Ужин и правда удался на славу. Я смотрела на стол, уставленный тарелками, и чувствовала что-то отдалённо похожее на гордость. Котлеты не развалились при жарке, картофельное пюре было пышным и без комков, и даже подливка вышла вроде съедобной. Видимо, наставления Юлии действительно пошли мне на пользу. Во всяком случае, мне моя собственная стряпня искренне понравилась, а это случалось крайне редко.

Идиллию, как всегда, нарушил Казик. Он ввалился в подвал, едва не снеся дверь плечом, и от него за версту разило дешёвым пойлом. Глаза были мутными, а на лице застыла та самая блаженная, дурацкая ухмылка. Я аж замерла с половником в руке.

— Тц, — процедила я, глядя, как он, шатаясь, пытается усесться на стул и дважды промахивается. — И как этот алкаш сраный смог надраться? Тебя же с утра пытались занять тренировками! Мария тебя лично за шкирку тащила!

— А я, — он икнул и наконец плюхнулся на сиденье, — я ге-ний. Пока они там на полосе препятствий кувыркались, я сделал тактический манёвр. Отвлёк сестру-повариху комплиментом, а она мне — р-раз! — и наливочки. Из своих личных запасов. Исключительно в медицинских целях.

— Повариху? У нас на кухне только сёстры-монашки.

— Вот я и говорю, — он погрозил мне пальцем, — очень благочестивая сестра. С пушистыми ушками. И наливочкой. Я, может, ей душу спасал. Исповедовал.

Я закатила глаза.

Мда. Нужно будет завтра же попросить Юлию нагрузить его работой. Самой грязной, самой тяжёлой, какая только найдётся в этом монастыре. Пусть вместе с Яном чистит коровник. Или роет канаву. Или перебирает прошлогоднюю капусту в погребе. А то он так совсем сопьётся раньше, чем мы дождёмся новостей от Виктории.

Я, скрепя сердце, наложила полную тарелку еды и с грохотом поставила перед ним.

— Ешь. И не смотри на меня так, будто я сейчас ещё и салфетку тебе на колени постелю.

— А жаль, — искренне вздохнул он, хватая ложку. — Из тебя вышла бы отличная трактирщица. У тебя такое лицо... строгое. Осуждающее. Прямо как у моей бывшей. Она тоже говорила, что я сопьюсь под забором. А я вот — гляди! — ещё не под забором!

— Это пока. Ешь давай.

Через несколько минут, когда я уже начала убирать со стола, в подвал ввалилась моя дорогая парочка.

По их лицам я сразу поняла — день не задался. У Марии уши были гневно прижаты к голове, а хвост хлестал по бокам, словно у разъярённой кошки. Якуб же, наоборот, плёлся позади с видом побитого щенка, и в его глазах застыло выражение вселенской вины, смешанной с глубоким непониманием того, за что на него вообще орут.

Мария, не проронив ни слова, подошла ко мне и молча, крепко, почти отчаянно обняла, прижавшись всем телом. Я всё поняла без слов. Трудный день. Я обняла её в ответ, одной рукой прижимая к себе, а другой накладывая ужин в её тарелку. Она уткнулась носом в моё плечо и, наконец, заговорила:

— Эти стервы опять приставали к Якубу. Весь день. Я только отвернулась на минуту, попить воды, и тут же эта новая, волчица, уже стоит с ним рядом и «помогает» ему целиться. Положила свою руку ему на плечо! На плечо, Мила! И говорит: «Ой, у вас такая напряжённая спина, пан Якуб, давайте я вам помогу расслабиться». Прямо при мне!

— И что ты сделала? — спросила я, поглаживая её по спине.

— Сказала, что если она ещё раз к нему прикоснётся, то её напряжённую спину придётся расслаблять уже не массажем, а гипсом и костылями. Но её это, кажется, не напугало. Они там все какие-то бесстрашные.

Я перевела взгляд на Якуба. Он сидел за столом, ковыряя вилкой в котлете, и взгляд у него был отсутствующий. Я подошла к нему сзади и, недолго думая, обняла его за плечи, положив подбородок ему на макушку.

— Якуб, — тихо сказала я, — ты не виноват, что у тебя ресницы длиннее, чем у любой из них. И что стреляешь ты лучше всех. Просто смирись. Ты — несчастная жертва своей неотразимости.

Он вздрогнул от неожиданности, а потом я услышала, как он тихо, с облегчением выдохнул. Его плечи, которые были напряжены, как струны, наконец-то чуть расслабились. Он даже улыбнулся, едва заметно, но всё же.

Мария перевела на меня взгляд, в котором читалась сложная гамма чувств: благодарность пополам с обещанием устроить мне отдельный допрос на тему «почему ты обнимаешь моего жениха».

— Всё! — твёрдо заявила я, отпуская Якуба и упирая руки в бока. — Решила! С завтрашнего дня я иду на тренировки с вами. Посмотрю я на этих «сестёр милосердия». Пусть только попробуют к нему приблизиться, когда рядом буду стоять я. С половником в одной руке и огненным шаром в другой. Посмотрим, кто кого перелечит.

Мария фыркнула от смеха и наконец-то отпустила меня, усаживаясь за стол.

Последним, кто почтил нас своим присутствием, был Ян. Он выполз из своего тёмного угла, и выглядел он, прямо скажем, не ахти. Под глазами залегли глубокие тени, движения были вялыми, а лицо украшала такая кислая, разочарованная мина, что сразу всё понятно. Судя по всему, с Юлией у него ничего не вышло. Или вышло что-то настолько травмирующее, что он до сих пор не отошёл.

— О, проснулся. Есть будешь?

— Угу, — буркнул он и сел за стол, даже не глядя по сторонам.

Мария, тем временем уже успевшая уничтожить половину своей порции, заговорила с набитым ртом, оживлённо жестикулируя вилкой.

— Я сегодня так устала, вы не представляете! Эта новая полоса препятствий — это просто ад. Там нужно ползти по грязи под колючей проволокой, а потом сразу, без передышки, карабкаться на трёхметровую стену! У меня всё тело болит. Я сейчас доем, и рухну на кровать, даже без бани. Просто отключусь. Сил нет абсолютно.

Хи-хи. Ну что ж, раз ты сама призналась, что вымотана так, что сейчас отключишься...

Я медленно, по-кошачьи мягко, подкралась к ней со спины. Её уши дрогнули, уловив мои шаги, но было уже поздно. Я нежно, но точно нажала пальцами на ту самую, проклятую точку за ухом. Эффект был мгновенным. Мария дёрнулась, её вилка со звоном упала на тарелку, а тело начало предательски обмякать.

Но, в отличие от прошлых раз, когда она сдавалась сразу, сейчас она повернула голову с набитым ртом и, сверкая глазами, прорычала:

— Не бу-ди во мне зве-ря!

Я не удержалась и прыснула со смеху. Она, с этими набитыми щеками, выглядела настолько не грозно, насколько это вообще возможно.

— Твой внутренний зверь — это хомяк! — выпалила я, давясь от хохота.

Ой! Кажется, я только что совершила фатальную ошибку. В её глазах, ещё секунду назад затуманенных усталостью и предательским расслаблением, вспыхнул уже самый настоящий, львиный гнев. Чистый, праведный и обещающий невероятно болезненную расправу.

Она начала медленно, очень медленно подниматься со стула, и от этого движения даже Казик, несмотря на весь свой хмель, инстинктивно отодвинулся подальше. Я, мгновенно оценив угрозу, отскочила назад и, схватив с плиты первый попавшийся предмет — им оказался пустой медный чайник, — прижала его к груди, как щит.

— Я сейчас! Только чайник поставлю! — прокричала я и, не дожидаясь ответа, рванула в сторону кухни с такой скоростью, что пятки засверкали.

В спину мне донёсся полный праведной ярости рёв: «МИЛА!», заглушённый сдавленным смехом Якуба и грохотом отодвигаемого стула. Похоже, мой план по расслаблению старшей сестры с треском провалился…

…Итак, очередное утро началось под лёгкое, мелодичное щебетание колоколов, которое напоминало удары отбойного молотка по моей многострадальной голове. Я потянулась, размяла затёкшие за ночь мышцы и, следуя своему новому кулинарному обету, решила приготовить на завтрак оладьи.

А что? Нужно же учиться делать что-то кроме каши, а то мои львята скоро начнут блеять от одного вида гречки. Оладьи вышли... сносно. Чуть более румяные, чем хотелось бы, но пышные и с хрустящей корочкой. Полила их сметаной, щедро посыпала сахаром.

Когда я, гордая своим творением, обернулась, чтобы позвать всех к столу, Ян уже отсутствовал. Его лежанка была пуста и даже аккуратно заправлена. Вот ведь неутомимый трудовой ресурс. Даже не позавтракал.

Мария, Якуб и мрачный, страдающий от похмелья Казик, которого Мария опять потащила за шкирку, быстро смели всё и умчались на тренировку. Я осталась одна в опустевшем подвале с горой грязной посуды и смутным чувством незавершённого дела.

Хм. Надо бы разобраться с этой ситуацией раз и навсегда. Пойду-ка я поищу Леону и Яна. Посмотрю, как там поживает моя миссия «помоги идиоту» после вчерашнего вмешательства Юлии. Хотя бы ради удовлетворения собственного любопытства.

Я выскользнула во двор и, накинув капюшон, направилась к тому крылу, где обычно обреталась Леона. Долго искать не пришлось. Их голоса — точнее, один громкий, срывающийся голос Яна — я услышала, ещё не дойдя до старого сада. Я нырнула в знакомые кусты сирени, заняв свою излюбленную позицию для наблюдения, и замерла.

Ян стоял перед Леоной, протягивая к ней руки в умоляющем жесте. Он был бледен, под глазами залегли тени, а его вечно висячие уши сейчас казались траурными флагами. Леона же, напротив, выглядела кристально спокойной и какой-то отстранённой. Её пушистый хвост был нервно обмотан вокруг талии, а руки скрещены на груди.

— Но, Леона! — в отчаянии воскликнул Ян, делая шаг к ней. — Я не понимаю! Что случилось? Ты же говорила, что без меня твоя жизнь пуста! Что я — единственный, кто тебя понимает! Я всё для тебя сделаю, только скажи, что я сделал не так!

— Всё, Ян, — её голос прозвучал сухо и безжизненно. — Это всё неправильно. Ты ничего не сделал. Просто прекрати. Прекрати ходить за мной, прекрати делать мою работу, прекрати на меня так смотреть. Ты меня душишь своей... своей заботой.

— Душат?! — он отшатнулся, как от пощёчины. — Я... я просто хотел тебе помочь! Тебе же тяжело! У тебя ручки маленькие, тебе нельзя поднимать тяжести, и куры тебя клюют, и...

— Замолчи! — резко оборвала его Леона, и в её глазах промелькнуло что-то жёсткое, злое. — Мне не нужна твоя помощь. Неужели ты сам не понимаешь? Ты мне не нужен, Ян. Ты мне никогда не был нужен. Я не люблю тебя. И никогда не любила.

В саду повисла звенящая тишина. Даже птицы, казалось, замолкли. Я видела, как задрожали его плечи, как он сжал кулаки, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. Но голос всё равно сорвался, став жалким и умоляющим.

— Ты... ты это не серьёзно. Тебя заставили так сказать, да? Это всё Мила, да? Или эта... эта ужасная настоятельница, она на тебя надавила! Ты боишься, я понимаю. Но я тебя защищу! Я поговорю с ней, я всё объясню! Мы уйдём отсюда, вместе...

— Да какой же ты, боги, глупый, — прошептала Леона, и в её голосе прозвучала такая усталая, презрительная горечь, что у меня мурашки побежали по спине. — Меня никто не заставлял. Я сама так решила. Потому что устала притворяться. Потому что это мерзко — улыбаться тебе и делать вид, что мне смешны твои убогие шутки, когда на самом деле мне просто нужен был кто-то, кто вскопает огород и вычистит курятник.

С этими словами она развернулась и, высоко подняв голову, зашагала прочь. Ян, поражённый в самое сердце, застыл на месте. Он смотрел ей вслед, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. А потом, словно очнувшись ото сна, бросился за ней.

— Подожди! Леона, пожалуйста! Прости меня! Я всё исправлю! — он попытался схватить её за руку. — Я не буду больше тебе надоедать, я буду делать всё, что ты скажешь, только не уходи!

Она резко, с неожиданной для такого хрупкого существа силой, развернулась и толкнула его обеими руками в грудь. Опешивший Ян, не ожидавший такого, запнулся о корень и со всего размаху рухнул на землю, прямо в холодную, мокрую грязь. Леона замерла над ним. Её лицо исказилось от отвращения. Она смотрела на него сверху вниз, как на что-то мерзкое, что прилипло к подошве её аккуратных туфелек.

— Не трогай меня, — процедила она ледяным, полным презрения голосом. — И не смей за мной идти. Твоя работа на сегодня — закончить ремонт изгороди в дальнем саду. Я пошла работать самостоятельно. И, ради всего святого, приведи себя в порядок. Ты отвратительно выглядишь.

Она развернулась и, не оглядываясь, быстрым, чётким шагом пошла в сторону овощных полей. Ян остался сидеть в грязи.

Он не плакал. Он просто сидел и смотрел в одну точку перед собой, а по его перепачканной щеке медленно сползал одинокий, мокрый комочек земли, словно слеза.

Я глубоко вздохнула и, отбросив свою маскировку в кустах, вышла из своего укрытия.

Этого и следовало ожидать. Юлия явно провела с ней «воспитательную беседу», и напуганная Леона теперь избавлялась от главного компромата — от своего личного раба.

Я подошла к нему, пытаясь подобрать слова. Что обычно говорят в таких ситуациях? «Не грусти, она тебя не достойна»? «Ты найдёшь себе другую, которая будет ценить твоё умение чистить картошку»?

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное, вроде: «Ян, это пройдёт», но не успела. Стоило ему поднять глаза и увидеть меня, как его лицо исказилось от ярости. Он резво, как ужаленный, вскочил на ноги, и в его глазах, только что полных тупой боли, загорелась настоящая, всепоглощающая злоба.

— Ты! — выкрикнул он, тыча в меня пальцем с такой силой, будто хотел проткнуть насквозь. — Это всё ты! Ты виновата! Ты разрушила нашу любовь!

Я опешила от такой несправедливости. Я, значит, и с Леоной его пыталась свести, и Юлию на помощь призвала, а теперь я же и «разрушила»?

— Я? — я аж поперхнулась от возмущения. — Ян, ты вообще думаешь, что несёшь? Я, наоборот, хотела, чтобы у вас всё было... ну, не знаю, взаимно. Чтобы она тебя ценила. Я ради тебя пошла к этой психованной настоятельнице!

— Не ври! — его голос сорвался на фальцет. — Ты с самого начала меня осуждала! Ты говорила, что она меня использует! Ты смотрела на меня, как на идиота! Ты, наверное, рада, да?! Сидела в своих кустах и радовалась, что всё пошло прахом! Ты просто злая, завистливая, испорченная... крольчиха!

Меня как будто хлестнули кнутом. Это слово... это проклятое слово, после всего, что было, после того, как я почти смирилась, прозвучало в его устах как самое грязное ругательство.

Я почувствовала, как внутри меня закипает холодная, знакомая ярость. Но одновременно с этим мне стало ужасно, до тошноты обидно. Я ведь правда хотела помочь. Неуклюже, по-своему, цинично, но… А в итоге я — злодейка.

И, глядя в его полные ненависти глаза, я поняла, что любые мои объяснения сейчас будут как об стенку горох. Он не слышит. Он не хочет слышать. Ему нужен виноватый, и он нашёл его во мне. Потому что на Леону он кричать не может, а на меня — можно.

Я сглотнула ком в горле.

Во-первых, я даже не пыталась их рассорить. Наоборот, моей задачей было сделать их отношения хоть сколько-нибудь равными.

Во-вторых, и это было очевидно, вовсе не я тому причиной. Скорее всего, Юлия, свято исполняя мою просьбу «наказать» Леону, применила к ней какое-то очень серьёзное средство устрашения. Настолько серьёзное, что белка, ради своего спасения, решила в одночасье избавиться от главного нарушителя правил — от своего личного раба.

Но Ян моих аргументов не слушал. Он продолжал кричать, брызжа слюной и сжимая кулаки, выкрикивая оскорбления в мой адрес.

Я молча смотрела на него и чувствовала только усталость. Потом развернулась и, не говоря ни слова, пошла прочь. Он кричал мне вслед, но слов я уже не разбирала, да и не хотела. В ушах стоял только этот его отчаянный, полный ненависти вопль: «Ты всё разрушила!»

Ну и ладно. Так и надо этому идиоту. Пусть теперь сам разбирается. Пусть хоть утопится в своём драгоценном коровнике. Я ему больше не помощник. С меня хватит.

Я ускорила шаг и, только отойдя на приличное расстояние, позволила себе вытереть предательски защипавшие глаза.

Чёрт бы побрал этих влюблённых дураков. И чёрт бы побрал меня за то, что я опять влезла не в своё дело.

Ладно. Я вытерла глаза рукавом, глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться.

Хватит. Ян — взрослый дурак, и пусть сам расхлёбывает последствия своей глупости. У меня есть дела поважнее.

В голове крутились обрывки мыслей, и все они сводились к одному: мне срочно нужны ответы. И во всём этом проклятом монастыре есть только одна крольчиха, у которой я могу их получить. Юлия. Только она может знать хоть что-то об эфиросфере. И о моих родителях. И, что сейчас особенно меня интересовало, чем таким она запугала Леону, что та, забыв о всякой выгоде, в ужасе отшвырнула своего личного раба?

Я постучала в тяжёлую дубовую дверь кабинета Юлии.

Не успела я отнять руку, как дверь распахнулась, и в проёме возникла она — сияющая, словно новенький злотый, и полная нерастраченного энтузиазма. Её глаза радостно блеснули, и прежде чем я успела произнести хоть слово приветствия, её цепкая рука уже схватила меня за шкирку и втащила внутрь. Дверь за моей спиной захлопнулась сама собой, и в тот же миг её пальцы нашли ту самую, проклятую точку за ухом, и нажали.

Честно? Я даже не сопротивляюсь. Не то чтобы я вообще могла сопротивляться, когда моё тело предаёт меня, превращаясь в беспомощный, мурлыкающий кусок плоти.

Но, во-первых, это расслабляюще и, признаюсь, приятно. Мышцы, вечно зажатые в ожидании удара, наконец-то отпускает. А во-вторых... Если бы Юлия хотела надо мной надругаться или по-настоящему унизить, она бы сделала это ещё вчера. Когда я была полностью в её власти. Но она не сделала. Значит, это просто её больная, извращённая, но всё же странная форма дружбы.

Её руки нежно, но настойчиво гладят мои уши, перебирают шёрстку на хвосте, а сама она крепко зажимает меня в объятиях, усадив, как обычно, к себе на колени.

Я не делаю ничего. Просто сижу и позволяю ей это делать. Главное — ни о чём не думать. Не анализировать. Просто отключиться.

— Хи-хи, малышка~ — её горячий шёпот щекочет моё ухо, и по телу пробегает дрожь. — Ты снова пришла сегодня к своей любимой подруге?~ Тебе одиноко без меня?~ Если хочешь, мы можем... развлечься~

Я молча закрыла глаза.

Просто игнорирую её манеру речи. Это просто Юлия. Она всегда такая. Это не угроза, не предложение. Это просто форма существования. Будь проклят этот мир, ей нужно срочно жениться на Войцехе. Они бы друг друга стоили. Вот уж кто спелся бы.

От одной мысли об этом меня передёрнуло.

— Что ты сделала с Леоной? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, а не как мурлыканье.

— А, с белочкой? Хи-хи~ — Юлия, казалось, ничуть не удивилась моему вопросу. Её пальцы на мгновение замерли на моём ухе. — Я её серьёзно наказала~ Очень серьёзно. Но она меня не обманет, ей понравилось моё наказание~. Она такая громкая, когда её наказывают~.

Так ей «понравилось», что она, судя по всему, пережила страшнейшую психотравму и теперь смотрит на Яна с таким отвращением, будто он — ходячий кусок навоза.

Мне трудно даже представить, какие методы воспитания применяла эта извращенка, «для чего» Яна уводили в тёмный угол вчера и «почему» Леона теперь его не любит. Вернее, мой мозг, отравленный годами подслушивания родительских игр, наставлениями Войцеха и собственным изнасилованием, услужливо рисует мне настолько мерзкие и отвратительные сценарии, что они балансируют на грани любых возможных законов.

Я, пожалуй, лучше не буду уточнять, какие из них правда. Ради блага моей же, и без того почти разрушенной, психики. Просто приму как факт: Юлия — страшный человек... то есть, страшная крольчиха.

— А... чем ты сейчас занята? — я попыталась сменить тему, чувствуя, как мои щёки заливаются краской от собственных непрошенных фантазий.

— Хи-хи, сейчас я буду играться со своей любимой подругой~ — её объятия стали крепче, а губы почти коснулись моего уха. — Тебе понравится, малышка~ Такого с тобой никто никогда не делал~.

Понятненько. Вот и всё. Для меня, великой и ужасной активаторши боевых протоколов, тоже подготовили отдельную, особо извращённую кару за все мои деяния.

Я обречённо вздохнула, ожидая чего угодно — от принудительной молитвы до чего похуже.

Но, к моему безграничному удивлению, Юлия не планировала меня насиловать. Вместо этого она, легко подхватив моё полностью расслабленное, безвольное тело на руки, поднялась с дивана и, не переставая мурлыкать себе под нос какую-то игривую мелодию, потянулась к выходу из кабинета. Я, словно куль с мукой, висела в её объятиях и ничего не понимала.

— Хи~ Но, увы, у меня так много дел, такая жалость~ — театрально вздохнула она, поправляя меня поудобнее. — Сегодня нужно проверить счета за новую сбрую для лошадей, утвердить меню на следующую неделю и разобрать жалобу от сестры на то, что в общей трапезной опять подгорела каша. Если я не буду работать, то никто не будет работать~. А значит, моя маленькая подружка сегодня пойдёт со мной. Будешь моим почётным эскортом~.

Дверь распахнулась от пинка её стройной ножки, и она выплыла в коридор с царственной грацией, держа меня на руках, как фарфоровую куклу. Я, всё ещё не способная пошевелить ни рукой, ни ногой, могла только безвольно болтаться и смотреть по сторонам.

Сёстры-монашки, попавшиеся нам навстречу, жались к стенам, опуская глаза в пол. То ли в священном ужасе, то ли в глубокой зависти. Я поплелась на улицу перед Юлией, словно собачонка на невидимом поводке, пошатываясь от слабости в коленях после её захвата.

Честно говоря, я была бы вообще в восторге от этого абсурда, если бы меня при этом не лапали. Но это непозволительная роскошь в общении с Юлией. Одна её рука всё ещё крепко держала меня за шкирку, а вторая то и дело гладила по голове, словно я была её ручным зверьком.

Чтож, это стало для меня настоящим откровением. Я-то, наивная душа, искренне полагала, что Юлия попала на свой пост исключительно благодаря кумовству и протекции могущественной матушки. Ну, классическая история: дочь большого босса получает тёплое местечко, ничего не делает, только пьёт чай с печеньем и тискает симпатичных послушниц.

В моей картине мира это выглядело именно так. Как же я ошибалась.

Юлия — настоящий, прирождённый босс. Я смотрела на неё во все глаза, пока она, не выпуская меня из своих цепких объятий, вершила дела монастыря.

Первым пунктом её повестки дня был сад, где три молодые монашки, вместо того чтобы пропалывать грядки с капустой, сидели в холодке под яблоней и резались в какую-то самодельную карточную игру. Юлия, заметив их, не стала кричать или читать нотации. Она просто подошла ближе, всё так же прижимая меня к себе, и её голос зазвучал тихо, почти нежно.

— Сестра Марта~ — проворковала она, обращаясь к пухлой крольчихе, которая, судя по всему, была заводилой. — Я вижу, ты совсем не бережёшь свою больную спину?~ А ведь тебе завтра предстоит пронести сто вёдер воды для полива. Сто вёдер, Марта~. Представляешь, как это будет чудесно для твоей спины?~ Если, конечно, ты не хочешь обсудить со мной, почему ты не на грядках?~

Улыбка на лице крольчихи сползла моментально. Она побледнела, что-то забормотала про «срочно нужно полить капусту» и, схватив подруг за рукава, практически бегом рванула к грядкам.

Юлия удовлетворённо кивнула и двинулась дальше. Следующей была прачечная. Там две сестры-лисицы вместо того, чтобы стирать, сидели и, судя по всему, обсуждали последние сплетни. Юлия, даже не заходя внутрь, просто просунула голову в дверь.

— Сестра Алессиа, сестра Вероника~ — пропела она. — Как ваши язычки, не устали?~ А то у меня есть для них отличная работа — вылизать весь пол в трапезной. Или, может, вы всё-таки займётесь бельём?~ Помните, у Вероники, кажется, есть маленький секрет, связанный с тем грумом из деревни?~ Не хотелось бы, чтобы о нём узнали лишние уши~.

Лисы подскочили, как ужаленные, и с утроенной энергией принялись за работу. Юлия даже не угрожала. Она просто... напоминала. Она знала секреты каждой из этих «заключённых». Маленькие, постыдные тайны, известные только им двоим. И она ненавязчиво, с улыбкой, давала понять, что эти тайны могут случайно выйти наружу, если работа не будет сделана.

Потом мы наткнулись на Яна. Он сидел, сгорбившись, на перевёрнутом ведре у входа в коровник, и вид у него был такой, будто он только что потерял смысл жизни. В его глазах стояла пустота, а уши безвольно висели, как мокрые тряпки.

Я уже мысленно приготовилась к очередному взрыву обвинений в мой адрес. Но Юлия поступила совершенно неожиданно. Она, наконец, отпустила меня и, подойдя к Яну, просто молча и очень тепло обняла его. Без своих обычных «хи-хи» и двусмысленных намёков. Просто прижала его голову к своему плечу и начала гладить по спине.

— Ну-ну, волчонок~ — тихо сказала она. — Тяжело тебе пришлось, да?~ Расскажи мне всё. Я слушаю~.

И Ян, этот дурак, разрыдался. Он начал сбивчиво, сквозь слёзы, рассказывать, какая жестокая Леона, как она его бросила, и, разумеется, какая я злая и бессердечная, потому что «это всё она, это она всё разрушила».

Я стояла в стороне и молчала, скрестив руки на груди. Юлия же, слушая его излияния, смотрела на меня поверх его плеча, и в её глазах плясали хитринки. Она мне подмигнула и, поддакивая Яну, сказала:

— О да, Ян~ Мила бывает такой несносной, правда?~ Она везде суёт свой маленький любопытный носик~ Но ты не держи на неё зла, волчонок~ Она ведь от доброго сердца. Просто у неё сердце маленькое, колючее, как ёжик~ Вся в мать~ Поплачь, поплачь, легче станет~.

Понадобилось почти полчаса, но в итоге Ян, выплеснув весь свой гнев и обиду, действительно успокоился. Он шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом и даже слабо улыбнулся, глядя на Юлию с какой-то щенячьей благодарностью.

Та потрепала его по голове и велела идти отдыхать.

Потом была бухгалтерия. Мы вернулись в кабинет. Юлия, усадив меня на соседний стул, погрузилась в мир цифр. И вот тут моему удивлению не было предела. Она не просто подписывала бумаги, не глядя, как я думала раньше. Она въедливо просматривала каждую смету, сверяла цифры, задавала каверзные вопросы. Когда одна из сестёр попыталась провести завышенную смету на ремонт крыши, Юлия, даже не поднимая глаз, холодно произнесла:

— Сестра, у вас тут цена на черепицу завышена на пятнадцать процентов по сравнению с рыночной, которую я лично узнавала в деревне. И будьте добры, объясните, почему в графе «гвозди» стоит сумма, которой хватило бы на золотые скобы для королевского дворца?~ Переделайте. И в следующий раз, когда решите меня обмануть, помните: я знаю, сколько стоят гвозди~.

Казначейша побледнела и, заикаясь, пообещала всё исправить.

— Откуда... — начала я, глядя на неё с широко раскрытыми глазами.

— Хи-хи~ — она потрепала меня по голове. — Мила, запоминай~ Хочешь управлять — знай всё. От стоимости гвоздей до тайных желаний каждой монахини~. Тогда тебя будут не просто бояться, а уважать~.

И многое, многое другое она решила только за сегодняшнее утро. Она разобрала жалобу от сестёр-волчиц, успокоила истерику юной послушницы, которая порвала рясу, и даже нашла время, чтобы навестить больную старуху в лазарете.

Честно? Я бы её даже зауважала. Действительно, искренне. Если бы только она прекратила эти постоянные, навязчивые домогательства до моих ушей и хвоста.

Хотя, положа руку на сердце, в этом даже есть что-то приятное. Я, измотанная жизнью, чувствую себя в её руках одновременно маленьким, беспомощным ребёнком, которого наконец-то оберегают, и в то же время... в полной безопасности. Странное, противоречивое чувство. Казику и Яну есть чему у неё поучиться. Особенно умению сочетать ласку и стальной кулак.

Уставшая, но явно довольная проделанной работой, Юлия наконец-то отпустила последнюю посетительницу и с блаженным вздохом рухнула на свой любимый розовый диван. Меня она, разумеется, утянула за собой.

Я, не сопротивляясь, оказалась у неё на коленях, прижатая к её груди, словно любимая плюшевая игрушка, которую хозяйка наконец-то может приласкать после долгого рабочего дня. Её пальцы привычно нашли моё ухо, начали его мягко массировать, и я, сама того не замечая, начала тихонько мурлыкать.

— Ну вот, малышка~ — прошептала она, и впервые за всё время её голос звучал не игриво, а просто устало и тепло. — А теперь, когда все дела сделаны, давай поговорим. Ты же пришла ко мне не просто так, чтобы я тебя потискала, правда?~ Рассказывай, что хотела узнать. Я слушаю~. И обещаю, что отвечу честно. Если ты, конечно, не будешь сильно вырываться~.

Я глубоко вздохнула и решилась. Хватит ходить вокруг да около. Я пришла сюда за ответами, и, какими бы странными они ни были, я должна их получить.

— Юлия, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на то, что она продолжала массировать моё ухо, — что такое эфиросфера?

— Хи-хи~ сразу с главного~ — она, казалось, ничуть не удивилась. Вместо ответа она прижалась к моей макушке и глубоко, с каким-то животным наслаждением, вдохнула запах моих волос. — М-м-м~ Эфиросфера... это иллюзия~.

— Иллюзия? — я нахмурилась. — В смысле, её не существует?

— Ну... Она вроде и есть, а вроде и нет~ — промурлыкала она, её пальцы скользнули ниже, перебирая шёрстку на хвосте. — Как сон. Как воспоминание. Ты же помнишь свои сны, малышка? Они настоящие, пока ты спишь. А когда просыпаешься — только ты помнишь, что они были~.

— Я не понимаю. — я честно призналась, чувствуя, как разум закипает от этой туманной философии. Она говорила загадками, как и Иван когда-то.

— Хи-хи, я могу тебе показать более... наглядно~ — её рука скользнула к столику и взяла с тарелки одно из тех самых печений-сердечек, что были вчера.

— Давай, — кивнула я. Я не боюсь её. Она, конечно, та ещё заноза в заднице, но настоящей опасности я от неё не чувствую. Она просто... странная.

— Хм, вот смотри~ — она поднесла печенье к моим губам. — Открой ротик~.

Я машинально открыла рот, и она сунула мне печенье. Я откусила ровно половину. На удивление, оно было очень вкусным. Хрустящее, сладкое, с ванилью.

— Ты откусила кусочек печенья~ — начала она, и её голос стал тихим, почти гипнотическим. — Половинка печенья осталась в твоей руке~. Вторую половинку ты взяла в свой маленький ротик, смочила своими слюнями, почувствовала его вкус на своём язычке... и проглотила~. Теперь оно внутри тебя~.

— И? — я вопросительно подняла бровь, пытаясь подавить совершенно неуместную дрожь, вызванную её интонациями. Я просто не понимаю как, но каждое её слово, каждая пауза звучит на редкость вульгарно и двусмысленно, хотя она описывает буквально безобидный процесс поедания печенья. У неё талант.

— И вот, маленькая кошечка~ — она взяла мою руку с оставшейся половинкой печенья в свою. — Та печенька, которая у тебя в руках — она у тебя есть. Ты можешь её потрогать. Она настоящая. А та, которую ты сглотнула... её больше нет~. Она исчезла. Растворилась.

— Я всё ещё не понимаю, при чём тут эфиросфера, — мой голос прозвучал сухо и требовательно.

— Ты можешь потрогать печеньку в твоих руках, потому что она настоящая~ — повторила она с нажимом. — А съеденная тобой?~ Ты можешь доказать, что она была?~ Можешь ли ты доказать кому-то, что минуту назад у тебя во рту была сладкая, хрустящая половинка?~ Ты лишь помнишь, что тебе понравилось~. Или, может, не понравилось~. Но её больше нет~.

— Это бред, — резко сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Как минимум, меня убивали. Много раз. Это были не сны и не воспоминания. Я умирала. По-настоящему. И возвращалась. Это факт.

— Хи-хи~ а вот это и есть самое главное~ — её глаза плотоядно блеснули. Она подалась вперёд, и её лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. — Печеньки больше не существует~ Ты её съела~ Но, представь себе... что если бы печенька в твоих руках вдруг восстановилась?~ Стала бы снова целой?~ — она показала на оставшуюся половинку. — Для этого ведь нужно где-то брать муку и сахар, чтобы испечь ещё половинку~. И это отличает тебя от других~ Ты — такая же вкусная, как и до того, как тебя откусили~ Но, где же ты берёшь для себя муку и сахар?~

Я замерла. В моей голове, наконец, начали складываться кусочки мозаики. Восстановление. Она говорит о моём восстановлении. Но как его источник связан с эфиросферой? Или...

— Я всё равно ничего не понимаю, — сдалась я. — Ты же сама только что сказала, что эфиросферы не существует!

— Хи, так ты не поняла?~ — она откинулась назад и наигранно надула губки. — Хорошо, я попытаюсь объяснить прямо~. Другие печеньки не восстанавливаются. Ты — восстанавливаешься~.

С этими словами она, без предупреждения, сунула свой указательный палец мне в рот, коснувшись языка. Я дёрнулась от неожиданности, но она держала крепко. Вкус соли и её кожи заполнил рот.

— Для других эфиросферы не существует~ — прошептала она, глядя мне в глаза. — Но для тебя — существует~ Неужели все в мире ошибаются? Какие дураки, ая-я-яй... Хи-хи~ а может, это тебя не существует?~ — её голос упал до заговорщицкого шёпота. — Может, ты — просто вкусная, хрустящая половинка печенья, которая живёт в чужом рту, но думает, что она целая?~ Может, ты — иллюзия, которая думает, что она настоящая?~ Или наоборот~. Хи-хи~ Думай, Мила, думай~ — пропела Юлия и, недолго думая, быстро провела своим горячим, шершавым языком по моему уху. Я дёрнулась, словно от удара током, и почувствовала, как мои щёки заливаются предательским румянцем.

— Фу! Юлия!

— Что такое?~ — она невинно захлопала ресницами. — Я просто помогаю твоему мозгу работать~. А ты сразу краснеть~.

Я сжала кулаки и заставила себя выдохнуть. Скандалить с ней бесполезно. Нужно ковать железо, пока она в хорошем настроении.

— И как мне понять, что из этого правда, а что нет? — спросила я, стараясь звучать ровно. — Как мне понять, существую я или нет? И существует ли эфиросфера?

— Хи-хи~ глупая кошечка~ — она поцеловала меня в макушку. — Если я — не ты, то для меня эфиросферы не существует~ А раз для меня не существует, то и подсказать я тебе не могу~. Ты должна решить это сама~. Ты же умненькая~.

— Понятно... — я вздохнула. Ладно, с этим тупиком мы разберёмся позже. Остался ещё один, не менее важный вопрос. — А насчёт моих родителей?

— Твоих родителей?~ — её глаза внезапно загорелись совершенно новым, безумным огнём, и она сжала меня в объятиях так крепко, что у меня хрустнули рёбра. — Ох, ты хочешь, чтобы я была твоей мамочкой?~ Хи-хи, конечно, малышка~ Я с радостью тебя удочерю прямо сейчас~ Будешь моей любимой доченькой~ Я буду тебя купать, одевать, расчёсывать~ Каждый день~.

ААААЭЭЭЭ ЧТО?! Нет-нет-нет! Стоп!

Мой мозг буквально закоротило от этой перспективы. Я представила себе эту картину и содрогнулась. Быть её «доченькой» — это значит подвергаться этим извращённым ласкам круглые сутки, без перерыва на сон и еду. Меня же просто затискают до смерти!

Прежде чем я успела хоть как-то озвучить свой категорический протест, её ловкие пальцы уже начали массировать ту самую точку за ухом. Тело предало меня мгновенно. Мышцы обмякли, из горла вырвалось предательское мурлыканье, и весь мой протест превратился в жалкий, сдавленный писк.

— Хи-хи~ Шучу~ — её голос зазвучал успокаивающе, а хватка ослабла. — Для моей дочери ты уже слишком взрослая~ Ах, окружающие будут говорить, что я родила в тринадцать лет~ Даже для меня это... чересчур~.

Ого. Она это сказала? Она осознаёт, что с ней что-то не так? Что её поведение — это чересчур?

— Так что насчёт моих родителей? — я решила не развивать эту скользкую тему. — Где мой дом? Кто они? Как они связаны с эфиросферой?

— Как они связаны?.. Не знаю~ — она произнесла это с максимально притворной, фальшивой интонацией, глядя куда-то в потолок. Было совершенно очевидно, что она что-то знает, но говорить не хочет. Или не может. — А дом твой... хи-хи~ он не твой~. Больше не твой.

— Я знаю, что его заняла Амалия, моя тётя, — мой голос стал жёстким. — Я вернусь туда и верну своё.

— Ах, твоя драгоценная тётушка... — Юлия со вздохом откинулась на подушки, утягивая меня за собой. — Она продала поместье и уехала~. Сразу после того, как ты попала в приют.

— А?! — я подскочила на месте, насколько это позволяли её объятия. — В смысле?! Как это продала?!

— Ну... — она пожала плечами, как будто речь шла о продаже старой шляпки. — В последние дни в стране так неспокойно~ Вот твоя тётушка взяла, да и бежала~. Сгребла все деньги и скрылась~. Очень предусмотрительно с её стороны~.

— Но... — я открыла рот и закрыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Увы~ — она погладила меня по голове. — Новый хозяин поместья вряд ли вернёт его тебе по доброте душевной~. Даже если он очень, очень благочестивый~. Даже если ты такая миленькая и маленькая, что хочется тебя скушать~.

В голове воцарилась звенящая, абсолютная пустота.

Пиздец.

Мой дом. Единственное, что связывало меня с прошлым, с отцом, с его библиотекой, с тем миром, где я была не просто грязнокровкой, а наследницей. Моя крепость, моя золотая клетка, которую я так мечтала вернуть. Продана. Превращена в деньги, на которые эта тварь, предавшая меня, теперь живёт где-то припеваючи.

И... И что дальше? Мне эту тварь нужно будет искать по всему миру? Нет... Я даже не знаю, куда она могла податься. С моим везением, она уже на другом конце континента.

Наверное, нужно смириться с тем, что теперь я её не достану. Что месть, которая согревала меня в самые тёмные часы в шахте, просто испарилась. И дом мой... Он стоит наверняка заоблачных денег, которые мне никогда в жизни не собрать.

Я — никто. Бездомная грязнокровка без гроша за душой.

Я сжалась в комок у Юлии на коленях, чувствуя, как внутри разливается знакомая, ледяная пустота. Всё, что у меня было, окончательно превратилось в пепел.

Но Юлия, кажется, почувствовала перемену в моём настроении. Её руки, только что нагло лапавшие мои уши, вдруг стали удивительно нежными и успокаивающими. Она больше не массировала ту проклятую точку, а просто гладила меня по голове, как ребёнка, медленно и мягко.

— Ох, малышка~ — проворковала она, и её голос впервые прозвучал почти серьёзно. — Но ты не расстраивайся~ У тебя уже есть дом гораздо, гораздо лучше, чем был до этого~.

— Но мой дом... — пробормотала я, уткнувшись носом в её рясу.

— Забудь про него~ — твёрдо сказала она, и её ладонь легла мне на затылок. — В этом монастыре ты можешь оставаться сколько пожелаешь~ Теперь ты — моя подруга~ И никто не посмеет тебя отсюда вышвырнуть~. Даже если моя драгоценная матушка лично припрётся сюда с отрядом, она ничего не сможет поделать, если ты сама не захочешь отсюда уходить~.

Я подняла глаза на неё. Она смотрела на меня без своей обычной похотливой ухмылки. Только спокойная, уверенная, почти властная решимость. Она говорила правду.

— Спасибо... — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту слабость.

— Хи-хи~ — её привычная улыбка вернулась на место. — Главное — помни одно простое правило~. Если кто-то тебе что-то скажет, если кто-то попытается тебя обидеть или приказать тебе что-то, что ты не хочешь делать — просто назови моё имя~. Тогда тебе можно будет делать всё~.

Э? А вот это действительно полезная привилегия.

Я аж приподнялась на её коленях.

Значит, я теперь не просто беглая грязнокровка, а подруга настоятельницы с карт-бланшем на любые действия в пределах монастыря? Интересненько. Очень интересненько.

— Вообще всё? — уточнила я, и в моём голосе непроизвольно прорезались хищные нотки.

— Хи-хи~ — она наклонилась к самому моему уху и прошептала, обдавая горячим дыханием: — Можешь хоть встречаться со своим братиком~. Но только лучше будет сначала найти укромный уголок~ А то на улице это делать будет неудобно~ Ветрено~.

Я почувствовала, как моё лицо заливается краской помидора. От корней волос до основания хвоста. Я открыла рот, чтобы возразить, но смогла издать лишь сдавленный писк.

Нет же, я не собираюсь этого делать...

Юлия, наслаждаясь моей реакцией, расхохоталась в голос. Искренне, заливисто, по-детски.

— Шучу, хи-хи~ — она вытерла выступившую от смеха слезинку. — За такое тебя убьёт твоя сестричка~ Увы, на неё моё имя власти не имеет~. Она, кажется, слишком ревнива~.

Я поспешила сменить тему, пока моё сердце не выпрыгнуло из груди от стыда и возмущения.

— Кхм, — я откашлялась. — Мне... мне нужно будет готовить обед для неё. И для Якуба. Они скоро вернутся с тренировки.

— Ах, и вправду~ — Юлия театрально вздохнула и разжала руки, отпуская меня на свободу. — Какая жалость~ Мне так нравилось играть с моей маленькой кошечкой~. Но рабочий долг — превыше всего~. Заходи ко мне почаще~ Я всегда найду для тебя... минутку~. Или две~. Или целый час~.

Я, чувствуя себя так, будто выбралась из лап хищного зверя, поспешила к двери.

— Я зайду, — бросила я через плечо. — Наверное. Когда-нибудь.

— Я буду ждать, малышка~ — донеслось мне вслед.

Я выскользнула в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене, переводя дыхание.

Покинула её кабинет с чувством какого-то странного, смешанного разочарования и облегчения одновременно. С одной стороны — меня облапали, облизали, и чуть не удочерили против моей воли. С другой — у меня теперь есть могущественная покровительница, которая, как ни странно, на самом деле меня понимает.

С ней, если абстрагироваться от её манеры речи, можно побеседовать на любую тему. Она не осуждает, не боится, не пытается использовать. Просто... принимает...

…И лапает.