещал про «правильный подход к дамам» и «важность первого впечатления», когда его лекцию прервал треск. Громкий, отчётливый, за которым последовал сдавленный стон Яна.

— Что там у тебя? — Казик обернулся.

— Сапог, — мрачно ответил Ян, глядя на свою ногу. — Развалился.

Я скосила глаза. Действительно. Подошва одного из его сапог окончательно оторвалась и теперь болталась на честном слове. Ян попытался примотать её обратно травинками и полосками коры, но получалось откровенно плохо.

Казик посмотрел на это безобразие, хмыкнул и вдруг, не говоря ни слова, полез в мешок Леоны. Порылся там, чертыхаясь, и выудил пару запасных портянок — старых, но ещё крепких.

— Держи, — бросил он Яну. — Не хватало ещё, чтобы ты босиком по лесу шёл.

Ян уставился на портянки, потом на Казика, потом снова на портянки. Его лицо на мгновение стало совсем растерянным.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Не за что, — буркнул Казик и отвернулся. — Просто ты хромаешь как старый дед. Задерживаешь отряд..

Хах. Может, не всё ещё потеряно.

Лодка в камышах, у старого, полузатопленного пирса. Казик, увидев её, издал какой-то странный, сдавленный звук — не то смех, не то всхлип. Ян просто молча кивнул. Леона оглядела находку с таким видом, будто оценивала, не развалится ли она посреди реки.

— Гребите, — сказала я, забираясь на нос.

— Кто — мы? — Казик уставился на меня с искренним недоумением. — Я ранен! У меня бок!

— У тебя бок уже второй день как зажил. А у меня руки до сих пор дрожат после паралича. Так что греби.

— Это дискриминация по признаку...

— Греби!

Он заткнулся и взялся за весло. Ян, не дожидаясь отдельного приглашения, молча сел за второе. Леона устроилась на корме, я — на носу. Лодка качнулась и тихо заскользила по чёрной воде.

Некоторое время мы плыли в тишине. Тихая, безлунная, но удивительно ясная ночь опустилась на реку. Звёзды рассыпались по небу, как просыпанная соль, и отражались в воде дрожащими, размытыми бликами.

Я смотрела на них и думала, что уже забыла, как выглядит мирное небо. Без дыма, без огня, без криков.

Леона сидела, обхватив колени руками, и тоже смотрела вверх. Её профиль, подсвеченный звёздным светом, казался почти... беззащитным. Почти.

— Ты так и будешь меня подозревать до самой смерти? — вдруг спросила она, не поворачивая головы.

Я не сразу нашлась, что ответить.

— Я подозреваю всех, кто рядом со мной, — сказала я наконец. — Кроме тех, кого уже нет.

— Это удобно, — Леона хмыкнула. — Подозревать, но не доверять. Снимает ответственность.

— Я не снимаю с себя ответственность, — возразила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Просто я не могу позволить себе верить каждому встречному.

— А я и не прошу верить, — она пожала плечами. — Я прошу оценивать факты. Факт: я спасла вас. Факт: без меня вы бы уже были мертвы. И факт: я здесь, в этой лодке, плыву в монастырь, из которого мечтала сбежать, вместо того чтобы остаться в деревне и получить свои деньги.

— Почему ты не осталась? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Леона помолчала. Потом отвернулась к воде.

— Потому что я хочу свободы, — сказала она тихо. — Не той, за которую меня посадят на кол. А настоящей. Чтобы решать самой. Куда идти. Что делать. Кем быть. Монастырь — это клетка. Я выросла в ней, и я хочу её покинуть. Но не как беглянка. А как свободный зверочеловек. С деньгами. С положением.

— И ради этого ты готова рисковать жизнью? Ради… денег?

— Ради возможности, — поправила она. — Деньги — это просто инструмент. Мне нужна возможность. И ты — мой билет.

Я замолчала. Её слова звучали искренне. Цинично, расчётливо, но искренне.

— А что насчёт Юлии? — спросила я, решив сменить тему. — Ты с ней выросла. Какая она вообще?

— Юлия? — Леона фыркнула, и в этом звуке смешались и раздражение, и что-то похожее на усталую нежность. — Она чокнутая. Абсолютно. Но при этом очень опасная. У неё свои... принципы.

— Принципы?

— Она считает, что если что-то не приводит к беременности, то это не нарушение правил монастыря.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Ну, ты её знаешь… — Леона пожала плечами. — Она всегда была такая. Ещё в детстве, когда мы вместе росли, она вечно находила… лазейки в правилах. «Это не запрещено, потому что об этом ничего не сказано». Ей… всё сходило с рук. Как бы далеко она не заходила…

— Поэтому её все боятся?

— Боятся, ненавидят, обожают — всё вместе. У неё сложные отношения со всеми. Но она держит монастырь в кулаке. И, надо признать, при ней он процветает. Насколько вообще может процветать тюрьма для крольчих.

Да уж. Звучало как исчерпывающая характеристика.

Мы снова замолчали. Лодка скользила по воде, и плеск вёсел убаюкивал. Я смотрела на звёзды и думала о Марии. О том, как она, наверное, сидит сейчас у окна, глядя в темноту, и ждёт. Или не ждёт. Может, она уже сдалась. Может, решила, что я не вернусь…

— Ты знаешь, — вдруг снова заговорила Леона, — я ведь пошла на это не ради вас.

— Я в курсе.

— Я пошла на это ради себя. Ради того, чтобы хоть раз в жизни что-то решать самой. Не ждать, пока Юлия даст добро. Не просить разрешения у настоятельницы. Просто взять и сделать.

— И как, получилось?

— Пока не знаю, — она усмехнулась. — Но я понимаю, почему вы все так держитесь друг за друга. Ты, твои львы, эти двое, — она кивнула в сторону Казика и Яна. — Это ваша сила. И ваша слабость.

— Слабость?

— Вы уязвимы. Любой, кто хочет навредить тебе, может ударить по ним. Это же очевидно.

— И ты считаешь это слабостью?

— Я считаю это... неудобным, — она помолчала, подбирая слова. — Но, наверное, я бы тоже так поступала.

Я посмотрела на неё долгим взглядом.

— Они — хорошие, — сказала я, кивая в сторону гребцов. Казик и Ян делали вид, что не слушают наш разговор, но я знала — каждое слово долетало до них. — Глупые, но хорошие. Если ты их предашь, я тебя убью.

— Я помню, — Леона чуть заметно улыбнулась. — Ты это уже говорила.

— Повторяю. Для закрепления.

Она тихо фыркнула и отвернулась к воде. Разговор не стал дружеским. Он не сломал стену между нами. Но он был честным.

Лодка плыла дальше. Я вглядывалась в темноту и чувствовала, как внутри медленно, неумолимо нарастает тревога.

Что я там увижу? Что стало с Марией и Якубом, пока меня не было? Они живы? Они вместе? Или...

Я зажмурилась и отогнала эту мысль.

Нет. Они там. Живые. Ждут меня. А если не ждут — я сама их найду. И устрою им такую взбучку, что мало не покажется.

— Мила, — вдруг подал голос Ян, отрывая меня от размышлений. Я подняла голову. Он смотрел куда-то вперёд, и его лицо в звёздном свете было странным, почти благоговейным. — Мы приплыли.

Я обернулась. Впереди, над тёмной стеной леса, поднимались знакомые очертания. Каменные стены. Башня с крестом. Монастырь. Мы вернулись.

Я глубоко вздохнула и взялась за борт лодки.

Ну всё. Хватит разговоров. Пора узнать, что случилось с моими львами.