Якуб, шатаясь, поднялся с земли. Его лицо было разбито, из разбитой губы сочилась кровь, а в глазах стояли самые настоящие, искренние слёзы раскаяния. Он, запинаясь и захлёбываясь, пытался извиниться передо мной и Марией одновременно:

— Мила, прости, я не хотел, это рефлекс, клянусь, я даже не понял, что сделал... Мария, прошу, я не должен был так с тобой говорить, это всё моя вина...

Мария бросила на него короткий, испепеляющий взгляд, в котором смешались отвращение и презрение. Ни слова не говоря, она оставила его стоять на тренировочной площадке и подбежала ко мне. Её руки, сильные, но сейчас удивительно нежные, подхватили меня, и она аккуратно подняла меня на руки, прижимая к своей груди, словно ребёнка.

Хах, со стороны, наверное, кажется, что я лёгкая, как пёрышко. Хотя, учитывая её силу, так оно и есть.

Я плохо чувствую боль — обезболивающее заклинание всё ещё работает, — но примерно понимаю, что у меня внутри серьёзный разрыв внутренних тканей. А ещё рёбра, кажется, располагаются как-то неестественно. Одно из них точно сместилось и упирается куда-то не туда.

Ха-ха... Якуб ведь брат Марии. Конечно же, он такой же чудовищно сильный, как и она. По сравнению с их львиной мощью я даже не просто беспомощна. Я как те самые безымянные статисты в дешёвых книжках по боевым искусствам, которых главный герой выносит с одного удара и идёт дальше, не оборачиваясь.

Мария принесла меня в подвал и уложила на нашу кровать. Якуб доковылял сам, молча сел в углу, прижимая тряпку к разбитому лицу. Крепкий парень, ничего не скажешь, для того, кого только что методично избивала разъярённая львица.

Ну ладно, хватит лежать и страдать. Пора заняться самолечением. Я как раз только что вычитала это в книге Юлии, «Прикладная биотрансмутация».

Я попросила Якуба подать мне книгу (он подскочил с готовностью, чуть не упав), и открыла на той самой странице.

Вот оно, нужное заклинание! Схема, транслит.

Я ещё жива, внутреннее кровоизлияние меня пока не прикончило... Хотя, вообще-то, это тоже способ лечения для меня. Умереть и переродиться.

Я глубоко вдохнула, насколько позволяли сломанные рёбра, и начала читать заклинание, стараясь чётко проговаривать каждое слово:

— Цзицюнь шоуцзи. Сюньхуань цзайшэн. Гуцзя юйхэ. Сибао цэнчжи. Цидун хуйфу.

Собрать кластер. Запустить цикл регенерации. Срастить переломы. Стимулировать рост клеток. Активировать восстановление.

В следующую секунду я почувствовала то же самое, что и в момент удара Якуба. Внутрь груди и живота прошла ослепительная, невыносимая волна боли. Но это была не затухающая боль, не лечение.

Это было что-то другое! Это плохо! Я совершила ошибку! Это не то же самое, когда меня лечил Иван!

Мои рёбра, вместо того чтобы встать на место и срастись как надо, начали неестественно, дико быстро расти внутрь! Хаотично, бесконтрольно разрастаясь осколками костной ткани, которые разрывали мои лёгкие, мои внутренние органы!

Я чувствовала, как внутри меня всё рвётся, пронзаемое острыми краями! Я не могла больше сдерживаться, и единственное, что вырвалось из моего горла, — это дикий, незверочеловеческий крик, полный агонии:

— АААААААААААААААА...

Ха-а-а...

Темнота сменилась знакомой, тошнотворной вонью эфиросферы. Гул бесшумных машин и шарканье ног вечно спешащих людей-теней мягко и ненавязчиво намекнули, что я только что сдохла в очередной раз. В страшных, нелепых мучениях, причиной которых стало моё собственное криво прочитанное заклинание.

Чёртова регенерация! Я ведь всё сделала так, как было написано в книге! Где, чёрт возьми, была ошибка?!

Я лежала на холодном асфальте, смотрела в белёсое небо и чувствовала себя последней, никчёмной дурой.

Хотя, теперь я хотя бы понимаю, почему эта магия считается «запретной». Даже управление ростом собственных костей может тебя убить за пару секунд в страшных муках.

Я встала, отряхнулась и, не теряя времени, начала расстреливать небо огненными шарами. Нужно возвращаться, пока они там снова не поубивали друг друга.

Я открыла глаза. Тело слушалось идеально, ни следа той чудовищной боли. Я вернулась в ту же секунду, с того самого момента, как закончила читать злополучное заклинание. Хм...

Картина передо мной была душераздирающая. Якуб сидел на полу, сгорбившись, и смотрел в одну точку с выражением вселенского ужаса на разбитом лице. По его щекам текли слёзы, но он, кажется, даже не замечал этого. Его глаза говорили яснее слов: «Я убил Милу. Я собственными руками убил Милу. Из-за моей дурацкой ревности, из-за моей несдержанности — она мертва». Он был полностью, абсолютно раздавлен.

Мария стояла, прислонившись к стене, и смотрела на моё бездыханное тело максимально пустым, стеклянным взглядом. В этом взгляде не было ни злобы на Якуба, ни печали. Только бесконечная, чёрная пустота самобичевания.

Я слишком хорошо знала этот взгляд. Она наверняка уже прокручивала в своей голове одну и ту же мысль: «Это всё из-за меня. Сначала я сломала ей шею, а теперь из-за нашей ссоры она опять погибла. Это я её убила».

Я села на кровати, разминая затёкшую шею, и, не сдержавшись, хмыкнула.

— Хах. Вам что, обоим нравится меня убивать? Устроили соревнование, у кого лучше получится?

Мой чёрный юмор не сработал. Абсолютно никакой реакции, кроме горького, сдавленного всхлипа со стороны Марии. Якуб опустил взгляд в пол и ещё сильнее сгорбился, словно мои слова стали последним гвоздём в крышку его гроба.

Так, нужно что-то менять. Нужен план. Гениальный, стопроцентный план, как помирить этих двух идиотов.

И этот план, как и всё гениальное, пришёл мне в голову мгновенно. Я встала, подошла к Якубу, схватила его за руку и потянула вверх.

— Вставай, идиот.

Он подчинился, всё ещё пребывая в своём кататоническом ступоре. Я подтащила его к Марии, которая неотрывно смотрела на меня с полным непониманием происходящего, и рывком усадила его рядом с ней на пол.

Затем, прежде чем кто-либо из них успел отреагировать, я взяла их обоих за затылки и с силой столкнула лбами... То есть, я хотела, чтобы они поцеловались. Чтобы этот идиотский романтический жест из дурацких книжек Марии разом решил все проблемы.

Вместо этого раздался глухой, тошнотворный стук. Две львиные головы столкнулись с такой силой, что Мария взвыла от боли, схватившись за лоб. Якуб, и без того избитый, лишь глухо застонал, потирая новую шишку. Мой план провалился, не успев начаться.

Мария отдёрнулась от Якуба и вскочила на ноги. Её пустой, безжизненный взгляд исчез, сменившись вулканом чистейшей, незамутнённой ярости. Она повернулась ко мне, и её голос зазвенел от гнева.

— Ты!.. — она задохнулась от возмущения. — Что ты творишь, Мила?! Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь?! Ты хоть на секунду можешь перестать всё контролировать и просто подумать?!

— Я просто хотела, чтобы вы помирились... — начала я, отступая на шаг.

— Помирились?! — она всплеснула руками, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты правда думаешь, что проблема в том, что мы просто глупо поссорились из-за ерунды?! Ты думаешь, нас можно просто взять и столкнуть лбами, и мы сразу всё забудем?!

Она глубоко, прерывисто вздохнула, и её голос сорвался на крик:

— Ты умерла, Мила! Умерла! Из-за меня! Я своими руками свернула тебе шею, потому что не могла сдержать свою тупую, идиотскую ревность! — она ударила себя кулаком в грудь, и слёзы потекли по её щекам. — А потом он, — она указала на Якуба, — просто дал тебе сдачи и убил тебя с одного удара! Ты умираешь из-за нас, а мы стоим и смотрим! Мы, два никчёмных, эгоистичных льва, которые только и делают, что ссорятся и калечат единственного зверочеловека, который нас, дураков, любит! А ты... — её голос дрогнул и упал до шёпота, полного горечи, — ты приходишь в себя, делаешь вид, что всё в порядке, и пытаешься столкнуть нас лбами, как будто это какая-то игра!

Якуб поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, а голос звучал глухо и надтреснуто.

— Мария права, Мила. Ты не понимаешь. Мы не можем просто «помириться». Я думал, что ты предала нас, когда согласилась на эту свадьбу. Я ревновал. Я злился. И из-за этого я... я... — он закрыл лицо ладонями. — Я убил тебя.

Они оба правы. Что я могу им сказать? Что я умирала столько раз, что уже сбилась со счёта? Что для меня смерть — это просто неприятный, но временный недуг, как простуда? Что я бессмертная и им не о чем волноваться?

Они этого не поймут. Для них каждый мой крик боли, каждый хруст костей, каждая смерть — это настоящая, неподдельная травма. А я веду себя так, будто ничего не случилось. Потому что для меня и вправду ничего не случилось. Я привыкла.

Понимаю. Я всё понимаю. Но не могу им нормально объяснить, что стараюсь только для них. Что этот дурацкий любовный треугольник, их ссоры, их страдания — это всё решаемо. Нужно просто взять себя в руки и поговорить.

А они оба ведут себя как импульсивные, капризные дети, которые не могут совладать со своими эмоциями. Мария срывается в ярость и убивает меня, даже не задумываясь. Якуб даёт сдачи на автомате. Они оба, как два маленьких, диких львёнка, не умеют сдерживаться. И я, самая младшая из них, вынуждена разнимать их драки и думать, как им помочь.

Хм. Ну да. Мы втроём вообще-то действительно дети.

Мне одиннадцать. Марии двенадцать. Якубу пятнадцать. И я, на правах самой рассудительной, тащу на себе этот воз проблем. Но, чёрт возьми, я тоже устала. Я больше не могу быть единственной, кто думает о последствиях.

Я подошла к ним и, не обращая внимания на их протесты, уселась между ними на пол. Положила одну руку на плечо Марии, другую — на плечо Якуба.

— Послушайте меня, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — я понимаю, что вам обоим сейчас паршиво. Я понимаю, что вы злитесь. Вы имеете на это полное право. Но я вас прошу. Просто прошу. Перестаньте ссориться. Хотя бы ради меня.

Мария горько усмехнулась и покачала головой. Якуб поднял на меня заплаканные глаза.

— Ты не понимаешь, Мила... — начал он.

— Нет, это ты не понимаешь! — перебила я, и мой голос непроизвольно стал громче. — Я только что умерла. Дважды! За один вечер! Сначала мне сломали шею, потом пробили внутренности и заставили мои же кости разорвать меня изнутри! И всё это сделали вы. Вы оба. Моя семья. Я не злюсь. Я просто хочу, чтобы вы перестали.

Якуб вздрогнул от моих слов, и из его глаз снова брызнули слёзы. Мария продолжала смотреть в стену, но её нижняя губа предательски задрожала.

— Я знаю, Мила, — тихо произнесла она, не поворачивая головы, — я знаю, что виновата. Я всегда всё порчу.

— Я не обвиняю тебя, Мария! — я почти кричала. — Я не обвиняю никого из вас! Я просто хочу, чтобы вы двое, два самых дорогих мне зверочеловека, перестали причинять друг другу боль. Потому что каждый раз, когда вы ссоритесь — умираю я. Буквально. И, честно говоря, мне это уже немного надоело.

В комнате повисла звенящая тишина. Якуб вытер слёзы рукавом и медленно, словно через силу, кивнул.

— Я... я обещаю, Мила. Я больше не буду. Я никогда больше не подниму на тебя руку. И на Марию — тоже.

Мария долго молчала, и я уже думала, что она не ответит. Но потом она повернулась. Её глаза всё ещё были красными от слёз, а лицо — бледным, но в нём больше не было той дикой, неконтролируемой ярости. Только глубокая, выстраданная горечь и отвращение к самой себе.

— И я обещаю, — произнесла она холодным, лишённым эмоций голосом. — Я не трону Якуба. Ради тебя, Мила. Я больше никогда к нему не прикоснусь. Ни в гневе, ни в... чём-либо ещё. Обещаю.

Я посмотрела на них обоих и почувствовала, как внутри всё сжалось. Они оба пообещали… Но я прекрасно понимала — это не решение проблемы.

Мария всё такая же ревнивая и импульсивная. Она согласилась на мир не потому, что они с Якубом примирились, а потому что она понимает: её импульсивность — это неправильно. Она опасна. И она просто запрет свою ярость глубоко внутри, где та будет гнить и отравлять её душу.

А Якуб... Якуб всё ещё любит не Марию, а меня. Он смотрит на меня с этой дурацкой, преданной надеждой, как побитый щенок, который ждёт, что его погладят. Проблема никуда не делась.

Тц. Мне нужно что-то с ними сделать. Что-то радикальное. Да хоть запереть их в одной комнате, чтобы они наконец трахнули друг друга и успокоились...

Ха, что я несу? Чувствую, если я сейчас оставлю их наедине, они просто убьют друг друга из ревности ко мне.

Мда. Мила, ты настоящий гений. Ты смогла испортить их отношения так, как ни один враг не смог бы. Помнишь, ты же хотела, сидя в библиотеке, чтобы они «слишком сильно не сближались»? Чтобы Мария, не дай бог, не забеременела? Ну что ж, поздравляю. Вот он, твой триумф.

Теперь-то можно не бояться, что у них что-то будет. Теперь нужно бояться, что кто-то из них просто погибнет во время очередной ссоры.

Умница Мила. Молодец Мила. Великая сваха! Гордись этим!

Я тяжело вздохнула и встала. Нужно было хоть как-то разрядить эту гнетущую, удушающую атмосферу. Я пошла на кухню, молча поставила чайник и принесла на стол уже остывшую яблочную шарлотку. Достала нож, порезала её на аккуратные куски и разложила по тарелкам.

Пара львят сидела за столом с таким видом, будто это были не куски пирога, а как минимум погребальные подношения. Они ели без аппетита, запивая горячим чаем, и в воздухе висела всё та же невыносимая, липкая тишина.

— Шарлотка подгорела, — вдруг тихо, безжизненно произнесла Мария, глядя в свою тарелку.

Я чуть не поперхнулась чаем. Она пытается сменить тему? Неуклюже, по-своему, но она пытается. За это можно ухватиться. Я прокашлялась и подыграла:

— Согласна, моя первая попытка вышла так себе, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Тогда давай испечём нормальную. Вдвоём. Ты и я. Как тогда, когда ты выставила меня с кухни, помнишь? Только теперь вместе. Может, у нас получится что-то съедобное.

Мария даже не подняла глаз. Она лишь покачала головой и отодвинула тарелку.

— Не хочу, — ответила она тем же пустым, безжизненным голосом.

Я почувствовала, как в груди что-то оборвалось.

Это была последняя капля.

Её тихое, безжизненное «не хочу» подействовало на меня сильнее, чем все её крики. Мария ушла в себя, Якуб не смел поднять глаз. Они оба были полностью, беспросветно несчастны.

Так дальше продолжаться не может.

«Как прежде» не будет. Никогда. Я сама это разрушила.

Я хотела, чтобы мы были просто братьями и сёстрами, чтобы у нас была простая, понятная, тёплая семья без этих дурацких романтических сложностей.

Но я загнала нас в ловушку. Якуб любит меня, а не Марию. Мария любит Якуба, но ревнует его ко мне и ненавидит себя за свою импульсивность. Я люблю их обоих, но моя любовь — это любовь сестры, которая пытается контролировать всё и вся.

И этот проклятый треугольник, душит нас всех. Наши отношения разрушены окончательно…

Опасную, звенящую тишину в подвале перебил резкий, настойчивый стук в дверь. Мы втроём вздрогнули, выныривая из своего мрачного оцепенения.

— Эй, тут есть кто-нибудь? — раздался приглушённый голос.

Якуб, словно обрадовавшись любому предлогу сбежать от нашего гнетущего молчания, моментально подорвался из-за стола и поспешил к двери. Он распахнул её, и в комнату вошла монашка...

Леона?! Та самая белка? Та, что измывалась над Яном и которую я сдала Юлии?

Она без тени смущения, словно к себе домой, прошествовала мимо ошарашенного Якуба и бесцеремонно плюхнулась за наш стол.

— К Яну? — подала голос доселе безжизненная Мария, и в её голосе прорезались стальные нотки.

Леона, абсолютно игнорируя вопрос, нагло ухватила рукой кусок моей шарлотки и откусила. Мария и Якуб, глядя на неё, подобрались, словно два хищника перед прыжком. Казалось, они готовы голыми руками разорвать эту наглую белку на части.

А я? Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает холодная, знакомая до боли ярость. Сначала я испепелю её огненным шаром. А затем раздену и вывешу её бездыханное, голое тело на всеобщее обозрение на главной площади в деревне. Пусть все видят, что бывает с теми, кто смеет так обращаться с моими... друзьями.

— Не кипятитесь, дети, — произнесла Леона с набитым ртом, даже не взглянув на нас. — Мне всего-то нужна ваша помощь.

У этой наглой белки что, настолько отсутствует инстинкт самосохранения?! Она пришла к нам, после всего, что сделала, и просит помощи?!

У меня аж бровь дёрнулась.

— Я тут недавно была в деревне, — как ни в чём не бывало продолжила она, дожёвывая шарлотку, — и выяснила, что за вас предлагают три злотых...

Я уже жалею, что наказание за Яна для неё было таким скучным и гуманным. Попрошу Юлию, чтобы та, прежде чем вышвырнуть эту дрянь за ворота, насадила Леону на что-нибудь длинное и широкое. Например, на черенок от лопаты. Целиком. А лучше сразу два черенка, чтобы она с обоих сторон прочувствовала всю глубину своего падения.

— ...и, представляете себе? Я узнала, что готовится публичная казнь.

— И? — выдохнули мы втроём почти синхронно.

Леона подняла на нас свои невинные, ангельские глазки и с совершенно невозмутимым видом добила:

— Казнят ваших ненаглядных охранников. Яна и... Кажется, Рудольфа?

Мы втроём впали в ступор.

— За что? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо.

— Мне-то откуда знать? — Леона пожала плечами, стряхивая крошки с пальцев. — Я просто заранее подыскивала себе заработок и выяснила последние новости.

— И рассказала про нас, — со сталью в голосе произнесла Мария.

— Нет, конечно. Я же не дура наживать себе врага в лице настоятельницы. Пока вы тут, в монастыре, до вас не добраться. А если бы я вас сдала, Юлия бы меня живьём закопала. Так что я молчала. Но это не отменяет того факта, что ваших друзей казнят.

— И ты просто хочешь нас выманить? — я прищурилась, сжимая кулаки под столом. — Мы похожи на идиоток?

— Хах. Ну, раз вы мне не верите... Спросите у своих охранников. Кстати, об этом. Так, и где же мой ненаглядный Ян?

Где Ян?! В голове будто что-то щёлкнуло, и я почувствовала, как внутри разливается ледяной холод.

Где Ян... Где Ян? Я не видела их с Казиком после того, как мы купались в речке!

Они не возвращались в подвал! Их койки пустовали! А я, занятая дурацкой ссорой Марии и Якуба, даже не заметила их отсутствия! Эта тварь похитила их, когда они были за монастырём, а теперь ведёт нас в ловушку?!

— Где они? — спросила я. Мой голос больше не был глухим. Он стал ледяным и острым, как клинок.

— Мила, это же... — начал Якуб, делая шаг ко мне.

— Я спрашиваю, где они? — повторила я, не отрывая взгляда от Леоны.

Эта тварь смотрела на меня и улыбалась. Она знала. Знала, что я попалась. Знала, что у меня нет выбора.

Да, это ловушка. Сто процентов. Я это прекрасно понимаю. Но плевать. Никому не под силу меня убить. Я бессмертная. А вот Мария и Якуб останутся тут.

— Хорошо, — сказала я, вставая. — Я пойду с тобой. Но Мария и Якуб останутся здесь.

— Нет! — взвилась Мария. — Ты никуда не пойдёшь одна! Мы идём вместе!

— Мила права, мы не можем все уйти, — Якуб встал между нами. — Но и тебя одну мы не отпустим. Это глупо.

— А вы забыли, что вам запрещено покидать монастырь? — спокойно вставила я. — Вас опознают в ту же секунду. И тогда казнят уже не трёх, а пятерых.

Я перевела взгляд с Леоны на Марию, потом на Якуба. Они оба смотрели на меня с одинаковым выражением — смесью страха и решимости.

— Вы останетесь здесь, — твёрдо сказала я. — Это не обсуждается. Вы нужны мне живыми. А я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Мы с Леоной вышли из подвала, и я, едва за нами захлопнулась дверь, задала первый же вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Ты же местная. Тебе разве можно вообще покидать монастырь?

Леона рассмеялась, прикрыв рот кулачком, и посмотрела на меня с тем снисходительным выражением, с каким взрослые смотрят на ребёнка, задавшего глупый вопрос.

— Я не кроличья, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Мне не нужно запирать себя в карцере, чтобы не лезть целоваться с первым встречным.

— Тогда почему тебя вообще поселили в этом монастыре? — я нахмурилась.

— Я? — она подняла бровь и снова усмехнулась. — Я выросла тут. Удивительно, правда? Моя мать бросила меня здесь едва я родилась. Я даже не знаю, кем мои родители были.

Это... неожиданно. Я на мгновение даже сбилась с шага, но Леона продолжала идти как ни в чём не бывало.

— Была б моя воля — я бы вообще никогда не пришла в эту дыру, — продолжила она, глядя куда-то вперёд. — Но, увы, уходить отсюда мне некуда. Хах.

— И... какие у вас отношения с Юлией? — осторожно спросила я.

Леона на мгновение замолчала, и её лицо стало жёстким.

— Она родилась с золотой ложкой во рту, — произнесла она наконец. — Никто даже не сомневался, что она станет настоятельницей. Дочь самой Виктории. А я... Мне повезло чуть меньше.

Ха... Всё в этой жизни не так уж и просто, верно?

— И всё же, зачем ты тогда ходила в деревню? — спросила я, отгоняя ненужные мысли.

— Нужно же думать о будущем, верно? — она пожала плечами. — Если, конечно, я не хочу горбатиться до конца жизни. Это, кстати, и к тебе относится.

— Ко мне?

— Ты ведь не думаешь, что будешь висеть на шее у монахинь до конца жизни? — Леона посмотрела на меня с лёгким прищуром. — Юлия добрая, но не вечная. И даже она не сможет тебя защищать вечно.

Я хотела было сказать ей, что Юлия разрешила мне остаться тут сколько я захочу, но слова застряли в горле. Вместо этого я вдруг поймала себя на том, что слушаю её и забываю, куда мы вообще идём.

Тц, эта белка меня чуть не заболтала! Я на мгновение потеряла бдительность!

Хорошо, что мы как раз проходили через ворота, и я краем глаза заметила знакомую фигуру сестры-медведицы.

— Стоять, — сказала я, останавливаясь. — Мне нужно кое-что взять.

Я подошла к сестре и властным тоном потребовала выдать мне мою винтовку. Та, ни слова не говоря, скрылась в сторожке и вернулась с трофейным оружием в руках.

Я проверила баллон. Полный. Отлично. Я повесила винтовку на плечо и вернулась к Леоне.

— Веди, — сказала я.

Чёртова манипуляторша. Чуть не заставила меня забыть, куда я иду и зачем.

Но теперь я готова. Веди меня, Леона. Веди меня в эту ловушку. И молись, чтобы твоя информация оказалась правдой. Потому что если с головы Яна или Казика упадёт хоть волос — я вернусь. И ты пожалеешь, что вообще появилась на свет.

Леона усмехнулась и повела меня дальше. Мы прошли через монастырские поля, мимо аккуратных грядок с капустой, и углубились в лес. Примерно через пятьсот метров от границы монастырских владений, у самой дороги, показалась маленькая, почти незаметная землянка. Возле неё, привязанная к столбику, стояла лошадь.

Леона отворила скрипучую дверь и зашла внутрь. Я сняла винтовку с предохранителя и шагнула следом, готовая ко всему.

Внутри было пусто. Ни души. Сама землянка оказалась чем-то вроде склада или временной базы. Пара двуспальных нар, грубо сколоченных из досок, ящики с каким-то хламом, и в углу — огромная гора тряпок.

Леона, не обращая на меня внимания, принялась копаться в этой куче. Я стояла с винтовкой наизготовку, готовая выстрелить в любой момент. Она обернулась, увидела дуло, направленное ей в грудь, и... рассмеялась. Просто вернулась к своему занятию.

Наконец она выудила из кучи два длинных, потрёпанных плаща в весьма умеренном состоянии. Один накинула на себя, а второй небрежно бросила мне.

— Держи. Нужно скрыть твою монашескую рясу, — сказала она.

— А если не хочу? — я прищурилась.

— М? — Леона подняла бровь. — Ты хочешь светиться в деревне? Чтобы каждый встречный узнал, что ты из монастыря? Твои друзья могут пострадать.

Звучит, конечно, логично... НО ТЫ ЖЕ, СУКА, САМА ВЕДЁШЬ МЕНЯ В ЛОВУШКУ! В ЧЁМ СМЫСЛ?! Зачем заботиться о маскировке, если через полчаса она сдаст меня с потрохами? Это какая-то больная, извращённая игра? Или...

Тц, хорошо, допустим. Она хорошо подготовилась: землянка спрятана в лесу, лошадь привязана, плащи готовы. Она всё продумала, чтобы никто не нашёл нас и не опознал.

Но зачем? Если она ведёт меня в ловушку — зачем эта конспирация? Если не в ловушку — тогда куда? Я не понимаю её намерений!

Не обращая внимания на мои внутренние колебания, Леона закончила застёгивать свой плащ и вышла наружу. Я, всё ещё сжимая винтовку, накинула плащ поверх рясы. Он был тяжёлым и пах плесенью, но монашескую одежду скрывал надёжно. Леона уже отвязывала лошадь. Она легко запрыгнула в седло, а затем протянула руку и, прежде чем я успела отшатнуться, усадила меня впереди себя, придерживая за талию.

— Так быстрее доберёмся, — пояснила она, беря поводья.

Отрезает пути к побегу? Или... Или это действительно просто способ добраться до деревни?

Я запуталась окончательно. Одно я знала точно: я сижу в седле, прижатая спиной к груди этой скользкой, хитрой белки… Если сравнивать её с Юлией, то у Юлии грудь больше.

— Леона, — тихо спросила я, не оборачиваясь, — ты ведь понимаешь, что если это ловушка, я тебя убью?

— Понимаю, — так же тихо ответила она, и в её голосе не было ни страха, ни издёвки. — Поэтому я надеюсь, что ты будешь вести себя тихо и не станешь привлекать внимание раньше времени. От этого зависит не только твоя жизнь, но и моя. И жизнь твоих друзей.

Лошадь тронулась, унося нас по лесной дороге в сторону деревни. Я молчала, переваривая её слова.

Мы ехали так довольно долго. Больше часа. Я даже успела немного устать от нервов. Сидеть в седле, прижатой к этой белке, чувствовать её дыхание на затылке и гадать — ловушка это или нет, — то ещё удовольствие.

Наконец мы приехали в деревню. Я сразу заметила перемену. По сравнению с недавним экстазом от «свободы», который я видела в прошлый раз, здесь царила совершенно другая атмосфера. Зверолюди всё так же носились туда-сюда по своим делам, на рынке торговали овощами и мясом, но...

Никто больше не орал во всё горло «я свобо-о-оден, словно птица в небесах!». Лица у всех были какие-то серые, уставшие. Никакого праздника. Только работа и выживание. Видимо, эффект новизны от «революции» уже сошёл на нет, и зверолюди осознали, что работать за гроши теперь надо не на пана, а на «народную власть».

Леона спешилась, легко спрыгнув с лошади, и помогла слезть мне. Пока она привязывала поводья к столбу, я быстро огляделась. Мой взгляд упал на знакомое здание таверны, в подвале которой было казино Гильдии Воров. Может, информатор ещё там? Узнаю про убийц пана Ольгерда заодно...

— Я сейчас, — бросила я Леоне и быстрым шагом направилась к таверне.

Подошла к двери и замерла. Трактир был закрыт. На двери висела свежая, грубо сколоченная табличка с кривой надписью: «НАЦИОНАЛИЗИРОВАНО НАРОДНОЙ ВЛАСТЬЮ».

Мда. Станислав явно не щадит малый бизнес.

Стоп! Это же трактир Гильдии Воров! Одно из самых надёжных убежищ, которое Казик... Если его национализировали, значит, дела у Гильдии совсем плохи.

Значит, Ян и Казик действительно могли попасть в облаву. Значит, они действительно в опасности…

Я отошла за угол и сразу же наткнулась на пьяниц. Разумеется, в деревне просто не может быть места, где вообще не пьют. Если закрывается один трактир, где-нибудь для баланса во вселенной обязательно должно открыться новое питейное заведение.

Так и есть: кучка кутил сидела на импровизированных бочках-стульях и целеустремлённо уничтожала запасы дешёвого пойла.

— Что тут вообще произошло? — спросила я, подходя ближе. — Почему все такие унылые, и что со старым трактиром?

Один из выпивох, пожилой медведь, поднял на меня мутные глаза и хмыкнул.

— Хах. Девочка, ты что, не слышала последние новости?

— Нет. Какие? — я нахмурилась.

— Сейм распустили, — произнёс он с горькой усмешкой и отхлебнул из кружки.

— Сейм?.. Распустили?.. — я замерла. Сейм, насколько я знала, был чем-то вроде собрания представителей, которые должны были принимать законы. Голос народа, и всё такое.

— Да. Новая власть созвала выборы в новый Сейм. А потом внезапно арестовала кандидатов и объявила их предателями. Всех, кто пытался протестовать, — тоже. Никакого суда, никаких объяснений. — Он сплюнул на землю. — Вот тебе и свобода, девочка.

В голове не укладывается. А как же там... Свобода?.. Революция? Равенство? Вся эта болтовня, которой нас кормили?

— А Гильдия Воров тут при чём? — спросила я, пытаясь собрать мысли в кучу. — Агата же вроде была на стороне Станислава?

— Не знаю, кто такая Агата, — пожал плечами медведь, — но Гильдия Воров всегда была вне закона. Просто раньше её агенты подкупили всех, кого можно было, вот их и не трогали.

Хах. Ну да. Виктория забралась очень высоко. Под юбку самой королевы. Интересно, это поэтому у королевы был только один ребёнок?

— А сейчас?.. — тихо спросила я.

— Новая власть взялась за борьбу со всеми возмутителями порядка! — он горько рассмеялся. — Ну, оно и правильно, в общем! Давно пора разобраться с этими бандюганами! Только вот таверну-то они закрыли, эх...

Я отошла от кутил, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком.

Значит, Станислав окончательно сбросил маску. Никакой свободы. Никакого равенства. Только власть. И наши ребята угодили прямо в эту мясорубку.

Я столкнулась с Леоной, которая уже искала меня.

— А почему ты решила притащить сюда именно меня? — спросила я в лоб.

— Я не знаю всей картины, — ответила Леона, спокойно выдерживая мой взгляд. — Но из новостей я не слышала, чтобы «всю Гильдию Воров переловили и с преступностью покончено». По крайней мере, я не слышала, чтобы схватили главу Гильдии. А значит, госпожа Виктория на свободе.

— А я...

— А ты — её подопечная. А эти двое — её подручные. Смекаешь?

— И зачем тебе Виктория?

Леона усмехнулась.

— Я могу сдать вас троих и получить три злотых. Купить на них дом, корову, и до конца жизни горбатиться на поле, как и все эти недотёпы. — Она кивнула в сторону питейной. — А могу помочь Виктории… А у неё и у Гильдии Воров денег столько, что я до конца жизни буду купаться в золоте.

Звучит логично, но...

— А почему ты пошла к троице маленьких детей, а не к настоятельнице монастыря с вооружённой охраной? Юлия — дочь Виктории, у неё есть власть и ресурсы. Ты могла бы обратиться к ней.

Леона посмотрела на меня с лёгким прищуром, и на её губах заиграла холодная, расчётливая улыбка.

— Тогда бы Юлия, как обычно, забрала бы все лавры себе, — сказала она ровным, лишённым эмоций голосом. — А я осталась бы у разбитого корыта. Нет уж. Я хочу построить своё будущее. Сама. Без подачек от «золотой ложки».

Я пристально посмотрела на неё. Значит, вот оно что. Леона — это не просто хитрая манипуляторша. Она — хитрая манипуляторша с амбициями. Она хочет вырваться из монастыря не просто так, а с положением и деньгами. И я, и эти два разгильдяя — её билет в будущее. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю её мотивацию.

— Ладно, Леона, — сказала я, поправляя плащ и сжимая винтовку. — Веди меня к ним. Но помни: если это ловушка, я тебя убью. И поверь, я умею это делать.

— Я помню, — тихо ответила она, и в её голосе не было ни страха, ни издёвки. — Поэтому я надеюсь, что ты будешь вести себя тихо и не станешь привлекать внимание раньше времени. От этого зависит не только твоя жизнь, но и моя. И жизнь твоих друзей.

План Леоны оказался донельзя прост. Она изложила его, пока мы шли по тёмной улочке, и я слушала с нарастающим чувством неверия.

— Значит, так, — сказала она, не сбавляя шага. — Мы подходим к блокпосту. Ты отвлекаешь их своей магией, а я в это время проникаю внутрь и освобождаю твоих друзей. Всё просто.

Я замерла на месте.

— Это что, шутка? — я смотрела на неё, не в силах поверить, насколько тупой была эта идея по сравнению с её же гениальным планом по получению денег от Виктории. Там — выверенная стратегия, холодный расчёт, многоходовка. Здесь — просто «вломиться силой в блокпост».

— М-м-м, — Леона наклонила голову набок, изображая задумчивость. — А у тебя есть идеи получше?

— Ну... там... прокрасться, пробраться втихую... — я запнулась, пытаясь придумать хоть что-то более разумное.

— Пробуй, — фыркнула она. — Чистокровные обязательно послушают твои громкие шаги и сделают вид, что ничего не слышат.

Я прикусила язык.

Ну да, для того, у кого усиленные магией уши, любое, даже самое тихое проникновение будет звучать как будто я с ноги залетела в дверь. Скрытность против волков или кошек — это самоубийство.

Они услышат биение моего сердца за стеной.

— А разве у них солдаты не грязнокровные? — вдруг спросила я, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Ну, там... Свобода же... Равенство... Разве всякие там законы о чистоте крови не отменили?

Леона остановилась и посмотрела на меня. В её взгляде читалась смесь удивления и искреннего непонимания, как будто я только что спросила, почему небо голубое, а трава зелёная.

— Не думаю... — медленно произнесла она. — С чего бы это? Зачем отменять естественные законы? — она пожала плечами. — Разве грязнокровные вдруг доросли до чистокровных?

— Ха...

Ну да. Это действительно было тупое предположение. Чистота крови — это не какой-то закон, который можно отменить росчерком пера. Это фундамент, на котором стоит весь этот прогнивший мир.

Революция не отменила его. Она просто перекрасила вывески. И я, в своей наивности, на мгновение купилась на эти дурацкие лозунги про свободу и равенство. А ведь должна была знать лучше всех.

— Ладно, — я встряхнула головой, прогоняя ненужные мысли. — Значит, скрытность отпадает. Но и твой план идиотский. Я не собираюсь вламываться в блокпост в одиночку, пока ты будешь «освобождать» кого-то там.

— Тогда что ты предлагаешь? — Леона скрестила руки на груди.

Я глубоко вздохнула. Нужно было придумать что-то на ходу. Что-то, что даст нам шанс. Что-то, где я смогу использовать свою единственную козырную карту.

— Узнаем сначала, где их держат и сколько там охраны, — сказала я. — А потом... я могу активировать боевые протоколы в ком-то из них.

— Боевые протоколы? — Леона нахмурилась.

— Да. Если я коснусь кого-то, у кого есть эта... программа... он превратится в берсерка. Будет убивать всех вокруг. Это посеет хаос. А в хаосе мы сможем пробраться внутрь и вытащить Яна и Казика.

Леона смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнула.

— Это уже лучше. Для начала нам нужно найти, где их держат. Идём. Я знаю, где находится блокпост.

Ииии…

Я просто вломилась в здание.

Это был самый тупой, самый идиотский план в моей жизни, но я вломилась.

Вскинула винтовку, сделала один выстрел — кажется, кого-то ранила, потому что раздался короткий крик.

И всё. На этом мой героический штурм закончился.

Меня скрутили за пару секунд. Трое солдат навалились, выбили винтовку из рук, заломили руки за спину.

Это было максимально, непростительно тупо.

Ко всему прочему, Леона ещё и кинула меня. Я краем глаза заметила, как она в последний момент спряталась возле входа. Просто исчезла, растворилась в тенях, заметив полный провал операции.

Может, это и был её план с самого начала? Отдать меня за злотый? А я, дура, купилась...

В любом случае, охранник, который держит меня, — обычный грязнокровный волк, — даже не подозревает, что я могу сделать.

Хах, я даже не сомневаюсь, что сейчас активирую его боевые протоколы.

Я дёрнулась, пытаясь коснуться его руки...

И тут он произнёс заклинание. Он прочитал его чётко, спокойно, как будто делал это сотню раз:

— Цзицюнь шоуцзи. Мацзуй дуяо. Чуаньди мубяо.

Собрать кластер. Парализующий яд. Поразить цель.

А?! Я не могу двигаться?!

Мои мышцы, только что напряжённые для атаки, налились свинцовой тяжестью и отказались подчиняться. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой! Я даже челюстью не могу двинуть, чтобы прочитать заклинание в ответ!

Что это за заклинание?! Откуда у простого солдата магия?! Почему я никогда о таком не слышала?!

Помогите!

Я полностью, абсолютно парализована. Я не могу активировать его боевые протоколы, потому что не могу даже пальцем пошевелить!

Что делать?!

Меня тащат, как мешок, куда-то вглубь здания.

Я дура. Дура, дура, дура. И почему я поверила этой Леоне? Она сейчас наверняка уже получила свой злотый и смеётся надо мной.

Меня просто втолкнули в камеру. Моё тело безвольно рухнуло на холодный каменный пол. Дверь с лязгом захлопнулась.

Паралич медленно начинает отступать — я уже чувствую, как покалывает кончики пальцев. Но этого недостаточно. Я не могу встать. Я не могу колдовать. Я даже не могу пошевелиться, чтобы сесть.

Я лежу на полу в тюремной камере, преданная, парализованная, и чувствую себя последней дурой на свете. Мария и Якуб остались в монастыре, и я даже не знаю, что с ними сейчас, когда я их не защищаю. Ян и Казик — Бог знает где, возможно, в соседней камере, или их уже казнили.

А я здесь. Одна. Беспомощная.

Ха. Ну и что теперь, Мила? Каков твой следующий гениальный план?