Доплыла обратно до монастыря с огромным трудом.

Нет, серьёзно. Я думала, что ад — это шахта. Или кол. Или боевые протоколы в невинных. Ничего подобного. Ад — это когда ты, мелкая одиннадцатилетняя грязнокровка с мышцами, закалёнными вагонетками, но без грамма магического усиления, пытаешься грести против течения в старой рассохшейся лодке, а на дне этой лодки храпит пьяный в стельку волк.

Он дрых, сволочь, с блаженной улыбкой на наглой морде, пока я спину срывала. «Тактическая необходимость», говорил он. «Прикрытие», говорил он. Конечно! Прикрытие для моего желания утопить его прямо здесь, на середине реки. Жаль только, что рыбу стошнит от такой дряни.

— Казик. Казик! — я потыкала его веслом в бок. Ноль реакции. Храп лишь усилился, перейдя в какой-то утробный, свистящий регистр.

Берег уже виднелся, монастырские стены мрачно серели в сумерках, а эта бестолочь всё не просыпалась. Я трясла его за плечо, шипела в ухо, даже пыталась нащупать точку за ухом. Бесполезно. Он только отмахивался и что-то бормотал про краплёную колоду и карточный долг.

Терпение лопнуло, как перегретый паровой клапан. Я схватила его за шкирку и, собрав остатки сил, окунула головой в ледяную воду за борт.

На секунду. Просто чтобы мозги прочистить.

Эффект превзошёл ожидания. Он дёрнулся, открыл глаза, попытался что-то заорать, но вместо этого хлебнул воды, закашлялся, взмахнул руками, поскользнулся на мокром борту и, как мешок с картошкой, вывалился в реку. Вместе с веслом.

О господи. Лодка угрожающе накренилась, я едва не последовала за ним, пытаясь удержать равновесие. К счастью, было уже мелко — вода едва доходила ему до пояса. Он стоял, мокрый и злой, как тысяча демонов, и смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Ты! Мелкая... — прохрипел он.

— О, проснулся, — невинно заметила я. — А я уж думала, ты решил переквалифицироваться в сома.

Он выругался грязно, длинно и очень изобретательно. Видимо, протрезвел. Я лишь хмыкнула и втащила его обратно в лодку. Причалили мы в полном молчании. Он шёл, хлюпая сапогами и оставляя за собой мокрый след, и всё ещё что-то бубнил себе под нос.

Я не слушала его. У меня от этого приключения болели руки.

В подвал я ввалилась грязная, мокрая, уставшая и морально опустошённая. А Казик сразу рухнул на свою лежанку, даже не раздеваясь, и через минуту уже снова храпел.

Встретили меня, мягко говоря, неласково. Мария стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и сверлила меня взглядом, способным расплавить сталь. Якуб нервно топтался за её спиной, и вид у него был такой, будто он мысленно уже ставил свечку за упокой моей души. Его уши были плотно прижаты к голове — верный признак крайней степени волнения.

— И где ты была?! — голос Марии звенел от едва сдерживаемой ярости. — Мы обыскали весь монастырь! Весь, Мила! Ты даже не предупредила! Ты исчезла на полдня! Мы думали, тебя похитили! Или убили! Опять! Ты хоть понимаешь, что мы чувствовали?!

Она кричала на меня. Якуб вторил ей, сбивчиво и взволнованно, рассказывая, как они хотели бежать к сёстрам-медведицам за подмогой, как Мария уже собиралась в одиночку идти в деревню выяснять отношения.

Я стояла и смотрела на них. На её полыхающие гневом, но такие испуганные глаза. На его дрожащие пальцы и прижатые уши.

Хах. А знаете что? Это было действительно приятно. Они беспокоились за меня. По-настоящему. Так, что готовы были броситься за мной в огонь и в воду. Только попробуйте сказать мне, что это не любовь.

Я их, конечно, понимаю. Я бы на их месте тоже была в ярости. Но внутри, где-то очень глубоко, в том месте, которое раньше саднило от одиночества, разливалось предательское, тёплое удовлетворение. Я кашлянула, подавляя неуместную улыбку.

— Я гуляла, — сказала я, пытаясь отряхнуть грязь с рясы.

— Гуляла?! — взвилась Мария. — Полдня?! Без предупреждения?! С этим пьяным олухом?!

— Ну, во-первых, я тоже на него зла, — я кивнула в сторону лежанки, где уснул мокрый Казик. — Во-вторых, я не обязана отчитываться. Я вам что, маленькая?

— Да! — хором ответили они. Я аж опешила. Сговорились, не иначе.

В общем, выговор я получила знатный. Настолько, что даже почувствовала мимолётный укол совести. Мимолётный. Очень короткий. Но, даже отругав меня до последней косточки, они всё равно остались очень недовольны.

— И мы голодные, — добавил Якуб, и его голос прозвучал как-то очень обиженно. — Мы ждали тебя с обедом. А тебя не было…

Мария кивнула. У них был такой вид, будто отсутствие обеда было куда более серьёзным преступлением, чем моё внезапное исчезновение. Впрочем, это было вполне в их духе.

Я вздохнула. Спорить бесполезно. Да и, пожалуй, им действительно нужно было есть.

Я пошла к плите, с тоской глядя на гору немытой картошки. И как только я повернулась к плите, мои личные два льва-альбиноса немедленно увязались за мной хвостиком. В буквальном смысле. Они стояли за спиной и заглядывали через плечо, пока я листала поваренную книгу.

Жаркое. Звучало не очень сложно. Мясо, картошка, морковь, лук, специи. Что может пойти не так?

Наивная. Очень наивная. Мы все втроём не умели готовить. Вообще.

Это был балет трёх неумех.

Якуб, которого я поставила чистить картошку, делал это с такой скоростью и тщательностью, будто препарировал часовой механизм. Он срезал кожуру миллиметр за миллиметром, и на одну картофелину у него уходило минут пять.

Мария, которой доверили резать мясо, делала это с грацией и силой, достойной потомственной львицы, но куски получались такими, что ими можно было убить. Она крошила кости одним движением ножа, и мелкие осколки разлетались по всей столешнице.

Я же пыталась координировать этот хаос, сверяясь с книгой, и с ужасом понимала, что мы кладём всё в холодную воду, а не в кипящую. Впрочем, какая разница? Мы просто закинули всё в кастрюлю, залили водой, щедро сыпанули специй и поставили на огонь. Три покрошено, четыре так брошено… Кхм.

Булькало оно знатно. Пахло... съедобно. Даже аппетитно, я бы сказала. Когда мы наконец сели за стол и отважились попробовать своё творение, я приготовилась к худшему. Но вышло... сносно. Не идеально, конечно.

Мясо было жёстким (Мария перестаралась), картошка местами разварилась в пюре (Якуб слишком долго её чистил, и она успела размокнуть), а бульон был слишком жирным (моя вина, надо было снимать пенку). Но есть было можно. И, кажется, даже вкусно.

— Ну, — сказала я, пробуя ложку, — мы хотя бы никого не отравили.

Мария с Якубом переглянулись и улыбнулись. Они были довольны. И я, Творец свидетель, тоже.

Ян, кстати, спал. Всё это время, пока мы гремели кастрюлями, ругались из-за пропорций и чуть не устроили пожар, он даже не пошевелился. Лежал на своей койке, закутавшись в одеяло, и спал как убитый. По-видимому, Леона его не щадила. Ударный труд на благо прекрасной дамы. Дрова там, вода, грядки, курятник...

Я даже на мгновение посочувствовала этому идиоту. На одно короткое мгновение. А потом вспомнила, как он на меня обиделся и сказал, что я ничего не понимаю. Ну и поделом ему. Пусть спит. Завтра я ему, так и быть, оставлю холодной картошки. Исключительно из сестринского милосердия.

После ужина мы, как обычно, отправились в баню. Я шла и мысленно готовилась к очередной порции Марииных извращённых шуточек. Ну, в духе «хи-хи, Мила, а давай я тебе спинку потру, а ты мне за это расскажешь, о чём вы с Якубом шептались на кухне». Или того хуже — опять нащупает ту проклятую точку за ухом, после которой я превращаюсь в беспомощную, мурлыкающую тряпку, а она будет стоять и ржать.

Я уже смирилась. Привыкла. Закалилась. Но нет. Всё пошло не по плану.

Мария была какая-то… другая. Хмурая, что ли. Сосредоточенная. Она молча намылила мочалку и принялась тереть мне спину с таким усердием, будто пыталась отдраить вековую угольную пыль, въевшуюся в поры. Я аж напряглась. Слишком тихо. Слишком старательно. Обычно за этим следует какой-нибудь подвох.

Волосы она промывала с особой, задумчивой тщательностью, перебирая пряди и массируя кожу головы. От её прикосновений по телу разливалось тепло, и я почти расслабилась, даже прикрыла глаза. И тут она спросила:

— Мила. У тебя есть что-то, чего тебе хочется? Какая-нибудь мечта?

Я аж опешила. Открыла глаза и уставилась на неё.

Что? Мечта? Я? Она вообще о чём?

Я сидела, как громом поражённая, и пыталась переварить вопрос. Мечта. Это слово звучало так же чуждо и нелепо, как «отпуск» для шахтёрской лошади или «пенсия» для грязнокровки.

Я… я никогда не думала о таком. Серьёзно.

Когда мне было десять, я рьяно мечтала вырваться из золотой клетки родительского дома. Смотрела в окно, слушала смех детей за забором и грезила о свободе. А потом меня ждала шахта. Кнут. Тухлая рыба. Холод. Бандит в чулане. За все эти бесконечные, кровавые месяцы моя единственная мечта стала до смешного простой: выжить. Просто выжить. Доползти до конца смены. Дожить до утра. Не сдохнуть.

А потом, когда я выбралась, все мои желания съёжились до одной-единственной, отчаянной молитвы: чтобы меня не бросили. Чтобы Мария не погибла. Чтобы Якуб не исчез. Чтобы эта случайная, невозможная, с трудом собранная по кускам семья не рассыпалась в прах.

— Я… — голос прозвучал хрипло, и я прочистила горло. — Я хочу быть рядом с тобой, Мария… И рядом с Якубом. Чтобы вы никогда меня не бросили. Никогда. Это… считается?

Я сказала это, чувствуя себя полной дурой. Прозвучало жалко. По-детски. Как будто я опять та маленькая кошкодевочка, которая сидит у окна и смотрит, как играют другие дети, мечтая, чтобы её просто позвали в игру. Мария на мгновение замерла. А потом я услышала, как она тихонько, по-доброму хмыкнула.

— Нет, глупая! Хи-хи! — она легонько щёлкнула меня по носу. — Это у тебя уже есть. Этого у тебя никто и никогда не отнимет. Это не мечта, это реальность. Так, всё. Указом принцессы, — она ткнула пальцем мне в грудь, — тебе даётся задани

е: придумай себе настоящую мечту. Любую. Самую глупую. Самую дорогую. Самую несбыточную. А мы с Якубом обязательно её исполним. Клянусь. Поняла?

У меня нет слов. Правда, нет.

Я просто сидела в горячей воде, уставившись в одну точку на кафельной стене, и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, горячее и совершенно незнакомое. Мне хотелось одновременно заплакать, засмеяться и ляпнуть что-нибудь циничное, чтобы разрядить обстановку. Но я не могла. Ни одной шутки про крольчих, ни одного едкого комментария. Только пустота в голове и это странное, щемящее чувство.

Мечта. У меня должна быть мечта. Не цель, не план выживания, не тактическая задача. Мечта. О господи, что я вообще должна с этим делать?

Я всё это время сидела и смотрела в одну точку. Мария тем временем закончила моё купание. Я даже не заметила, как она вытерла меня полотенцем, натянула чистую ночную рубашку и расчесала волосы.

Очнулась я только тогда, когда поняла, что уже лежу в кровати. Меня опять зажали. Слева — Мария прижалась всем телом и закинула на меня ногу. Справа — Якуб обнимал нас обеих своей длинной рукой. Две пары ушей, две пары хвостов, и я — между ними, как начинка в пироге.

Я лежала, смотрела в тёмный потолок и думала.

Мечта. Что же я могла бы захотеть? Чего-то, чего у меня никогда не было? Увидеть море? Научиться летать? Отомстить всем, кто сделал мне больно?

Нет, месть — это не мечта, это работа, причём грязная. Что-то для себя?

Я нахмурилась. В голову лезла какая-то невероятная, детская, совершенно идиотская мысль.

Я представила себе маленький домик где-нибудь в глуши. Сад. Огород, который я, так и быть, соглашусь поливать. Марию, которая больше никогда не будет плакать. Якуба, который счастливо копается в своих механизмах в сарае. И я… я пеку им пирог. Глупый, кривой пирог с яблоками, который мы потом едим втроём на веранде, запивая чаем с мятой.

И тишина. Никакой стрельбы. Никаких погонь. Никакого страха.

Я чуть не фыркнула в голос.

Ну и бред. Прямо сцена из дешёвого любовного романа для провинциальных домохозяек. Я — домашний тиран в фартуке. Но, Творец свидетель, я бы многое отдала, чтобы это стало правдой.

Я прижалась щекой к плечу Марии и закрыла глаза.

Ладно. Я подумаю над этим. Завтра. Или послезавтра. Время у нас, кажется, теперь есть.

Утро началось, как и положено в этой богом забытой дыре, с крайне пунктуального выступления местного диджея-звонаря.

БАМ. БАМ. БАМ.

Он словно чувствовал, когда я начинаю видеть самый сладкий сон, и обрушивал на мою бедную голову всю мощь монастырской звонницы.

Под эту лёгкую энергичную мелодию, разрывавшую барабанные перепонки и отдающую ударами кувалды прямо в череп, я потянулась, проклиная про себя того архитектора, который спроектировал подвал ровно под колокольней. Зарядка. Приседания, наклоны, махи руками. Тело ломило после вчерашней гребли, но дисциплина есть дисциплина.

Растолкала Марию и Якуба — буквально выковыряла их из-под одеяла, пока они, по своему обыкновению, пытались зарыться поглубже. Приготовила кашу на скорую руку, благо рецепт уже отскакивал от зубов. Они съели почти на ходу, давясь и обжигаясь, и умчались на тренировку к сёстрам-медведицам.

Так, и что мне делать дальше? Снова в деревню с Казиком?

Я покосилась на его лежанку. Он храпел, перегаром от него разило даже через весь подвал.

Нет уж, извольте. Я не собираюсь снова надрывать спину, пока эта пьяная туша будет пускать слюни на дно лодки. И вообще, грести назад — это какое-то извращённое кармическое наказание за все мои грехи. Я, конечно, совершила много, но не настолько же.

Скукотища.

Я прошлась по подвалу, поправила одеяло, машинально собрала грязные тарелки.

О, Ян проснулся. Сидит на своей кровати, трёт глаза и смотрит в одну точку с блаженно-глупой улыбкой, растянутой до ушей. Настроение у него… такое же тупорыло-влюблённое, как и вчера. И позавчера. И, Творец свидетель, всю последнюю неделю. На шее, кстати, красовался свежий синяк — не то от усердной колки дров, не то от чего похуже.

— Доброе утро, — протянул он мечтательно, даже не глядя на меня.

— Для тебя, может, и доброе. Для меня — очередной день в тюрьме. Как там твоя Леона? Новый курятник попросила построить? Или баню?

Он нахмурился. Мой сарказм, как всегда, разбился о его непробиваемую влюблённость.

— Ты зря на неё так. Она очень ранимая. И она меня ценит. Вчера она сказала, что без меня её жизнь была бы пустой и бессмысленной.

— Ну ещё бы, — пробормотала я себе под нос, — ты же ей бесплатный трудовой лагерь обеспечил.

Полагаю, беседовать с ним бесполезно? Я уже пробовала. Он только огрызается и бежит жаловаться своей драгоценной манипуляторше.

Но, может, если нельзя изменить его чувства, можно изменить сами условия игры? Хм, а если пойти от обратного? Не разлучать их, а наоборот — «переделать» эти дурацкие, платонические, рабские отношения во что-то более… телесное? Чтобы эта, как её, Леона, по крайней мере, отплатила этому идиоту за его непосильный труд? Ну чтобы он, вкалывая на грядках, хотя бы знал, что вечером его ждёт не только «спасибо, Ян, ты такой удобный», но и что-то более осязаемое. Плотское. Взаимовыгодное.

Хах. Вот я и попалась на грешных мыслях. Стою тут, в монашеской рясе, с фартуком в цветочек, и планирую, как бы подтолкнуть двух зверолюдей к соитию. Позорю святую обитель.

Но, если разобраться, всё не так уж плохо. Нарушать монастырские правила целомудрия буду не я, а они. Я лишь скромный катализатор. Тактический советник. Всего лишь помогу осуществить древнюю, как мир, религиозную догму. Кто-то из святых, кажется, говорил: «Плодитесь и размножайтесь». Не помню, кто именно, но звучало вполне богоугодно.

Да и Яну, глядишь, перестанет быть так обидно вкалывать за «спасибо». Может, даже улыбаться начнёт по-настоящему, а не этой своей голодной, мечтательной ухмылкой.

Так, стоп. Чтобы осуществить этот гениальный план, мне для начала нужно понять, что вообще происходит между ними. А для этого нужны доказательства. И поэтому, да простят меня сёстры-медведицы, я собираюсь проследить за Яном.

Да, да, я знаю, что это нехорошо. Но я маленькая, мне можно. Я как бы лидер. Наблюдаю за подопечными. Высматриваю грехи, чтобы потом… ну, не знаю, помолиться за них, что ли?

В конце концов, я просто собираю информацию. Исключительно в исследовательских целях. И если эта информация случайно поможет моему бестолковому волку получить хоть немного личного счастья — кто я такая, чтобы мешать божественному замыслу?

Слежка подтвердила мои худшие опасения. Сразу после завтрака Леона, эта пушистая эксплуататорша с ангельским личиком, просто скинула на Яна вообще всё, что, судя по всему, было предназначено для неё.

Сначала они пошли в кроличий корпус. Он выносил оттуда мусор, переставлял какие-то ящики, что-то прибивал. Я тихо сидела на крыше низкого сарая и наблюдала. Очень удобная позиция. Монашеская ряса сливалась с серым камнем, а капюшон скрывал мои предательские уши, которые вечно стоят торчком от любопытства.

После того как герой-любовник убрал весь кроличий корпус, Леона потащила его полоть грядки. Я, кстати, очень удобно пристроилась на крыше уже другого здания, откуда парочку было видно как на ладони.

Не сказать, что я слышала, о чём они говорят, но мне и не нужно. Картина маслом: Ян, согнувшись в три погибели, выдирает сорняки, с его носа капает пот, а Леона сидит рядом на перевёрнутом ведёрке и щебечет, размахивая руками. Иногда она снисходительно трепала его по голове. От её прикосновений он аж светился, бедолага. Но чаще, когда он пытался шутить, она его била. Не больно, но обидно. Кулачком по плечу, ладошкой по спине. Он говорил что-то весёлое, она хмурилась и отвешивала ему подзатыльник.

Интересно, если поставить рядом Марию и Яна — кто кого переплюнет в пошлых шутках? Мария — прирождённый мастер сальных намёков, но и Ян, судя по всему, не лыком шит. Борьба была бы равна. Хотя нет, Мария бы просто начала массировать Яну уши, и её оппонент был бы деморализован.

Их работа на улице затянулась. Леона подкинула Яну ещё и работу в саду, заставив его ремонтировать какой-то хлипкий деревянный заборчик. Я уже начала засыпать, разморённая полуденным солнцем, и всерьёз подумала: а не раздеться ли мне и не позагорать прямо здесь, на крыше, пока я за ними наблюдаю? В конце концов, я всё равно в мужском монашеском облачении — никто не увидит. Но тут же одёрнула себя. Нет.

Если вдруг меня кто-то заметит здесь… А если ещё и голой… Позор на весь монастырь. Меня и так уже считают странной грязнокровкой, живущей в подвале. Не хватало ещё, чтобы обо мне поползли слухи как о нудистке-извращенке, подглядывающей за парочками.

К обеду я тихо сползла с крыши и отправилась в подвал готовить суп. Снова картошка, снова морковь. Вообще-то, за те два часа, что я отсутствовала, между ними вполне могло произойти что-то… Я даже размечталась: вот они, уставшие, жаркий полдень, на сеновале…

Но, будем реалистами. Когда я вернулась, Ян всё ещё работал в саду, на этот раз ремонтировал какую-то калитку. Леона сидела рядом и читала ему вслух житие святой, которое, судя по её монотонному голосу, было ужасно скучным.

Ближе к вечеру трудовой раб был отправлен на кухню вместе с Леоной. Я, аккуратненько подглядывая за ними через маленькое окошко, молилась, чтобы хоть там, у плиты, возникла какая-нибудь романтика. Ну, как в дурных романах: она учит его месить тесто, их пальцы соприкасаются, дыхание сбивается…

Увы. Никакие мои фантазии про «у плиты» реализованы не были. Реальность оказалась прозаичнее: Леона сидела за столом и командовала, а Ян чистил гору картошки. Целую гору. Для всей общины.

Тц, если он такой искусный чистильщик, мог бы и мне хотя бы разок помочь. Но нет, весь его альтруизм уходил исключительно на эту белку.

Вечером они отправились на пристань ловить рыбу. Вот тут я была крайне внимательна. Двое, закат, тишина, никого нет в округе… [Мои способности к маскировке безупречны и имеют ∞-й уровень — я сидела в старой бочке у причала, абсолютно никем не замеченная.]

Нет, между ними ничего так и не произошло. Даже какого-нибудь поцелуя. Никаких случайных прикосновений. Леона говорила, он кивал. Она о чём-то попросила, он тотчас поймал рыбу и послушно отнёс улов туда, куда она велела, — чтобы Леона не напрягалась таскать вёдра.

Перед сном Яну была поставлена последняя на сегодня задача — вычистить весь навоз в местном коровнике. Я не стала уже следить за этим. Во-первых, от вони даже Леона ушла, а сидеть в этом амбре рядом с дурковатым волком она явно не планировала. Во-вторых, меня саму чуть не вывернуло от одного запаха, пока я шла мимо. Я развернулась и отправилась готовить ужин.

Весь вечер я молча помешивала кастрюлю и думала об этом идиоте.

Как ему помочь? Тут даже мне, с моим опытом выживания и чтения зверолюдей, не нужно быть гением, чтобы понять, как Леона к нему относится. Как к удобной, безотказной, слепо обожающей её рабочей силе. А он… он же ничего не видит. Для него каждое её слово — божественное откровение, каждый тумак — знак внимания.

«Ян» — это, видимо, диагноз. Не лечится. И самое паршивое — я ничего не могу с этим сделать. Только смотреть, как его используют.

После ужина Мария и Якуб, не сговариваясь, поднялись и, прихватив полотенца, отправились в баню — смывать с себя пот и усталость после изнурительной тренировки. Якуб ещё и прихрамывал — видимо, сёстры-медведицы сегодня гоняли их особенно жёстко. Мария же, напротив, выглядела на удивление бодрой и даже, я бы сказала, воодушевлённой.

Ян, судя по полному отсутствию каких-либо звуков из коровника, всё ещё героически сражался с навозом. Я представила эту картину: он, с вилами наперевес, в полумраке, и вокруг — ни души, только коровы сочувственно мычат.

Моя миссия «помоги идиоту» зашла в окончательный, беспросветный тупик. Слежка вызывала только тоску и желание придушить обоих.

Оставалось последнее — смириться. Признать провал миссии. Забить.

Да, я просто улеглась на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. И никто мне ничего за это не сделает. Когда хочу, тогда и сплю. Я сама себе хозяйка.

Звонарь, естественно, решил, что «нет». Противиться его экспертному мнению я, разумеется, не могла.

БАМ. БАМ. БАМ.

Проклятый колокол ввинтился в мой сон, как штопор в пробку. Я села на кровати, сжимая кулаки.

Очередное утро. Умывание, зарядка, и — каша на молоке. В этот раз, хвала всем богам, вышло действительно хорошо. В меру сладкая, без комков, молоко не убежало.

Хпмф, ну разумеется. Я же умею учиться на своих ошибках. Я, в конце концов, не какой-нибудь… ну, не безнадёжна, в общем.

Когда я поставила тарелки на стол, Мария и Якуб, ещё сонные, но уже предвкушающие завтрак, попробовали по ложке и буквально расцвели. Мария зажмурилась от удовольствия, а Якуб смотрел на меня с таким выражением, будто я не кашу сварила, а как минимум спасла мир.

Я сразу напряглась. Слишком уж они были благодарны. А когда эти двое начинают проявлять благодарность, это обычно заканчивается для меня чем-то унизительным. Так и вышло.

— Мила, это просто божественно! — выдохнула Мария, и, прежде чем я успела отодвинуться, вскочила со стула и сгребла меня в объятия. Крепкие, львиные объятия, от которых у меня чуть рёбра не хрустнули. Я дёрнулась, но она держала мёртвой хваткой.

— Да, Мила, — подхватил Якуб, и, подойдя с другой стороны, быстро и почти невесомо поцеловал меня в лоб. — Ты настоящее сокровище. Правда. Кормишь нас, заботишься о нас… Мы тебя очень любим.

Я застыла, как соляной столп. В голове замкнуло все нейронные цепи.

Что? Что они делают?! Это же просто каша! Обычная гречневая каша на молоке, которую любой дурак сварит, если у него есть поваренная книга и немного терпения! За что меня обнимать? За что целовать в лоб?!

Я открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «отстаньте, идиоты, я вам не плюшевая игрушка», но из горла вырвался только какой-то сдавленный, нечленораздельный звук. Мой хвост предательски задрожал, а уши, я уверена, запылали алым, как два маленьких пожара.

И как мне на это реагировать?! Привыкай, Мила. Привыкай к тому, что тебя любят. Это, кажется, теперь навсегда.

От неловкой сцены меня спас Казик. Он, шатаясь, поднялся со своей лежанки и, на ходу застёгивая сюртук, попытался прошмыгнуть к двери. Вид у него был, прямо скажем, не для парадного выхода: помятый, с синяком под глазом, но уже с неизменной сигарой за ухом.

Его план был очевиден: тихо слинять в деревню, пока никто не заметил. Не вышло. Мария, даже не оборачиваясь, выпростала руку из наших объятий, схватила его за шкирку, как котёнка, и остановила на полпути.

— Куда это ты собрался? — её голос был сладок, как патока, но Казик побледнел. Он слишком хорошо знал этот тон.

— Э-э-э… У меня дела. Срочные. В деревне. Разведка. Инструкции. Виктория…

— Тренировка. У тебя. С нами, — отчеканила Мария, отрезая путь к отступлению. — Ты совсем форму потерял. Стыдно перед Гильдией. Будешь бегать с нами, пока не начнёшь попадать в мишень хотя бы через раз.

— Но я же не боец! Я сыщик! Мой профиль — интеллектуальный труд! — взвыл Казик, оглядываясь на меня в поисках поддержки. Я демонстративно уткнулась в свою тарелку с кашей.

Нет уж. Сам виноват. Нечего было вчера надираться до состояния сома.

— Интеллектуальный труд? — Мария приподняла бровь. — Вот и пошевелишь интеллектом над тактикой боя. Вперёд, гений.

Она буквально выволокла его за дверь. Якуб, виновато улыбнувшись, подхватил свои вещи и поспешил за ними. Из улицы ещё доносились возмущённые вопли Казика и ледяные, полные мрачного удовлетворения команды Марии.

Бедняжечка. Почти сочувствую.

Но мне-то что делать дальше? Я осталась одна в опустевшем подвале. Тарелки вымыты, кастрюля начищена. Следить за Яном? Это бесполезно и бессмысленно. Романтики между ними нет и не будет. Это даже не дружеские отношения. Это классическая модель «хозяин и раб», причём раб слишком туп, чтобы осознать своё положение. Его не переделать. Её не исправить. Моя великая миссия с треском провалилась.

Ну и ладно. Я пожала плечами.

С другой стороны… Этим ведь можно и воспользоваться, верно? Если уж эта белка так нагло использует безотказного волка, не пора ли вмешаться кому-то сверху? Скажем, настоятельнице.

А кто я такая? Подопечная Виктории. Моя просьба — это, по сути, просьба самой теневой хозяйки этого убежища, по крайней мере, судя по тому, как на меня реагируют окружающие. Никто не посмеет отказать. Даже этот невыносимый звонарь, наверное, не посмел бы. Если уж я бессильна действовать напрямую, я надавлю авторитетом.

Хватит. Я больше не могу смотреть на эти страдальчески-влюблённые глаза Яна, пока он вкалывает за «спасибо».

С этими мыслями я решительно поправила свою рясу, одёрнула рукава и направилась к выходу из подвала. Посмотрим, как запоёт эта Леона, когда её личную трудовую армию попытаются мобилизовать в другое место. Или когда ей намекнут, что платить за услуги нужно хоть чем-то, кроме пустых «спасибо».

Я не злая. Я просто справедливая. И немного мстительная. В конце концов, кто-то же должен научить эту пушистую эксплуататоршу хорошим манерам. А я, как истинная монахиня, просто обязана наставить заблудшую душу на путь истинный. С кнутом и пряником. В основном, с кнутом.

Прежде чем соваться в логово к самой главной монашке, я решила проявить тактическую мудрость и разузнать о ней хоть что-то. Мало ли, какой у неё характер. Вдруг она прямо с порога начнёт читать проповедь о грехе и воздержании, а я не смогу удержаться от едкого комментария?

Я подошла к двум сёстрам, сидевшим в тени старой яблони за штопкой ряс. Одна — пожилая волчица с грубыми, но добрыми руками, вторая — та самая молодая крольчиха, которую я видела в храме, истово молящейся со сжимающимися бёдрами.

У неё, кстати, эти самые бёдра и сейчас слегка подрагивали, пока она работала иголкой.

— Сёстры, благословите, — начала я, стараясь звучать как можно более благочестиво. — Я тут новенькая, пытаюсь освоиться. Не расскажете ли мне о нашей уважаемой настоятельнице? Какая она?

Волчица и крольчиха переглянулись. Крольчиха хихикнула в кулак, а волчица отложила рясу.

— Настоятельница-то? — пожилая волчица выпрямилась и отряхнула руки от земли. — Она строгая, но справедливая. Совсем ещё молодая, а уже такую обитель в руках держит. Ей бы гулять да о женихах мечтать, а она тут, с нами, грешными…

— Молодая? — я приподняла бровь. — Насколько молодая?

— Да лет двадцать пять всего, не больше, — подхватила крольчиха. — Сама-то она из местных. Говорят, её матушка здесь же, в этих стенах, её и родила. А потом бросила и сбежала.

Из местных? Бросила дочь и сбежала?

— А кто её матушка? — спросила я как можно небрежнее, хотя сердце уже забилось быстрее.

— Она дочь госпожи Виктории, — буднично добавила крольчиха, даже не подняв глаз.

— ЧЬЯ ДОЧЬ?! — я аж поперхнулась воздухом и закашлялась. Виктория. Глава Гильдии Воров. Жуткая баба с красными глазами, способная задушить взглядом. И она… мать? И её дочь — настоятельница этого монастыря?!

— А вы не знали? — волчица посмотрела на меня с лёгким удивлением. — Ну да, вы же недавно тут. Да, Виктория — её мать. Правда, сама Виктория в монастыре не живёт, у неё дела в столице. Но дочь свою она любит. Часто пишет, подарки присылает.

Я открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но поперхнулась воздухом во второй раз.

— Стойте. Виктория — крольчиха?! — я рассмеялась, представив её, грозную главу Гильдии, с этими милыми мягкими ушами. — Сёстры, вы меня не обманете. Я её видела. Своими глазами. Каштановые волосы, лисьи уши, прижатые к голове, каштановый хвост. Она же вылитая лиса.

— Ах, это… — крольчиха отложила работу и хитро улыбнулась. — Смотрите.

Она встала, подошла к старому, покрытому рябью стеклу, в котором можно было разглядеть своё смутное отражение, и ловким движением пальцев прижала свои длинные, мягкие кроличьи уши плотно к голове, спрятав основание под прядями волос.

Эффект был поразительный. Только что передо мной стояла обычная крольчиха, а теперь из отражения на меня смотрела обладательница острых, почти лисьих ушей. Ну, только прижатых к голове.

— Вот так мы и делаем, — пояснила волчица. — Многие крольчихи, особенно чистокровные, скрываются. Притворяются лисами или волками. С лисьими ушами проще — у них тоже мех, и они треугольные, хотя настоящие-то у лис стоят торчком. Но если прижать, разница почти незаметна. Некоторые даже уши подрезают, чтобы форма была правильной. А хвост… — она махнула рукой. — Наш-то кроличий хвостик маленький, пушистый, его легко спрятать. Просто надевают фальшивый, лисий, поверх своего. Или привязывают. Никто и не догадается.

Я молча смотрела на крольчиху, которая, поиграв бровями, вернула уши в естественное положение. Вот так откровение. У меня в голове буквально щёлкали шестерёнки, перестраивая всю картину мира. Виктория — крольчиха. Как и я. Точнее, как моя мать. Она стыдится этого. И прячется. Как и многие другие.

— И как мне тогда вас различать? — спросила я, пытаясь уложить в голове этот новый пласт знаний. — Если уши можно прижать и подрезать, а хвост — просто привязать фальшивый? Наверное, только по движущемуся хвосту? Лисы своими длинными хвостами постоянно вертят, а привязанный не сможет так же естественно изгибаться. Хотя, наверняка и тут есть какой-то секрет.

— Есть, наверное, — уклончиво ответила волчица. — Но нам, простым монашкам, эти секреты не рассказывают. Да и зачем? Быть кроликом — позор.

— Позор, — эхом подтвердила крольчиха, и в её голосе прозвучала такая усталая, застарелая горечь, что у меня внутри что-то сжалось.

— Сколько же тогда на самом деле кроликов в этом мире? — пробормотала я себе под нос. — Или лисов? Ведь, реально, просто кроликов я почти не встречала. Только здесь, в монастыре.

— В том-то и дело, — вздохнула волчица. — Многие из тех, кого вы встречали и считали лисами, на самом деле — крольчихи. Просто умело прячутся. Всю жизнь. Чтобы выжить.

— И Виктория… — медленно начала я.

— О, про неё отдельная история, — оживилась крольчиха, и её глаза загорелись. — Она ведь из наших. Из этого самого монастыря. Была одной из «заключённых», как мы это называем. Жила здесь, молилась, пыталась смирить свою природу. А потом… нагуляла себе дочь. Прямо здесь. Бросила малышку в приюте, а сама умчалась в закат. Говорят, пробилась наверх и стала одной из глав Гильдии Воров.

Ну да, крольчиха. Гильдия Воров. Учитывая, как Виктория держалась рядом с Королевой, чуть ли не в обнимку с ней, все эти сплетни про их «особую связь»… Способ вполне очевиден. Постель. Должность. Влияние.

А значит что? С вероятностью девяносто девять процентов, настоятельница монастыря должна лютой ненавистью ненавидеть свою драгоценную матушку. За то, что бросила. За то, что оставила гнить в этой золотой клетке, пока сама делала карьеру.

— Она её ненавидит? — спросила я в лоб.

— Настоятельница-то? — крольчиха покачала головой. — Да нет, говорят, любит. Мать ей часто письма пишет, деньги шлёт. Она на эти деньги монастырь и отстроила.

Я отошла от них и задумалась. Присела на каменную ограду сада.

Хм, а почему ей «любить» свою мать, которая просто заперла её на всю жизнь в приюте? Хотя… наверное, я знаю ответ.

Виктория на сто процентов приложила руку к тому, чтобы её дочь стала настоятельницей. Деньги? Давление? Думаю, и то, и другое. Она не просто бросила ребёнка, а «подарила» ей целый монастырь. Обеспечила власть. Безопасность. Положение.

Это такая форма искупления. Или контроля. И дочь, выросшая в этом месте, с пелёнок зная, кто её мать и кто платит за её благополучие, просто не может позволить себе роскошь ненавидеть. Ненависть — удел тех, у кого есть выбор. А у неё выбора не было. Только принять. И назвать это любовью. Удобно. Очень удобно для Виктории.

Но зачем ей это? Зачем Виктории, главе Гильдии Воров, прагматичной до мозга костей, содержать целый монастырь и продвигать свою дочь в настоятельницы? Не просто же так, без причины? Точно не для извинения. Не для того, чтобы «доченька была счастлива». Такие, как Виктория, не делают ничего просто так.

Готова поспорить на свой хвост, она и нас троих тут маринует не из альтруизма, а потому что планирует какую-то сложную политическую игру. А монастырь, полный крольчих, которых она контролирует через свою дочь, — идеальный ресурс. Тихое, скрытое от глаз место, куда можно спрятать кого угодно. Идеальная база.