Я глубоко вздохнула, поправила рясу, придав лицу выражение, которое излучало спокойную, благочестивую уверенность. Постучала в тяжёлую дубовую дверь и замерла, ожидая услышать сдержанное «Войдите». Вместо этого из-за двери раздался приглушённый, полный энтузиазма визг, больше похожий на писк щенка, увидевшего миску с едой.
Дверь распахнулась сама собой, даже не скрипнув. И прежде чем мой мозг успел обработать этот факт как потенциальную опасность, чья-то цепкая, невероятно сильная для такого хрупкого существа рука схватила меня за шкирку. Я даже пискнуть не успела. Мир превратился в размытое пятно из каменных стен, гобеленов и света свечей.
Меня протащили через всю комнату, словно тряпичную куклу, и с размаху усадили на что-то мягкое. Я подпрыгнула на диване, обитом нежно-розовым плюшем, и попыталась сфокусировать взгляд. Прямо передо мной, на низком кофейном столике, уже стояла дымящаяся чашка травяного чая и тарелочка с печеньем. Печенье было домашним. В форме маленьких сердечек. С сахарной пудрой.
Я смотрела на него, как кролик на удава.
— Угощайся, не стесняйся~ — проворковал голос сбоку, растягивая гласные с каким-то жутким, интимным придыханием.
Я медленно, словно во сне, повернула голову. Рядом со мной на диване, поджав под себя ноги, сидела молодая крольчиха. На вид ей было лет двадцать — двадцать пять. Огромные, карие, как два бездонных озера, глаза смотрели на меня с лихорадочным, почти религиозным восторгом. Мягкие, пушистые уши нервно подрагивали, а на губах играла совершенно неуставная, полная азарта улыбка.
Она смотрела на меня так, как дети смотрят на новогодний подарок, который им не терпится распаковать. Прямо здесь и сейчас. Это была явно не та встреча, которую я ожидала от строгой настоятельницы женского монастыря.
— Какая милая~ — пропела она, и, не успела я и рта раскрыть, как она подалась вперёд. Её руки сомкнулись на мне, прижимая к её груди с неожиданной силой. Меня стиснули в объятиях, и запах сладких духов ударил в нос, перебивая все остальные мысли. — Какая маленькая, хорошенькая~ И ряска сидит идеально~ Просто ангелочек~.
Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но она уже наклонилась к моему уху. Её пальцы, ловкие и бесцеремонные, нашли ту самую проклятую точку за ухом и нажали. Моё тело, этот предательский кусок мяса, мгновенно обмякло, словно из меня вынули весь скелет. Конечности стали ватными, а из горла вырвалось сдавленное, унизительное мурлыканье.
— Какая ты мягонькая~ — промурлыкала она мне прямо в ухо. — И пахнешь так вкусно~ Как лаванда и… немножко дымом~
*Хнык*… Кто-нибудь... *хнык*... помогите... *хнык*... я не готова к таким отношениям с первой же встречной...
К счастью, мой жалкий всхлип, видимо, возымел эффект. Настоятельница замерла, её пальцы на моём ухе дрогнули, и она, с явной неохотой, убрала руку. Я моментально, пошатываясь на ватных ногах, вскочила с дивана и отбежала от неё на несколько шагов, прижавшись спиной к каменной стене для надёжности.
— Ну вот~ — протянула она, надув губки. — Я её напугала~ А я только хотела познакомиться поближе~.
Девушка смотрела на меня с искренним, почти детским разочарованием. Её уши грустно обвисли.
— Прости, пожалуйста~ — она прижала уши и сложила руки в умоляющем жесте. — Я не хотела тебя напугать~ Просто ты такая хорошенькая… Я не смогла удержаться~ Давай начнём сначала~ Что ты тут забыла?~
Только сейчас она соизволила перейти к формальностям. У меня аж гнев закипает в груди, прожигая остатки стыда и страха. Все кролики — психованные извращенцы! Что моя мать, помешанная на «играх», что эта ненормальная девушка, что все те несчастные, которые запирают себя в камерах и молятся о воздержании! Вся порода — одна сплошная, бесконтрольная, похоть! Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
Я не хочу быть как они! Я не стану крольчихой! Я — кошка. Я — Мила. И я контролирую себя! О господи, я же просто хотела договориться о Яне…
Я заставила себя вдохнуть и выдохнуть, и едва выдавила из себя причину моего визита, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я пришла… по делу. Одна из ваших сестёр, Леона. Она… эксплуатирует одного из членов моей команды. Волка по имени Ян. Он выполняет за неё всю работу, а она… — я запнулась, подбирая цензурное слово, — в общем, она использует его в своих корыстных целях.
Настоятельница моргнула пару раз, переваривая информацию. А потом её губы медленно растянулись в такой знакомой, до зубовного скрежета ехидной улыбке, которую я тысячу раз видела на лице Марии. Глаза её плотоядно заблестели.
— Да? — протянула она с наслаждением. — Хи-хи, ну что же, тогда я её накажу~ Она запомнит этот урок~ Хи-хи, у меня припасено много наказаний~ для вредных девочек, хи-хи~ Всяких разных... молитвенных~
Чтож. Могу только посочувствовать этой Леоне. Судя по тому, с каким вожделением и предвкушением это было сказано, после «молитвенного наказания» от этой извращенки, Леона в лучшем случае не сможет сидеть больше никогда в жизни.
— Ну, раз с этим разобрались~ — настоятельница хлопнула в ладоши и поднялась с дивана. — Тогда у нас есть время узнать друг друга получше~.
Я попятилась к двери. У меня появилось очень, очень дурное предчувствие. Я дёрнула ручку, намереваясь ретироваться с максимальной скоростью. Ручка не поддалась. Я дёрнула сильнее. Бесполезно. Дверь заперта. Изнутри. На замок. Я в ловушке!
Я резко обернулась. Настоятельница стояла, прислонившись плечом к книжному шкафу, и всё с той же жуткой, предвкушающей улыбкой смотрела на меня, поглаживая пальцем какой-то старый кожаный фолиант.
— Хи-хи~ Ты такая интересная, Мила~ — проворковала она, и её голос звучал уже не просто игриво, а с какой-то голодной, исследовательской интонацией. — Дочь грязнокровной крольчихи и чистокровного кота~ Редчайший коктейль~ И боевые протоколы, которые ты активируешь касанием~ Я столько о тебе слышала от матушки~
Моё сердце ухнуло в пятки. Но тут, в самый разгар моей паники, меня словно ледяной водой окатило осознание.
Она сказала «боевые протоколы». Она знает этот термин. Она знает, что я могу их активировать касанием. И, что ещё важнее, она знает о моих родителях. Откуда?! От Виктории, разумеется. И если она знает обо мне такие подробности, то, возможно, она знает и гораздо больше. Об эфиросфере. О том, кто я такая на самом деле. И, Творец свидетель, о местоположении моего законного дома, который по праву наследства должен быть моим.
Особняк отца. Библиотека, где я провела десять лет. Книги, записи, свитки. Моя золотая клетка, которая теперь, по идее, принадлежит мне. Если я хочу это узнать, мне придётся говорить с этой… с этой…
Я открыла рот и ляпнула первое, что пришло в голову, просто чтобы потянуть время и перестать мысленно называть её «эта извращенка»:
— А как… как тебя вообще зовут?
Мир снова завертелся. Меня схватили, дёрнули, и через мгновение я уже оказалась не на жёстком диване, а на чём-то значительно более мягком и тёплом. Настоятельница сидела на диване, а я — у неё на коленях. Её руки, словно стальные капканы, обхватили меня поперёк живота и прижали к её груди так крепко, что я едва могла дышать. Мой затылок упирался ей куда-то в ключицу. Я дёрнулась, но вырваться было невозможно.
— Вот так-то лучше~ — пропела она мне прямо в ухо. — А то стоишь там, в углу, как неродная~.
А я что? Меня же сейчас…
Я застыла, ожидая чего-то непоправимого. Чего-то, что случилось со мной в том чулане. Но секунды шли, а ничего не происходило. Она просто держала меня, поглаживая большим пальцем по плечу.
Хм. Стоп. Она же девушка. Она не может «меня сейчас». Смешно. Я, прошедшая через ад шахты, кола и боевых протоколов, боюсь просто сидеть на коленях у молодой крольчихи, пусть даже и слегка чокнутой.
Ладно. Подыграю ей. Эта информация стоит любого унижения. Тем более, положа руку на сердце, даже если она зайдёт очень далеко в своих извращённых играх, это не сможет унизить меня сильнее, чем унизил тот бандит в чулане. Ничто не сможет. Я пережила дно. Всё остальное — просто неудобство.
Почувствовав, что я перестала вырываться и обмякла в её руках, настоятельница удовлетворённо вздохнула и легонько чмокнула меня в макушку.
— Хи-хи, вот и умница~ Меня зовут Юлия, малышка~ Но для тебя — просто Юля~.
— Юля, — повторила я безжизненным голосом. — Понятно…
И она начала расспрашивать. Её голос, мурлыкающий и вкрадчивый, звучал так, будто она не допрашивает беглую преступницу, а убаюкивает любимого питомца. Хорошо ли мне в монастыре? Уютно ли? Не хотелось бы чего-нибудь? Может, какие-то пожелания?
Я, стараясь говорить нейтрально, упомянула про сырой, холодный подвал, про храп Казика и про то, что мы все впятером ютимся там, как сардины в банке.
— О, это мы решим~ — её рука погладила меня по голове. — Я распоряжусь, чтобы вас переселили в нормальные кельи. Не дело это, чтобы такие милые девочки жили в подвале, как крысы~ И питание усилим. А то ты вон какая худенькая~.
Хм. Вообще, если честно, если не считать её извращённой манеры общения, этих вечных намёков, подмигиваний и нарочито двусмысленных фраз, она мне даже начинала нравиться.
По крайней мере, она первая, кто пообещал реально улучшить наши условия, а не просто кормил «духовной пищей».
Спустя полчаса наш разговор окончательно увяз в какой-то удивительно бытовой трясине. Юлия, не переставая гладить меня по голове, уже в подробностях расписывала, как её задолбала бумажная волокита. Какие-то отчёты перед церковным начальством, списки провизии, сметы на ремонт. Она ныла, что чернила вечно засыхают, а перья царапают бумагу, и что у неё от этой бюрократии скоро начнётся нервный тик.
— А вчера я пыталась испечь печенье, представляешь, малышка?~ — жаловалась она, уткнувшись подбородком в мою макушку. — По рецепту моей бабушки. Так вот, если переложить муки, оно становится жёстким, как подмётка. А если недоложить сахара — его вообще есть невозможно. Пришлось три партии выкинуть. Три! Это же кошмар. Так и святость потерять можно~.
Я сидела у неё на коленях, прижатая к её груди, как ручная зверушка, и слушала про чернила, перья и пропорции муки в печенье. Это было настолько сюрреалистично, настолько не вязалось с образом грозной теневой владычицы, что я просто плыла по течению.
И, я вдруг поняла, что мне это даже… приятно? Нет, не её объятия. А просто возможность сидеть и ни о чём не думать. Не просчитывать ходы, не бояться удара, не ждать подвоха. Просто слушать, как кто-то взрослый и, по-своему, заботливый гладит тебя по голове и болтает о всякой ерунде. От её пальцев исходило тепло, и я чувствовала, как мои веки тяжелеют.
Хм? Я как будто что-то забыла? Что-то важное? Какое-то дело? Ну, раз забыла, значит, это не важное.
Я закрыла глаза, убаюканная мерным поглаживанием и монотонным рассказом о том, что для хорошего печенья обязательно нужно просеивать муку. Сил нет. Уши сами собой прижались к голове, и я, кажется, начала мурлыкать.
В итоге мы так и просидели до самого обеда. Юлия, прижимая меня к себе одной рукой, другой листала какие-то бумаги, которые ей приносила секретарша — угрюмая на вид пожилая кошка с идеально ровным пробором. Но, судя по тому, как быстро Юлия подписывала бумаги, даже не глядя, и как томно вздыхала после каждого третьего листа, вся эта административная работа была ей до зубовного скрежета ненавистна.
— О, смотри, Мила~ — простонала она, когда дверь за секретаршей закрылась. — Опять смета на ремонт восточной стены! Кому нужна эта стена? Пусть падает. Зато будет живописно. Руины — это так романтично~.
— Монахиням, наверное, не очень романтично, когда на них падает стена, — заметила я.
— Скучная ты~ — она чмокнула меня в макушку, и я в очередной раз подавила желание отдёрнуться. Я привыкала. Медленно. Очень медленно. — Ладно, подпишу. А это что? Отчёт о надоях молока?! Господи, зачем мне знать, сколько молока дала корова по кличке Зорька?! Пусть сама решает, сколько ей давать! У неё, в конце концов, есть вымя и совесть!
Я молчала. Юлия оказалась жуткой, просто патологической лентяйкой. Вся её кипучая энергия, как выяснилось, уходила исключительно на тискание и лапанье всего, что попадалось под руку.
И, кажется, я стала для неё идеальным предлогом не работать. Она то и дело отвлекалась от бумаг, чтобы поправить прядь моих волос, провести пальцем по моему уху (каждый раз я внутренне сжималась, ожидая нажатия на ту проклятую точку) или просто крепче прижать меня к себе. В какой-то момент она вдруг поднесла к свету мою руку и нахмурилась.
— О, нет-нет-нет~ — запричитала она тоном, каким обычно говорят о трагедии вселенского масштаба. — Это что такое? Посмотри на свои ногти! Они же все обломанные, с заусенцами! Как у простолюдинки! Это же просто преступление против женской красоты! Мы это немедленно исправим~.
— Я и есть простолюдинка, — напомнила я. — Грязнокровка. Бывшая шахтёрская лошадь. Мне положено ходить с обломанными ногтями.
— Молчать! — она шутливо погрозила мне пальцем. — Пока ты у меня на коленях, ты — моя личная фарфоровая куколка. И точка~
И она, не дожидаясь моего согласия, вытащила откуда-то из глубин своего стола целую косметичку. Маникюрный набор: крошечные ножнички, пилочки, баночки с лаком. Она взяла мою руку в свою, и её прикосновения, к моему удивлению, были очень аккуратными и профессиональными. Она ловко подпилила ногти, отполировала их, убрала заусенцы — ни разу не сделав больно. А потом, с выражением предельной сосредоточенности на лице, начала покрывать их прозрачным лаком.
— Вот~ — выдохнула она, закончив. — Теперь хоть на зверолюдей похожи. На красивых зверолюдей. Маленьких. Которых я буду тискать~.
Я смотрела на свои руки. Они действительно выглядели… аккуратно. Непривычно. Я так давно не обращала на них внимания, что забыла, как это — когда ногти не в траурной кайме из угольной пыли или запёкшейся крови.
Это было странно. И немного приятно. Чёрт бы её побрал.
Когда настала пора идти готовить обед для моей вечно голодной парочки, я попыталась слезть с её колен. Юлия издала такой разочарованный, полный вселенской скорби вздох, что я на секунду почувствовала себя последней дрянью. Её уши безвольно обвисли, а глаза наполнились такой неподдельной печалью, словно я не обед варить собралась, а бросить её навсегда в этом холодном, жестоком мире.
Но уже через мгновение её лицо озарилось новой идеей. Она вскочила, легко подхватила меня под мышки и, к моему величайшему потрясению, усадила к себе на плечи, словно мне было пять лет.
— Я помогу тебе с готовкой! — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Вдвоём мы справимся быстрее~. Заодно и прослежу, чтобы ты не переутомилась, малышка~.
И, придерживая меня за ногу, она буквально выплыла из своего кабинета. Ехать на плечах у настоятельницы женского монастыря по коридору, мимо ошарашенных сестёр — это, я вам скажу, новый уровень унижения и абсурда. Я поймала взгляд той самой пожилой кошки-секретарши, и мне показалось, что у неё на лице дрогнул мускул. То ли осуждение, то ли зависть. Не разобрать.
На кухне, против моих ожиданий, её энтузиазм никуда не делся. Юлия спустила меня на пол, закатала рукава своей рясы и огляделась. И, к своему стыду, я вынуждена признать — она действительно умеет готовить. В отличие от меня, которая действует строго по поваренной книге и молитве «Авось пронесёт», она двигалась по кухне с грацией и уверенностью опытного шеф-повара. Она знала, сколько нужно масла, чтобы лук не подгорел, а стал золотистым. Она знала, что мясо перед жаркой нужно обязательно промокнуть полотенцем, чтобы оно покрылось корочкой. Она даже специи добавляла на глаз, и каждый раз попадала в точку.
— Ты слишком много соли кладёшь, малышка~ — наставляла она меня, ловко орудуя ножом и нарезая морковь идеальной соломкой. — Соль — это смерть для вкуса. Она всё забивает. Еда должна играть, а не быть солёной подмёткой~.
— Угу, — бурчала я, помешивая суп. — В шахте нам вообще ничего не давали, кроме баланды без соли. Так что я ценю соль. Она напоминает мне, что я всё ещё жива.
Она засмеялась, но ничего не ответила, только потрепала меня по голове. Готовить с ней было... приятно. Она не командовала, как сварливая кухарка, и не путалась под ногами, как мои дорогие львы-альбиносы. Она просто была рядом, умело, быстро и с какой-то небрежной грацией делала свою часть работы, попутно рассказывая о том, что хорошее тесто для печенья должно «отдыхать» не меньше часа, иначе оно будет жёстким и «обиженным».
Если бы ещё не эта её дурацкая манера общения... Если бы не эти вечные «хи-хи» и намёки, которые она вставляла в каждую вторую фразу, я бы даже могла назвать её... подругой? Нет, звучит слишком громко. Союзником. Да, союзником.
К возвращению Марии и Якуба с их изнурительной тренировки, мы с Юлией вдвоём наготовили целый стол. Наваристый борщ, горы картофельного пюре, мясные котлеты с хрустящей корочкой, салат из свежих овощей и, вишенка на торте, то самое печенье-сердечко, которое у неё наконец-то получилось.
Они ввалились в подвал уставшие, голодные и, судя по довольным лицам, готовые съесть слона. Но всё их довольство моментально испарилось, когда они увидели картину, открывшуюся их взору: я стою у плиты в фартуке, а рядом со мной, буквально прижавшись ко мне боком и что-то нашептывая на ухо, стоит незнакомая молодая крольчиха с плотоядной улыбкой.
Мария замерла на пороге. Её ноздри хищно раздулись, уши встали торчком, а хвост нервно хлестнул по ногам. Она, словно радар, просканировала сцену: мои аккуратные ногти, раскрасневшееся лицо Юлии, её хозяйский жест на моём плече. Якуб, стоявший за ней, выглядел озадаченным и слегка обеспокоенным, но, как обычно, не спешил с выводами.
— Мила, — начала Мария ледяным тоном, который, я знала, предвещал бурю. Её взгляд буквально прожигал дыру в Юлии. — Что здесь происходит? Кто это такая и почему она трогает нашу сестру?
— Да, Мила, — тихо, но твёрдо добавил Якуб, выходя из-за её спины и вставая плечом к плечу с Марией. — Ты в порядке?
Я не успела и рта раскрыть. Юлия, увидев два новых, восхитительно-реактивных объекта для своего обожания, расплылась в совершенно счастливой улыбке. Она всплеснула руками, и в её глазах загорелся уже знакомый мне лихорадочный азарт коллекционера, нашедшего редчайшие экземпляры.
— О-о-о! — проворковала она, подлетая к ним быстрее, чем они успели среагировать. — А вот и знаменитые львята~. Мария и Якуб, да? Какая прелесть! Какая чистая кровь! Какие чудесные, мягкие ушки!~
Она, ни на секунду не замявшись, протянула руки и, абсолютно не обращая внимания на боевые стойки и предупреждающее рычание, двумя точными, выверенными движениями нажала точку за ухом сначала Марии, а потом и Якубу. Я знала этот приём. О, как же хорошо я его знала.
Бедные, бедные мои львы. Они дёрнулись, попытались оказать сопротивление, но против врождённого кроличьего чутья на слабые места не попрёшь. Мария издала сдавленный, полный ярости и унижения стон, и начала оседать на пол, её тело предательски обмякло. Якуб, успевший только удивлённо моргнуть, и вовсе рухнул как подкошенный, превратившись в груду беспомощно мурлыкающих мышц. Юлия, довольно хихикая, уже уселась на корточки между ними и с наслаждением гладила их по головам.
— Вот так-то лучше~ — промурлыкала она, переводя сияющий взгляд с одного обмякшего льва на другого. — Сразу видно, хорошая порода. А какие послушные~. Просто золото, а не дети~.
Я стояла у плиты, вытирая руки полотенцем, и смотрела на эту картину маслом. Мария, поверженная и беспомощная, смотрела на меня снизу вверх с выражением глубочайшего, нечеловеческого предательства в глазах. Якуб и вовсе закрыл глаза, видимо, смирившись со своей участью.
Ну, сами виноваты. Нечего было привлекать её внимание своей королевской родословной. Я их предупреждала... ну, мысленно, во всяком случае.
— Это Юлия, — спокойно сказала я, возвращаясь к плите и пробуя борщ. — Настоятельница монастыря. Она помогла мне приготовить обед. И, как видите, она умеет быть очень убедительной. Cадитесь за стол, пока котлеты не остыли.
Юлия, всё ещё сияя от удовольствия, с лёгкостью, которая пугала, усадила нас за стол. Она не спрашивала разрешения — она просто брала нас за шкирку, переставляла, как ей было удобно, словно мы были не живыми зверолюдьми, пережившими государственный переворот, а коллекцией плюшевых игрушек. Меня она усадила на колени к себе, приобняв за талию. Марию, преодолевшую оцепенение и готовую взорваться праведным гневом, усадила напротив, рядом с Якубом.
— Ну вот~ — проворковала она, поправляя салфетку на моих коленях. — Как уютно. Настоящий семейный ужин~.
Она разложила еду по тарелкам, с явным наслаждением комментируя каждое блюдо («котлетки по моему фирменному рецепту, ты же оценишь, Мила?~»), и затем, вместо того чтобы есть самой, начала играться с нами, как с куклами. Началось с безобидного — пододвинуть тарелку ближе, вытереть несуществующую крошку с моего подбородка. Но очень быстро перешло в её излюбленное русло.
— Мария~ — её голос сочился мёдом, а глаза блестели опасным любопытством. — Ты такая хорошенькая, когда злишься~. Ушки мило подрагивают~. А ты, Якуб~ — она перевела взгляд на него, и Якуб, бедняга, чуть не выронил вилку. — У тебя такие сильные руки. Наверное, ты ими очень крепко обнимаешь свою невесту?~
— Мы просто сидим! — рявкнула Мария, её лицо пошло красными пятнами.
— Хи-хи, «просто сидим»~ — передразнила Юлия, подмигивая. — А мне вот интересно, как две такие прекрасные, чистокровные кошечки... то есть, львята... проводят вечера в подвале~. Наедине~. Насколько вы уже «близки»?~
— Мы с Марией это ещё не... — начал было Якуб, пытаясь быть дипломатичным, но осёкся, поняв, в какой болотный омут его затягивает.
— О! — Юлия всплеснула руками в притворном восторге. — «Ещё не»! Значит, в планах есть! Похвально, похвально~ Я, как настоятельница, обязана следить за чистотой отношений в моём монастыре~. Может, мне стоит вас проинструктировать? На тему... супружеского долга? С демонстрацией~?
Мария стала цвета переспелой свёклы. Якуб, казалось, мечтал провалиться сквозь землю, его уши были плотно прижаты к голове, а рука, сжимавшая вилку, побелела. Я сидела у Юлии на коленях и смотрела на это.
Я, конечно, всегда знала, что моя сестра — та ещё извращенка с пошлыми шуточками. Но Юлия была мастером высшей категории. Она переплюнула Марию, как матёрый гроссмейстер переплюнывает новичка. Это было даже забавно — наблюдать со стороны, как кто-то другой бесится от этих намёков.
Однако, к моему небольшому разочарованию, Юлия очень быстро потеряла к ним интерес. Мария и Якуб цеплялись друг за друга, как два перепуганных котёнка, но, видимо, их чистая, невинная реакция была для неё слишком пресной. Не получив той остроты, на которую она рассчитывала, она со вздохом оставила парочку в покое, велев им «кормить друг дружку и не ссориться», и полностью переключила своё внимание обратно на меня. Самую покорную игрушку.
В любом случае, как выяснилось, я погорячилась. Самое «открытое» домогательство, произошедшее в этот вечер, было направлено даже не на меня.
Дверь в подвал со скрипом отворилась, и в проёме появился Ян. Выглядел он так, будто его только что пропустили через молотилку. Одежда в грязи, волосы растрёпаны, в глазах — вселенская усталость. Он, очевидно, закончил свою героическую битву с навозом в коровнике и теперь мечтал только о том, чтобы добраться до кровати и забыться сном праведника. Он даже не заметил посторонних, а просто пробормотал что-то вроде «я пришёл» и направился к своей лежанке.
И тут Юлия его увидела.
Её зрачки расширились, словно у хищника, заметившего подраненную добычу. Она моментально спихнула меня со своих колен на соседний стул, подскочила к Яну и, прежде чем бедняга успел что-либо понять, обхватила его сзади, прижавшись всем телом к его спине. Её руки сомкнулись на его груди, а подбородок упёрся ему в плечо.
— О-о-о~ — её шёпот был громким и полным хищного восторга. — А это что за потерянный волчонок? Такой большой, такой сильный~. И пахнет так... по-мужски~.
Ян застыл, как парализованный. Его уши, и без того висячие, буквально прилипли к голове, а глаза расширились от ужаса. Он открыл рот, но не издал ни звука. Юлия, не теряя ни секунды, уже нагло его ощупывала. Её пальцы пробежались по его бицепсам, спустились на пресс, огладили плечи.
— Хи-хи, да ты просто клад~ Крепкий, выносливый~ А ушки-то какие мягонькие~ — она сжала его ухо, и Ян издал сдавленный писк.
Зрелище стало до жути напоминать «игры» моих отца с матерью. Та же роль беспомощной жертвы, которую зажимают в углу. Только теперь в роли Лоренса выступала Юлия, а в роли матери — перепуганный насмерть Ян. И, Творец свидетель, это было отвратительно и завораживающе одновременно. Я смотрела, как её руки скользят по его телу, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, тошнотворная волна.
Но, к моему удивлению, до самой «игры» пока не дошло. Ну, по крайней мере, на глазах у троих детей.
— Пойдём-ка со мной, сладкий~ — промурлыкала Юлия, её голос стал ниже и интимнее. — Я тут знаю один очень укромный уголок, где нам никто не помешает... помолиться за твоё спасение~. Ты ведь хочешь, чтобы твоя душа очистилась?~
Ян, слишком пристыженный и запуганный, чтобы сопротивляться, только что-то промычал, и она, не давая ему опомниться, потащила его за угол, в дальнюю, самую тёмную часть подвала, где мы хранили старые бочки и сломанную мебель.
Мы втроём остались за столом в гробовой тишине. Из угла, куда они скрылись, не доносилось ни звука. Или нет. Мне послышался какой-то сдавленный всхлип. Или шорох одежды. Или нет.
Я заставила себя не прислушиваться. Буду надеяться, что она его не тронет. Ну, не в том смысле, в котором тронул меня тот бандит. Может, просто заставит прочитать сотню «Аве Мария» или перебрать чётки.
Может. Хотя, судя по её хищному взгляду, молитвами там не ограничится. Бедный, бедный Ян. Сначала Леона, с её эксплуатацией, а теперь ещё и это. Похоже, у него талант притягивать к себе властных, слегка чокнутых женщин.
В любом случае, теперь я наконец-то понимаю, почему крольчихи запирают себя в этом монастыре. Дело не в религии. Дело не в смирении. Дело в банальном, животном самосохранении. Потому что Юлия — это живое, ходячее, мурлыкающее воплощение того, почему кроликов ненавидят. Она не пытается сдерживаться. И она получает от этого искреннее, незамутнённое наслаждение.
И всё же, даже это — не самое страшное. Самое страшное — это осознание, которое пришло ко мне вместе с тишиной из того угла.
Её мать, Виктория, была такой же. Она пришла в этот монастырь, жила среди этих стен, нарушила все возможные обеты, нагуляла себе дочь — и после родов просто бросила её тут. Ушла из монастыря, чтобы гулять дальше, используя свою кроличью природу для восхождения по карьерной лестнице Гильдии Воров. А её дочь осталась здесь, в этой золотой клетке, и стала её точной копией.
Круг замкнулся.
Я смотрю на свои аккуратные ногти и думаю, что, наверное, я рада, что я — кошка. Хоть и грязнокровная. Но с самоконтролем. Мне очень повезло.
Парочка львят, едва дожевав последний кусок и побросав тарелки в раковину, поспешила ретироваться из подвала с такой скоростью, будто за ними гнались все демоны ада. Я их понимала. Честное слово, я сама хотела сбежать.
Шанс быть втянутой в ту игру, что происходила в дальнем углу между Юлией и Яном, был невероятно мал, но, как мы все знаем по моему опыту, никогда не равен нулю.
А испытывать судьбу в третий раз за день мне не хотелось.
Мы вылетели на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая монастырские стены в тёплый, медовый цвет. Мария и Якуб, едва за нами закрылась дверь, синхронно выдохнули и прислонились к каменной кладке, а затем переглянулись и расхохотались. Нервно, но искренне.
— Мила, — выдохнула Мария, вытирая выступившие от смеха слёзы, — чёрт возьми, у тебя просто талант! Где ты находишь всех этих... этих...
— Отвратительных личностей? — подсказала я, прислонившись к стене рядом с ней.
— Именно! — она ткнула в меня пальцем. — Сначала Войцех с его шуточками, потом Агата, которая чуть не убила нас обеих, а теперь эта... эта жрица любви! Ты их магнитом притягиваешь, что ли?
Пожалуй, это правда. У меня действительно уникальная способность притягивать к себе самых травмированных, опасных и озабоченных личностей в радиусе километра. Может, это у меня на лице написано? Или на хвосте? Я покосилась на свою дурацкую полоску.
Клеймо. Метка. «Сюда, все извращенцы мира, здесь вас поймут и приютят».
— Ладно, — Мария хлопнула меня по плечу, прерывая мой внутренний монолог о собственной ущербности. — Пойдём, покажем тебе, чем мы тут вообще занимаемся. А то ты, наверное, думаешь, что мы тут просто так штаны просиживаем.
Они привели меня в сторожку. Внутри пахло оружейным маслом, кожей и потом — знакомый, почти родной запах. Сёстры-медведицы, дежурившие у стены, приветственно кивнули Марии и Якубу, а меня окинули любопытными взглядами. Якуб, заметив это, смутился и принялся усиленно делать вид, что его очень интересует устройство зарядного клапана на винтовке. Мария же, напротив, гордо вскинула голову и обвела помещение рукой.
— В общем, смотри, — начала она. — По сути, у нас тут нет никакой реальной работы. Мы же не солдаты. И не сёстры. Мы — гости, причём особо опасные, которых нельзя выпускать.
Якуб кивнул, не поднимая глаз от винтовки.
— Нам запрещено покидать территорию, — пояснил он тихо. — Слишком большой риск. Стоит нам выйти за ворота, и любой случайный встречный, увидев двух львов-альбиносов, сразу поймёт, кто перед ним. И сможет неплохо так озолотиться. Два злотых, если ты помнишь.
Я хмыкнула. Ещё бы я не помнила. Мы с Марией шутили про нашу цену, когда прятались по подвалам и ели грязный хлеб. Тогда это казалось забавным. Сейчас — не очень. Сейчас это просто факт. Мы — ходячие мешки с золотом.
— Поэтому всё, чем мы занимаемся, — это тренировки, — продолжила Мария, беря с вешалки учебный меч и взвешивая его в руке. — Физические упражнения. Бег с препятствиями. Фехтование. Стрельба. Отработка тактики. Мы должны быть готовы ко всему.
— Да, — тихо добавил Якуб, — к тому же, это помогает отвлечься. Не думать о том, что творится снаружи.
На несколько минут я просто села на ящик с песком и стала наблюдать. Мария двигалась с какой-то хищной, отточенной грацией. Она фехтовала с одной из сестёр-волчиц, и звон клинков разносился по всему помещению, прерываемый резкими выдохами и топотом ног. Якуб, тем временем, устроился на стрелковом рубеже и с сосредоточенным, почти медитативным выражением лица одну за другой всаживал пули в центр мишени.
Пневматический хлопок, ещё один — и в «яблочке» появлялась новая дыра.
— А ты знаешь, — прошептала мне одна из молодых кошек-охранниц, кивая в сторону Якуба, — твой брат очень даже ничего. Для льва. И стреляет хорошо. И ресницы у него длинные...
Она не успела договорить. Мария, казалось бы, полностью поглощённая фехтовальным поединком, в тот же миг нанесла разящий удар, обезоружив соперницу, и, даже не запыхавшись, развернулась к нам. Её взгляд, острый как бритва, пронзил кошку насквозь.
— Сестра Александра, — произнесла она ледяным, до жути спокойным тоном, делая шаг к ней, — не соблаговолите ли вы сходить на кухню и помочь с чисткой картошки? Прямо сейчас. Там как раз не хватает... энтузиазма.
— А? — кошка захлопала глазами, но под этим взглядом съёжилась и, пробормотав что-то про «действительно, много картошки», поспешно ретировалась с рубежа.
Якуб, который, кажется, ничего не слышал, продолжал стрелять. Мария подошла ко мне и, вытирая пот со лба, хмыкнула.
— Пялятся, — буркнула она. — Каждый день. Как будто никогда не видели льва-альбиноса.
— Они видели только одну львицу-альбиноса, которая очень ревнива, — заметила я.
— И правильно делают, что боятся, — она хищно улыбнулась.
Но, на деле, мне было откровенно скучно. Сидеть на ящике и просто смотреть, как другие тренируются, — то ещё удовольствие. Я никогда не умела быть просто зрителем. Я должна была участвовать, контролировать, или, на худой конец, вмешиваться.
Я зевнула так широко, что хрустнула челюсть.
Чем бы заняться? Может, пойти проверить, как там Ян? Жив ли ещё? Юлия утащила его в дальний угол подвала, и с тех пор оттуда не доносилось ни звука. Ни криков о помощи, ни подозрительного скрипа, ни сдавленных всхлипов. Ничего. Абсолютная, гробовая тишина. Это меня и пугало больше всего.
Зная характер Юлии, там могло происходить всё что угодно: от принудительной лекции о пользе воздержания (что вряд ли) до чего-то такого, о чём мне, с моим опытом, даже думать не хотелось.
Эх, была не была. Я спрыгнула с ящика и поправила свою монашескую рясу, которая уже успела изрядно помяться.
— Ты куда? — окликнула меня Мария, прерывая свой спарринг.
— Пойду проверю, не стал ли наш герой-любовник святым мучеником, — бросила я через плечо. — Вдруг ему нужна моральная поддержка. Или реанимация. Или хотя бы холодный компресс.
Мария понимающе хмыкнула и вернулась к тренировке. А я, глубоко вздохнув, направилась обратно в подвал. В конце концов, раз уж я взяла на себя негласную роль наседки для всех этих неудачников, нужно убедиться, что Юлия не сломала самого хрупкого из моих подопечных.
Тем более что Ян, при всей своей дурости, этого не заслуживает. По крайней мере, не в такой форме.
Я спустилась в подвал. Внутри было на удивление тихо. Ни стонов, ни шороха одежды, ни того жуткого, сдавленного хихиканья, которое я ожидала услышать. Только тихое, мерное сопение.
Ян лежал на своей кровати, свернувшись калачиком, и спал. Спал так глубоко и беспробудно, как спят только после тяжелейшего физического труда или сильнейшего нервного потрясения. Одеяло было натянуто до самого подбородка, а на его лице застыло выражение... странного, почти блаженного покоя.
Тц. Может, разбудить и расспросить его? Вытрясти из него правду о том, что эта извращенка Юлия с ним делала в том тёмном углу?
Я уже представила этот разговор: «Ян, она тебя трогала? Она тебя... обесчестила? Расскажи мне, я, как твой неофициальный психолог и сестра по несчастью, должна знать!». Представила его заспанные, перепуганные глаза, его заикание и то, как он будет заливаться краской.
Нет уж, не буду. А то ещё умрёт от истощения и смущения прямо здесь, и мне придётся объяснять Казику, почему его напарник откинул копыта в женском монастыре.
Ладно, оставим его. Я развернулась и прислонилась спиной к холодной каменной стене.
Итак, чем бы мне заняться? В голове, как назло, было пусто. Мария и Якуб на тренировке, Ян в отключке, Казик... где-то, где ему и место. Я могла бы пойти подглядывать за Леоной, но это было глупо и бессмысленно. Могла бы...
Стоп.
Точно! Я же совсем забыла! Я разговаривала с Юлией с конкретной, важной целью, но её лапанье и дурацкое печенье полностью выбили у меня почву из-под ног и затуманили мой рассудок! Я хотела расспросить её про эфиросферу! Про мой законный дом — особняк отца! Про то, где он находится и как до него добраться! А она меня вместо этого утащила на кухню и навела маникюр! Агрррр, ну как так-то?! Я же, как дура, сидела у неё на коленях и мурлыкала, когда могла бы получить самую важную информацию в моей жизни! Я психованная идиотка!
Да, это тупо. И, вероятно, опасно. Возвращаться в логово этой извращенки, зная, что она может снова запереть дверь и начать свои «игры». Но я должна расспросить её об этом. Во что бы то ни стало. Лучше я ещё раз посижу у неё на коленях и вытерплю пару намёков на мою честь, чем останусь в неведении. Это вопрос моего наследства, моего прошлого и, возможно, разгадки того, что я вообще такое.
С этими мыслями я решительно направилась обратно в монастырь, к покоям Юлии. Я дёрнула ручку двери её кабинета.
Хм, заперто.
Внутри было подозрительно тихо. Я прижалась ухом к замочной скважине, стараясь унять дыхание.
Тишина. Или нет? Какой-то едва уловимый шорох. Словно кто-то очень тихо перебирает бумаги. Или проводит пальцем по коже. Непонятно.
Хах, а может быть, она прямо сейчас и «наказывает» эту Леону? Ведь она обещала. И уж если у Юлии столько энергии хватило на то, чтобы сначала нянчиться со мной полдня, потом готовить, потом играться с парочкой и тискать Яна, то устроить «воспитательную беседу» с нашкодившей белкой ей — раз плюнуть.
Интересно, как выглядит их «беседа»? Юлия, наверное, сидит в своём кресле, попивает чай с печеньем-сердечком и заставляет Леону читать вслух что-нибудь очень стыдное. А потом, хихикнув, надевает ей на шею ошейник с поводком, подтягивает к себе, и наглядно показывает беспомощной Леоне, кто тут главная...
И тут меня словно молнией ударило. Мысль была настолько дикой, настолько нелепой и извращённой, что я аж отшатнулась от двери.
А что, если из-за этой её манеры «наказывать» и «допрашивать», у Юлии, быть может, уже есть целое множество детей? Ну, просто она же при первой же встрече уединилась с Яном...
ДА ЧТО, БЛЯТЬ, ВООБЩЕ СО МНОЙ НЕ ТАК?! ПОЧЕМУ ЭТО ПЕРВОЕ И ЕДИНСТВЕННОЕ, О ЧЁМ Я ДУМАЮ?!
Как только мой мозг сталкивается с малейшей двусмысленной ситуацией, он немедленно выстраивает самую грязную, самую невозможную и морально сомнительную цепочку событий?
Я стою в коридоре женского монастыря, у двери кабинета настоятельницы, в монашеской рясе, и думаю о том, может ли настоятельница монастыря быть проституткой?! Как я до такого докатилась?!
Я... я испорченная... Глубоко, бесповоротно испорченная. Спасибо, мама, за кроличью кровь. Спасибо, папа, за десять лет подслушивания ваших «игр» за стеной.
Как я такой стала? Я, которая когда-то мечтала просто смотреть на звёзды из окна своей золотой клетки, теперь стою и прокручиваю в голове сценарий порнографического водевиля с участием моих друзей. О боже.
Я прижала ладони к горящим щекам.
Всё, хватит. Немедленно прекратить этот мысленный разврат. Вдох. Выдох. Сконцентрируйся, Мила.
В любом случае, из-за того что я сама себя накрутила и теперь сердце колотится где-то в горле, я не могла разобрать, происходит ли что-нибудь за этой проклятой дверью или нет.
Пойду что ли... Не знаю. Куда идти дальше? В ушах стучало, а кончики ушей горели алым, как два маленьких факела. Я резко развернулась и зашагала прочь от двери. Прочь от этих мыслей. Прочь от этой извращенки и её запертого кабинета.
Я просто пришла в подвал и, не раздеваясь, повалилась на кровать лицом в подушку.
Всё. Не хочу ничего делать. Вообще. Ни готовить, ни следить за Яном, ни разбираться в кроличьих интригах. Просто сил нет. Моральных.
Я лежала и слушала, как где-то наверху, в часовне, тихо, почти шёпотом, запели псалом. Гулкое эхо отражалось от каменных сводов, и от этого пения меня начало убаюкивать. Наверное, у меня сейчас такое же выражение лица, как у той пожилой волчицы, что со слезами смотрит на распятие.
Сколько я дремала? Не очень много. Я не то чтобы до этого сильно притомилась физически. Скорее, это была моральная усталость.
Когда я проснулась и подняла голову, в окошко всё ещё било высокое послеполуденное солнце. Ян всё так же спал в своём углу, и, кажется, даже не перевернулся.
И что мне опять-таки делать? Вот правда, скукотища ведь.
Улица встретила меня такой же унылой, размеренной атмосферой. Сёстры-монашки занимались своими делами. В огороде кипела работа. Из-за стены долетали крики чаек с реки. Вот вроде бы и все заняты, а мне ничего делать не надо. Я здесь никто. Просто лишний элемент. И это, надо сказать, навевало тоску.
От нечего делать я пошла осматривать монастырь на предмет хоть чего-нибудь интересного. Может, я что-то упустила? Какой-нибудь тайный ход? Забытый артефакт? Спрятанный в кустах труп врага? Ни-че-го. Абсолютно.
Вот взять, к примеру, монастырский сад, который я уже видела. Тут растут яблони, груши, ещё какие-то деревья с мелкими зелёными плодами. Но они, конечно, ещё не созрели. Висят такие маленькие, кислые, твёрдые, как булыжники. А потому и интересного в них нет ничего. Никакой магии. Никаких секретов. Просто недозрелый фруктовый сад. Скука смертная.
Я развернулась и пошла обратно, выписывая круги по монастырскому двору. Ноги сами принесли меня к храму. Хммм...
Я замерла на пороге, глядя на высокие каменные своды. Там был рисунок Дианы. Той самой, которая, хлопая крыльями, чуть не спалила меня заживо в городе-призраке. Я так и не узнала, кто она. Может, хоть тут будет какая-то зацепка? В конце концов, больше мне заняться всё равно нечем. Хоть какая-то цель на сегодня.
Я зашла в храм. Внутри было пусто и прохладно. Я прошла по гулкому каменному полу туда, где на стене, освещённая цветными бликами от витражей, возвышалась фреска. Нашла её взглядом. Диана. Всё та же. Красные глаза, белые крылья, надменная, скучающая полуулыбка.
Я встала напротив и на всякий случай, не надеясь на чудо, но из чистой дотошности, осмотрела все фрески и таблички вокруг на предмет хоть какой-нибудь подсказки, хоть какого-то упоминания, что тут вообще забыла эта древняя птица. Может, подпись мелкая? Может, цитата из Писания, объясняющая её божественный статус?
Увы. Ничего. Просто изображение. Просто имя, выбитое внизу: «Святая Диана». И всё. Нигде в этом монастыре ни малейшего упоминания, кто она такая. Просто святая, которой молятся. Просто часть интерьера.
Я стояла и смотрела на неё, а она смотрела на меня. Две иномирные сущности. Одна в фреске, другая в монашеской рясе. Смешно. И грустно. Я развернулась и вышла из храма. От фрески ответов не добиться. Как и от всего остального в этом месте. Скукотища.
Я решительно развернулась и направилась прочь из храма. Хватит с меня пустых фресок и безмолвных святых. Если в этом монастыре и есть ответы, они должны быть в библиотеке, какой бы скудной она ни была. А если ответов нет, то, по крайней мере, там будет эта жуткая библиотекарша, и я смогу хотя бы немного развлечься, выводя её из себя своим присутствием.
Библиотека встретила меня привычным запахом пыли, старой бумаги и воска. Библиотекарша — та самая тощая кошка с немигающим взглядом, как у совы, — восседала за своей конторкой, словно статуя божества. При виде меня её бровь едва заметно дрогнула. Она явно не забыла моего прошлого визита с Марией и Якубом.
— Сестра, — начала я, стараясь говорить максимально почтительно, — мне нужна информация. О святой Диане. Что это за фигура? Почему она изображена в нашем храме?
Библиотекарша поджала губы и окинула меня взглядом, в котором читалось глубокое, вселенское разочарование. Она поправила очки и заговорила голосом, похожим на скрип несмазанной петли:
— Даже святая Диана тебе неведома? Позор. Позор всему нашему монастырю и мне, как твоей духовной наставнице, раз ты, дитя, не знаешь основных фигур Святого Писания. Чему вас только в миру учат? Танцам и блуду? Тебе совершенно необходимо посещать нашу школу, дабы выучить хоть что-то полезное для души, а не только для бренного тела. Твой разум — это поле, заросшее сорняками невежества.
Я молча проглотила эту тираду, напомнив себе, что пришла сюда за информацией, а не ради спора. Спорить с фанатиками — всё равно что пытаться научить рыбу ходить. Бесполезно и раздражает рыбу.
— Да, сестра, вы совершенно правы, я — невежественная овца, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально кротко. — Но, может быть, у вас найдётся какая-нибудь книга, которая прольёт свет на этого персонажа? Чтобы я могла начать свой долгий путь к просветлению?
Библиотекарша надменно хмыкнула, но, видимо, моя наигранная покорность её удовлетворила. Она встала со своего места, прошла к одному из стеллажей и, пробежавшись пальцами по корешкам, выудила тонкую, сильно потрёпанную книжицу в выцветшем переплёте.
Сдула с неё пыль и протянула мне с таким видом, будто дарила величайшую драгоценность короны.
— Держи. «Пророчество о конце времён». Здесь упоминается и Святая Диана, и её роль в грядущем Апокалипсисе. Изучай. И постарайся на этот раз не смеяться в моём читальном зале.
Ух! «Пророчество о конце времён»! Сразу видно — из разряда художественной литературы. Я, стараясь не выдать своего скепсиса, взяла книгу и устроилась за самым дальним столом, подальше от её всевидящего ока.
Увы, смеяться в голос над гениальными сюжетными поворотами автора явно не выйдет — я спиной чувствовала её немигающий, сверлящий взгляд.
Кхм. Я аккуратненько села, разгладила страницы ладонью и открыла книгу. Пожелтевшие от времени листы пахли пылью, воском и чем-то ещё — наверное, тленом и разочарованием всех прошлых читателей. Текст был написан витиеватым, старомодным шрифтом, с огромными буквицами в начале каждой главы, расписанными алыми и золотыми узорами. Я начала читать, и уже с первых строк поняла, что это будет эпическое полотно мракобесия высшей пробы.
«…Вот сии дни, мир погрязнет в скверне, и мертвецы восстанут из гробов своих. И сойдут ангелы с небес, дабы наказать неверных; и одна из них — Диана, с огненным мечом и в червлени, яко пламень. И повелено ей будет очистити скверну, ибо написано: «Ибо Аз Господь Бог ваш, Который свят; освящайтесь и будьте святы…».
Очистить скверну, значит. Огненным мечом. Ну-ну.
Я аж фыркнула про себя.
Знали бы вы, дорогие авторы этого опуса, что ваша «святая воительница» на самом деле представляет собой капризную, вздорную девицу с манией величия, которая, вместо того чтобы вершить справедливость, швыряется в меня заклинаниями, сжигает мою одежду и дуется по углам эфиросферы.
И одевается она отнюдь не в «червлень», а в такое, что моя покойная мать в своём дурацком костюме горничной показалась бы монахиней.
Я перевернула страницу, с трудом разбирая витиеватый шрифт.
«…И появится великая тьма из другого мира, и тьма эта да пробудит тьму в сердцах неверующих. И обратит она брата против брата, и сына против отца. И будут они биться в безумстве, не ведая пощады, доколе не падёт последний. И лишь благочестивые, те, кто чист сердцем и крепок в вере, смогут выстоять противу сего искушения…».
Ахахахахаха. Ахахахахаха. Хахахахаха. Ха. Хахахахаха.
Я зажала рот рукой, подавляя рвущийся наружу истерический хохот. Слёзы выступили на глазах.
Ну, тут даже не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что «великая тьма из другого мира» — это я и мои дурацкие боевые протоколы! «Обратит брата против брата» — да, именно это я и делала во дворце, превращая гвардейцев в берсерков!
Ахахахахаха! Не, ну автор этого фанфика реально жжёт! И когда он успел написать это эпическое полотно? Переворот-то случился всего ничего назад, а мы с Марией скитались от силы неделю! У него что, машина времени в подвале? Или прямая связь с богами?
Отсмеявшись и вытерев выступившие от хохота слёзы, я продолжила чтение. Библиотекарша, не видевшая моего лица, но слышавшая подозрительные звуки, прокашлялась где-то за стеллажами.
Я прикусила язык.
«…И да столкнётся великая тьма и ангелы небесные в битве последней, ибо так было предречено. И коль число благочестивых будет недостаточно, тьма победит, и мир сей будет поглощён тёмным чистилищем, из коего нет возврата…».
Так-с, можно книгу уже закрывать, дальше, судя по оглавлению, пошёл полный бред про то, как «праведники вознесутся» и про «реки из огня и серы». Но, в целом, было довольно интересно.
Если совсем строго придраться к этому бреду сивой кобылы, то вырисовываются две очень занятные вещи.
Первое: Диана, судя по тексту, не единственный ангел. Вообще-то, в отрывке про «ангелов» сказано во множественном числе. Значит, есть и другие такие же, как она. С крыльями, магией и комплексом бога.
Второе: меня называют «тьмой из другого мира». Из другого! Не из этого. А это значит, что либо автор книги был пьян в стельку, либо... я действительно каким-то образом связана с тем городом-призраком, с эфиросферой и с местом, откуда родом Иван. Я не просто грязнокровка с дурацкой полоской на хвосте, которая случайно активировала запретное заклинание? Я — какая-то межмировая аномалия?
Хах, а в конце там что-то про «финальный замес» должно быть. Я пролистнула ещё пару страниц. Ну да, вот тут написано, как «тьма будет повержена» и «святая Диана низвергнет её во мрак». Ага, конечно.
И как она собирается меня побеждать? Я умирала уже столько раз, что сама сбилась со счёта. Меня протыкали мечом, сажали на кол, расстреливали из винтовок, ломали шею, давили падающими балками — и ничего. Я возвращаюсь.
А в эфиросфере, в этом её мире стеклянных башен и теней, я и вовсе абсолютно неуязвима. Я могу стоять под её огненными шарами и зевать от скуки, пока она не выдохнется. И как она, по мнению автора, собирается «низвергнуть меня во мрак»? Стыдом, от того что её магия меня разденет? Смешно. Просто смешно...
Но с другой стороны, Диана тоже такая же. Она тоже из этого "другого мира". И если это "пророчество" хоть на каплю правдиво, то эти двое, как и я, гости в этом мире.
Я захлопнула книгу и откинулась на спинку стула, чувствуя спиной всё тот же сверлящий взгляд библиотекарши.
Итак, что мы имеем? Я — «тьма». Диана — «ангел». Есть и другие «ангелы». Возможно, это те самые «люди без хвостов» из древних легенд. Иван — один из них. И где-то там, за пределами этого мира, есть что-то что объяснит моё происхождение.
И если я хочу узнать правду, мне рано или поздно придётся столкнуться с ними со всеми. Забавно. Очень забавно.
Я аккуратно закрыла книгу, встала и, гордо проигнорировав недовольное цоканье языком со стороны библиотекарши, направилась к выходу. С меня хватит пророчеств на сегодня. Пора возвращаться к реальности. К кастрюлям, картошке и моим вечно голодным львам.