Наконец-то я наготовила целую гору блинов. Серьёзно, целую гору. Хватило бы на роту солдат, не то что на нас пятерых. Я уселась за стол, предвкушая заслуженный ужин и тишину. Наивная.

Не успела я намазать первый блин сметаной, как меня моментально окружили эти двое. Мария — слева, Якуб — справа. Я почувствовала их приближение спинным мозгом. Тот самый инстинкт, который выработался в шахте и отточился во дворце: когда двое хищников подкрадываются с двух сторон — жди беды.

— Сестрёнка-а-а, — протянула Мария, и её голос сочился приторной, совершенно фальшивой заботой. Ехидная улыбка растянулась до ушей. — Ты, наверное, так устала... Весь день на ногах, завтрак, обед, ужин... Давай я тебя покормлю, а то у тебя уже руки опускаются.

— Я не...

— Да-да, сестричка Мила, — подхватил Якуб с другой стороны, и в его голосе мне почудилось то же самое предательское ехидство. — Нельзя же, чтобы наша крольчиха рухнула от усталости. Мы должны о тебе позаботиться.

— Я не крольч...

Мария, воспользовавшись моим открытым ртом, немедленно сунула туда блин со сметаной. Сложенный вчетверо. Щедро намазанный. Я чуть не подавилась от неожиданности, и сметана размазалась по всему лицу — по щекам, по носу, по подбородку. Я застыла, не в силах поверить в происходящее.

Якуб, ни капли не смутившись, протянул руку с салфеткой и аккуратно, почти нежно, вытер сметану с моего лица. При этом на его губах играла та же ухмылка, что и у Марии. Сговор! Это был сговор! Ах, я поняла! Он нарочно её поддерживает! Не из любви к шуткам — из чистого, неприкрытого эгоизма! Чтобы Мария переключилась с него на меня! Чтобы не его кормили с ложечки, а меня! Чтобы не ему сюсюкали, а мне! Трусливый, хитрый, манипулятивный лев!

— Кто-нибудь, спасите! — завопила я, отбиваясь от очередной ложки, которую Мария уже зачерпнула. — На меня напала пара львов-извращенцев!

К счастью, мои визги разбудили Казика. С лежанки в углу раздался стон, шорох одеяла, и растрёпанная голова с примятыми ушами поднялась над кучей тряпья.

— Блины? — хрипло спросил он, даже не успев открыть глаза. — Пахнет блинами. Я блины хочу.

Он немедленно плюхнулся за стол, даже не потрудившись привести себя в порядок. Вид у него был, прямо скажем, не аристократический: рубаха мятая, волосы дыбом, на щеке отпечаток подушки.

Я моментально свалила со стула, схватила тарелку, щедро наложила блинов и поставила перед Казиком. Не то чтобы я была какой-то официанткой или сжалилась над голодающим, но это был законный повод сбежать от парочки. Я в их брачных играх не играю! Пусть сами разбираются.

Казик уставился на гору блинов с выражением глубочайшего, почти религиозного благоговения.

— Сметана есть?

— Есть, — я подвинула к нему горшочек.

— Божественно, — выдохнул он и принялся уничтожать ужин с такой скоростью, будто его не кормили неделю. Хотя, учитывая, что он пропустил обед, спал всё это время и всё ещё пах перегаром, — наверное, так и было.

Мария тихонько фыркнула, глядя на моё бегство. Её хвост победно качнулся. Я показала ей язык. Она показала язык в ответ. Потом повернулась к Якубу и вернулась к своему «заботе».

— Ну что, милый, теперь, когда наша сестрёнка нас покинула, — протянула она, зачерпывая новую ложку, — открой ротик...

Якуб бросил на меня отчаянный, полный мольбы взгляд. Тот самый взгляд, который говорил: «Спаси меня! Пожалуйста! Я не выдержу!». Я посмотрела на него, на ложку в руке Марии, на его обречённое лицо — и демонстративно отвернулась.

И нечего на меня смотреть таким жалостным видом, Якуб! Ты сам виноват! Сам начал эту игру, сам меня крольчихой назвал, сам поддерживал её, пока она меня с ложки кормила! Теперь расхлёбывай. В буквальном смысле.

Я села напротив Казика на безопасном расстоянии, взяла наконец свой блин и вонзила в него зубы с особым, мстительным удовольствием. Хм, вышло довольно непохо.

После ужина все разошлись по своим делам. Казик, бормоча что-то про «важные дела» и «надо проверить одну штуку», натянул плащ и исчез за дверью прежде, чем кто-либо успел спросить, куда именно он собрался на ночь глядя. Честно говоря, мне было плевать. Лишь бы не напился опять.

Мария решительно потащила Якуба в баню, заявив, что он воняет потом после той тренировки с медведицами, и что она не ляжет с ним в одну кровать, пока он не отмоется как следует. Якуб пытался возразить, что он вообще-то не потел, но Мария была непреклонна. Его жалобный взгляд, брошенный на меня через плечо, был красноречивее любых слов, но я лишь пожала плечами. Сам виноват, что так активно махал мечом.

А я? Я осталась в тишине. И что мне теперь делать? Я без понятия. Рухнула на кровать сразу после ужина. Просто на пару минут. Закрыть глаза. Полежать. Всё-таки целый день на ногах: завтрак, обед, ужин, поиски Яна, экскурсия по монастырю, битва с блинами... Я заслужила короткую передышку. Буквально на пять минут...

Проснулась от дурацкого звона колоколов.

БАМ. БАМ. БАМ.

Колокола. Снова. Этот дурацкий, оглушительный, бессмысленный звон, который вгрызается в череп, как голодная крыса в кусок сала. Я распахнула глаза и уставилась в тёмный потолок подвала, сжимая кулаки. Однажды я тебя найду, звонарь. Найду и… Ну… Без понятия. Короче, придумаю что с тобой делать.

 Мария и Якуб, разумеется, опять страдали. Их уши были плотно прижаты к голове ладонями, лица зарыты в подушки. На этот раз они легли вокруг меня — совсем как вчера, Якуб справа, Мария слева. И я опять оказалась в тёплом, уютном плену, из которого не хотелось выбираться. Но колокола не оставляли выбора.

Я села, вспомнила вчерашний инцидент с рубашкой и на этот раз благоразумно дёрнула каждого за руку. Аккуратно. Без рывков. Без треска ткани.

— Подъём, — буркнула я. — Вставайте, жертвы акустического террора.

Мария застонала и перевернулась на спину. Якуб недовольно заворчал, но оба понимали: снова уснуть уже не выйдет. Казик тем временем спал, как ни в чём не бывало. Его вообще ничто не брало — ни колокола, ни визги, ни грохот падающих подсвечников. А вот Ян... его лежанка пустовала.

Опять. Серьёзно? Он что, вообще не возвращался?

Я пригляделась: одеяло было смято, но я не могла сказать точно, спал ли он хоть пару часов или просто упал на него лицом и тут же вскочил. Надо будет с ним поговорить. Всерьёз. Такими темпами он либо умрёт от истощения, либо эта Леона забеременеет. Даже не знаю, что из этого хуже.

— Кроличья кровь подсказывает мне, что ты думаешь о чём-то неприличном, — пробормотала Мария, не открывая глаз.

— Кроличья кровь подсказывает тебе заткнуться, — отрезала я. — Вставай готовить. Сегодня твоя очередь.

— Она не встанет, — констатировал Якуб, тоже не открывая глаз.

И они оба засопели.

Тц. Ну и ладно. Я приготовила кашу на молоке. Молоко чуть-чуть сбежало — я отвернулась буквально на минуту, чтобы найти сахар, а оно уже поплыло через край. Мария с Якубом ототрут. Это будет их вклад в общее дело.

За столом было довольно тихо. Удивительно тихо. Даже Казик, который проснулся на запах еды и немедленно плюхнулся за стол, вёл себя прилично. Он, правда, уже навострился куда-то сбежать — я видела этот хищный блеск в его глазах, когда он доедал кашу и поглядывал на дверь.

— Мне нужно в деревню, — заявил он, поднимаясь. — Получить новые инструкции. Это срочно.

Мария встала. Медленно. Очень медленно. И преградила ему путь к двери.

— Сядь, — сказала она ледяным тоном. В её глазах больше не было ни капли вчерашней нежности.

— Но...

— Сядь. Ты никуда не пойдёшь. Мне не нужен в команде алкоголик. Одного отца мне хватило.

Казик осёкся. Открыл рот, чтобы возразить — мол, это же прикрытие, я же на задании, я вообще не пью, это тактическая необходимость. Но Мария продолжала сверлить его взглядом. И он сдался. Медленно, как побитый пёс, опустился обратно на стул.

— Ладно, — буркнул он. — Понял. Не дурак. Дурак бы не понял.

Мда. Значит, Мария ничего не забыла. И не простила. Король Георг пил, позорил семью, въезжал на паромобилях в бальные залы — и этого хватило, чтобы его дочь на всю жизнь возненавидела запах перегара. Казику придётся туго.

Я наконец не выдержала.

— Казик, — позвала я, отставляя кружку, — где Ян? Он вообще спал этой ночью?

Казик поднял на меня глаза. Потом вдруг расплылся в улыбке —какой-то устало-нежной, как у старшего брата, который видел слишком многое. И рассмеялся. Тихо, но искренне.

— Бедный, бедный Ян, — протянул он, качая головой. — Бедный, глупый, наивный Ян.

— И что это значит?

— А это значит, что наш скромный плакса влип по уши, — он хмыкнул и плеснул себе ещё чая. — А в подробности я вдаваться не буду. Это его история. Пусть сам расскажет. Если захочет. Если выживет, конечно.

Я прищурилась. Интриган доморощенный. Ладно. Не хочешь говорить — не надо. Я всё равно выясню. У меня целый день впереди и крайне развитое воображение. А пока... Пойду-ка я, пожалуй, прилягу ещё на пару минут. Что-то я устала. Всего лишь одно утро, а уже столько событий.

— Ты куда? — окликнула меня Мария, когда я отодвинула стул.

— Вздремнуть, — бросила я через плечо. — Если кто-то меня разбудит, убью. Колокола не в счёт — до них я ещё не добралась.

…Я ведь только удобно устроилась. Честное слово. Очень долго ворочалась, поправляла подушку, перекладывала хвост — он вечно затекает, если лежать на спине, — и наконец нашла ту самую позу. Идеальную. Голова чуть набок, плечо не жмёт, хвост свободно свешивается с кровати, и даже каменная крошка под матрасом перестала впиваться в бок. Я почти уплыла в это блаженное ничто, когда...

БАМ!

Дверь распахнулась с таким грохотом, что, кажется, одна из петель жалобно всхлипнула и чуть не слетела. Я подскочила на кровати, сердце ухнуло куда-то в пятки.

Тц! И кто бы мог подумать?

Ян. Этот Ян, который с виду тихий, скромный, застенчивый плакса.

А дверью хлопает так, будто он по меньшей мере медведь в гневе.

Сон как рукой сняло. Я села, потёрла глаза и мрачно посмотрела на вошедшего. Убью. Когда-нибудь я точно кого-нибудь убью.

Но сначала — каша. Потому что этот бледный, измождённый призрак явно не ел со вчерашнего дня. А может, и с позавчерашнего. Я вздохнула, накинула рясу и молча поставила перед ним тарелку с остатками утренней каши.

— Спасибо, — пробормотал он, усаживаясь за стол.

Я села напротив, подпёрла голову руками и уставилась на него. Просто сижу и сверлю взглядом. Он явно чувствует себя некомфортно: ерзает, глаза бегают, каша в тарелке явно интересует его больше, чем моя персона. Или он просто боится поднять взгляд.

Волосы всклокочены, под глазами тени, рубаха помята.

Выглядит он снова так, будто за утро разгрузил грузовой состав Или, может, по пути к Леоне он ещё и дополнительно трахнул весь остальной жилой корпус белок. С него станется.

— Ян, — позвала я.

— М-м?

— Ты спал вообще?

— Спал, — буркнул он, не поднимая глаз от тарелки.

— Когда?

— Ночью... немножко.

— Немножко — это сколько? Час? Два?

Он промолчал. Я продолжала сверлить его взглядом. Тишина затягивалась, и с каждой секундой он чувствовал себя всё более неуютно. Наконец я решила, что хватит ходить вокруг да около.

— Ян, ты трахаешься с Леоной?

Эффект был мгновенным. Он подавился кашей, закашлялся, схватился за стол, попытался встать, запутался в собственных ногах, опрокинул стул и рухнул на пол вместе с ним.

Тарелка, слава богам, уцелела. Ян — нет.

— Что?! — прохрипел он, лёжа на спине и глядя на меня снизу вверх. Его лицо стремительно заливалось краской. — С чего ты... Как ты могла... Мы не!..

— Ага, конечно, — я даже не шевельнулась. — Просто вы вместе пропадаете на весь день, а потом ты возвращаешься и выглядишь так, будто разгрузил баржу с углём. И так каждое утро. Совпадение?

— Я... — он с трудом поднялся, вернул стул на место и сел, всё ещё красный и дрожащий. — Я не... Мы просто...

— Что — просто?

— Она просит меня помочь! — выпалил он, наконец осмелившись поднять глаза. — Леона — хрупкая белка. Ей тяжело колоть дрова, таскать воду, полоть грядки. У неё ручки маленькие. Я просто помогаю! Сегодня с утра, например, я убирался в курятнике. Она попросила. Сказала, что одной ей страшно, потому что куры клюются. А я волк, мне не страшно. И вчера... вчера я наколол ей дров на неделю вперёд. И грядки прополол. И воду натаскал. И...

Он осёкся, увидев выражение моего лица.

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри медленно, но верно закипает раздражение пополам с жалостью. Грядки. Дрова. Курятник. Он, взрослый мужик, таскает воду и пропалывает сорняки. Для белки. Которая сидит на скамейке и смеётся над его несмешными шутками. А он думает, что нравится ей.

— Ян, — сказала я медленно, как ребёнку, — ты трудовой раб этой Леоны.

— Что? Нет! — он замотал головой так энергично, что уши захлопали по щекам. — Ты не понимаешь! Она добрая! Она меня слушает! Ей интересно то, что я рассказываю! Она смеётся над моими шутками!

— Над твоими шутками не смеётся даже Казик, когда пьяный.

— Ты просто не знаешь её! — в его голосе зазвенела обида. — Она... она особенная. Она не такая, как все. Она видит во мне не плаксу, не неудачника, не грязнокровку. Она видит меня.

— Она видит в тебе бесплатную рабочую силу, — отрезала я. — Ты что, сам не понимаешь? Ты таскаешь ей воду, колешь дрова, полёшь грядки, чистишь курятник! А она что? Сидит на скамеечке и хихикает! Это не влюблённость, Ян! Это эксплуатация!

— Ты не права! — он вскочил, и его глаза засверкали. Никогда не видела его таким. Таким... злым. — Ты просто не понимаешь, что значит — заботиться о ком-то! Ты привыкла, что Мария и Якуб всё делают для тебя, а ты для них! А когда кто-то помогает другому просто потому, что хочет помочь — ты видишь в этом какой-то подвох! Это у тебя испорченное воображение, а не у нас с Леоной! И вообще, это не твоё дело!

Он развернулся и, не доев кашу, вылетел из подвала. Дверь снова хлопнула, на этот раз тише — видимо, петля всё-таки пострадала.

Я осталась сидеть за столом. На душе было погано.

Я же помочь хотела. Правда. Он же... он же простой, как два пальца об асфальт. Эта Леона буквально использует его, а он всерьёз думает, что нравится ей. И когда я попыталась открыть ему глаза — он обиделся. На меня. Как будто это я злодейка, а не та хитрая белка, которая навесила на него все свои обязанности и в ус не дует.

Тц. Ну и ладно. Не моё дело — значит, не моё дело. Пусть сам разбирается. Пусть колет ей дрова до старости, таскает воду до грыжи, чистит курятник до потери пульса. Мне-то что.

Я посмотрела на его недоеденную кашу. Взяла тарелку, убрала в сторону. Всё равно ведь вернётся. Голодный. И я снова накормлю его. Потому что я не могу иначе. Даже когда он дурак. Даже когда обижается.

Мда. И почему я вообще влезла? Сидела бы себе, спала... Нет, надо было обязательно поговорить. Теперь вот чувствую себя последней дрянью.

Хотя я права. Я же права?..

Нужно поговорить с этой Леоной. Прямо сейчас же. Не потому, что мне есть до этого дело. И не потому, что я злюсь на Яна за его дурацкую вспышку.

Просто... если эта белка действительно использует его, то он себе этого никогда не простит. Когда-нибудь, когда пелена с глаз спадёт, он поймёт, что она просто манипулировала им, и это его сломает. А у нас в команде и так хватает сломанных. Нам нужен надёжный тыл. Нам нужен Ян, который не рыдает в подушку от разбитого сердца. Так что да — это прагматичный расчёт…

Никакой личной заинтересованности…

Где может быть эта белка? Кажется, она живёт в кроличьем корпусе. То самое здание с решётками на окнах и дверьми без ручек. Самое страшное и неприятное место в монастыре.

Впрочем, я драматизирую. Если не считать того, что тут темно, решётки на окнах, массивные двери и комнаты-камеры — в целом, тут можно жить. В нашем подвале, если призадуматься, ещё хуже. Там сыро, холодно, и Казик храпит. А тут хотя бы зимой будет тепло. Маленькие комнаты проще протопить.

Может, и нам стоит попроситься сюда? Хотя нет. Я не хочу жить в месте, которое напоминает тюрьму. Даже если эта тюрьма теплее подвала.

Я вошла внутрь. Тишина. Гробовая. Даже не слышно обычного монастырского гула — ни пения псалмов, ни шагов, ни разговоров. Только мои собственные шаги гулко отдаются от каменных стен. Я поёжилась.

Спросила у первой попавшейся сестры — молодой крольчихи с осунувшимся лицом — где живёт Леона. Та удивлённо на меня посмотрела, но провела к нужной двери, попутно заметив:

— Там уже ваш помощник. Который с висячими ушами. Пришёл несколько минут назад.

Тц. Ну конечно. Ян в первую же очередь пошёл плакаться к Леоне. Сейчас он ей всё расскажет: «Мила плохая, Мила меня обидела, Мила говорит, что ты меня используешь, а я в тебя верю».

И она будет делать вид, что оскорблена до глубины души. И он будет чувствовать себя виноватым. И она его «простит», заодно попросив ещё что-нибудь сделать. Например, перекопать огород. Или перетаскать мешки с мукой. Или построить новую баню.

Остановилась у двери, собираясь с мыслями.

Спокойно. Без эмоций. Просто поговорить.

Я ворвалась в комнату Леоны, даже не постучав. Ну, как «ворвалась» — дверь была не заперта, и я просто толкнула её и вошла. Быстро, решительно, как и подобает тому, кто пришёл разоблачать коварную манипуляторшу. Ян сидел на стуле перед ней, сгорбившись, и что-то бормотал жалобным тоном. Увидев меня, он осёкся. Леона стояла над ним, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой. Как на забавного, но слегка надоедливого зверька.

— А, Мила, — протянула она. — А мы тут как раз о тебе говорили. Ян рассказывал, что ты его обидела. Обвинила меня в эксплуатации. Представляешь?

— Именно поэтому я и пришла, — отрезала я, переводя дыхание. — Леона, я не знаю, какие у вас с Яном отношения, и, честно говоря, мне плевать. Но я вижу факты. Он пашет на тебя как проклятый, а ты сидишь и хихикаешь. Это не «особенная дружба». Это использование. И если ты хоть немного его уважаешь — прекрати.

Леона посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг спокойно, без тени смущения, спустила ткань рясы с плеча, обнажив грудь.

Я замерла. А она, не сводя с меня глаз, схватила Яна за шкирку и просто ткнула его лицом в свою обнажённую грудь. Тот вздрогнул, попытался что-то сказать, но только глухо промычал в ткани. Леона ухмыльнулась, глядя прямо на меня, а затем поправила одежду и отстранила Яна, как надоевшую игрушку.

В комнате повисла звенящая тишина.

— Ян, — произнесла Леона сладким голосом, — твоя подруга, кажется, переутомилась. У неё истерика. Проводи её, пожалуйста. Пусть отдохнёт.

— Что?! — взорвалась я. — Какая истерика?! Ты!..

На мой крик в комнату заглянула та самая сестра, что меня провожала. Ян повернулся к ней и сказал — серьёзно, без тени своей обычной неуклюжести:

— Сестра, простите. Мы уже уходим. Мила просто устала. Ей нужно полежать.

И взял меня за локоть. Крепко. Я дёрнулась, но он держал.

Сестра понимающе закивала и отошла. А я стояла, чувствуя себя так, будто меня окатили ледяной водой.

Мои слова ничего не изменили. Вообще. Она даже не стала оправдываться. Просто предъявила свои козыри — и всё.

— Пошли, — тихо сказал Ян, подталкивая меня к выходу.

Я вырвала локоть из его хватки и развернулась к двери. На пороге обернулась.

— Ну и ладно. Оставайся со своей стервой, — бросила я через плечо. — Я не буду тебе силой открывать глаза. Не стоишь ты того.

Я вышла в коридор, чувствуя, как меня трясёт. Он окликнул меня, но я не обернулась.

Кто ты мне вообще? Охранник? Ну и тем более.

Пусть живёт как хочет. Пусть колет ей дрова до скончания веков. Пусть таскает воду, полет грядки и верит в «особенную дружбу». Мне-то что. У меня своих проблем хватает. Мария, Якуб, Казик, ужин... И вообще.

Но в груди всё равно саднило. Потому что я правда хотела помочь. А он выбрал её. Слепой, глупый, влюблённый идиот. И я ничего не могу с этим сделать. Только наблюдать, как он медленно, но верно катится в пропасть.

И надеяться, что когда-нибудь он всё-таки откроет глаза. Раньше, чем станет слишком поздно.

Ладно, проехали. Ян пускай там вкалывает на свою «возлюбленную», таскает ей дрова, воду, курятники, грядки и, судя по всему, скоро начнёт строить ей отдельный дворец. Я им мешать не буду. Пусть живут как хотят.

В конце концов, это не моё дело. Я попыталась открыть ему глаза — он выбрал закрыть их и уткнуться лицом в тёплую мягкую ложь.

Это его право. Глупое, но право.

В любом случае, что мне делать дальше? Мария и Якуб развиваются в боевом плане в охране. У них теперь каждый день — тренировки, пробежки по стенам, фехтование, тактика. Они заняты. Они растут. У них есть цель, пусть и временная — стать сильнее, чтобы, когда придёт время, быть готовыми.

А я? Готовка и уборка — это, конечно, очень мило. Я теперь, можно сказать, душа нашей подвальной коммуны: кормлю, стираю, слежу, чтобы никто не умер от голода и не утонул в собственной грязи.

Но у меня всё равно нет идей, чем мне заниматься в этой жизни. Забавно, словно монастырь специально устроен так, чтобы единственным хобби здесь были молитвы.

Хм, если подумать, так и есть ведь. Здесь всё заточено под то, чтобы у тебя не оставалось времени на дурные мысли. Работаешь — молишься. Не работаешь — молись. Свободная минута? Помолись, грешница, ибо праздность — врата порока…

Занятие... Занятие... Может, действительно заняться агрономией? Ну, раз уж тут всё равно есть поля и огороды. Вот тут высажу цветочки, а там кабачки выращу.

Буду как та пожилая волчица, что сидит на грядках и что-то пропалывает с утра до вечера. Только вместо рясы у меня будет фартук в цветочек, а на голове — соломенная шляпа.

Хм. Честно, навевает тоску от одной только мысли. Нет, это не для меня. Я не создана для мирного труда на земле. У меня слишком короткий хвост для этого. И слишком длинный язык. И вообще, я не хочу, чтобы моим главным достижением за год стал урожай кабачков. Нужно что-то другое.

Эх. Ну, тут действительно тоска. Неудивительно, что Казик при любой возможности сваливает из монастыря «получать инструкции». Инструкции он получает, как же. В таверне, с кружкой пива и компанией таких же проходимцев. Я его понимаю.

Этот монастырь, при всей своей безопасности, — золотая клетка. Красивая, добротная, с курятником и паровой стиральной машиной, но клетка. И если Мария с Якубом здесь расцветают, то я начинаю медленно увядать.

Всё, решила! Я тоже пойду в деревню!

Вообще, это мысль. Вот Якубу и Марии выход отсюда заказан — львов-альбиносов днём с огнём не сыщешь. Это буквально признак королевской семьи. Каждый встречный, увидев белоснежную гриву и голубые глаза, сразу поймёт, кто перед ним.

А я? Мои «приметы» — это лишь полоска на хвосте и браслет. Надеть плащ с капюшоном, убрать хвост под одежду — и всё. Меня ж никто не узнает. Мы ведь потому и засветились во время побега, что Марию опознавали мгновенно. Каждый в королевстве знал, как выглядит принцесса, которую можно безнаказанно травить. Отличная тема для сплетен. А вот я — тёмная лошадка. Буквально. Маленькая, тёмная, никому не известная.

Только нужно раздобыть нормальную одежду. Не церковную рясу, в которой я сейчас щеголяю, а что-то мирское. Потому что даже если формально выходить за ворота мне и можно, другие монашки за пределы обители выбираются редко. И появление на деревенской улице одинокой фигуры в рясе будет привлекать куда больше внимания, чем просто маленькая, скромно одетая девочка. Кошки везде есть. Грязнокровных кошек — тоже.

Значит, план такой: найти нормальную одежду, взять с собой немного денег (если они у нас есть — надо спросить у Казика, он наверняка припрятал на чёрный день) и отправиться в деревню. Разведать обстановку. Послушать разговоры. Может, даже купить что-нибудь к ужину, чтобы порадовать моих львов.

И заодно доказать себе, что я не просто домохозяйка в фартуке. Я — разведчица. Шпионка. Теневой агент под прикрытием.

Я хихикнула своим мыслям и пошла искать Казика. И заодно попросить у него денег. Скажу, что это на нужды команды. Пусть только попробует отказать.

Казик, на удивление, оказался в пределах монастыря. Ну, если так это можно назвать. Я нашла его не в подвале, не в деревне и не в таверне, а на небольшом деревянном пирсе у реки, что примыкала к монастырским стенам. Он сидел с удочкой и смотрел на поплавок с выражением абсолютной, дзенской безмятежности.

Рядом в ведре плескались караси. Жирные. Блестящие. Противные.

При виде рыбы у меня моментально скрутило живот. Я замерла на месте, чувствуя, как к горлу подступает знакомый спазм.

Эх, неужели это навсегда? Неужели я теперь до конца жизни буду реагировать на рыбу, как вампир на чеснок? Даже на свежую. Даже на только что выловленную.

— О, Мила, — Казик лениво обернулся и поднял ведро, демонстрируя улов. — Смотри, каких красавцев наловил. Может, на ужин пожарим?

— Только через мой труп, — отрезала я, делая шаг назад. — Я к этой гадости не притронусь, и другим не дам.

— Да я шучу, шучу, — он усмехнулся и поднялся на ноги. — Это для сестёр из монастыря. У них сегодня постный день, рыба в самый раз. А ты чего пришла? Соскучилась?

— Ещё чего, — я скрестила руки на груди. — Дело есть. Серьёзное.

Я потащила его за руку в подвал. Он пожал плечами, забрал ведро и пошёл. По пути действительно отдал улов первой попавшейся сестре, которая рассыпалась в благодарностях. Казик отмахнулся с видом «да чего уж там, мне не сложно».

Хах. А он, оказывается, даже умеет быть полезным. Когда не пьёт и не спит.

В подвале я изложила свой план.

Казик выслушал, не перебивая. Потом уставился на меня. Потом на моё лицо. Потом на мой хвост с браслетом. А потом расхохотался. В голос. Запрокинув голову. Он смеялся минуту. Две. У меня уже рука затекла его держать.

— Ха-ха-ха... Ты... Ты серьёзно? — выдавил он сквозь смех. — Ты хочешь пойти в деревню? Одна?

— А что такого? — я нахмурилась. — Я же не Мария, меня никто не узнает. Надену плащ — и всё.

— И что ты там будешь делать?

— Разведывать обстановку, — гордо ответила я. — Слухи собирать. Информацию.

Казик снова заржал. На этот раз ещё громче. Я закатила глаза, отпустила его руку и сложила руки на груди.

— Если ты сейчас описаешься от смеха, я за тобой лужу убирать не буду, — предупредила я. — Так и знай. Мария вон вчера...

Он рассмеялся ещё громче, но потом всё-таки взял себя в руки. Вытер выступившие слёзы, откашлялся и посмотрел на меня уже серьёзно.

— Ладно, хорошо. Ха-ха... Всё, всё, я успокоился, — он поднял руки, сдаваясь. — Идём. Я как раз собирался в деревню. Раз уж ты всё равно навязываешься.

— Это ты навязываешься, — буркнула я, но про себя обрадовалась. Всё-таки одной идти было бы стремно. А с Казиком — другое дело.

Мы вновь вышли за ворота. Я ожидала, что мы пойдём пешком через лес — тайными тропами, под покровом деревьев, как и подобает беглецам. Или, может, по дороге, рискуя попасться мятежникам.

У меня даже сердце забилось быстрее от предвкушения опасности. Но Казик повернул к пирсу.

У него своя лодка. Небольшая, но достаточно вместительная — на пару зверочеловек. Старая, облупившаяся, с вёслами и даже маленьким парусом, свёрнутым на дне. Я уставилась на неё с уважением.

— Откуда?

— Позаимствовал, — уклончиво ответил Казик, усаживаясь на вёсла. — Садись давай. И не смотри на меня так. Это не краденая.

Я забралась в лодку, стараясь не раскачивать её, и устроилась на носу. Казик взялся за вёсла — уверенно, привычно, — и лодка плавно заскользила по реке. Я огляделась. Река была спокойной, берега поросли ивами. Ни души. Идеальный путь.

— Так вот как ты ходишь в деревню, — протянула я. — А я-то думала, ты по лесу шастаешь, как партизан.

— Я сыщик, а не партизан, — ответил Казик, мерно работая вёслами. — И река быстрее. И безопаснее. Никто не патрулирует реку.

Я хмыкнула. Логично. Подозрительный мужик, идущий по лесной тропе, привлекает внимание. А рыбак в лодке — обычное дело. Казик, при всех его недостатках, умел заметать следы.

Мы плыли в тишине, нарушаемой только плеском вёсел. Я сразу принялась осматриваться. Лодка была не просто лодкой. В ней был спрятан целый арсенал. Под широкой скамьёй на корме обнаружился хитро замаскированный отсек. Я, разумеется, немедленно туда полезла. Аптечка — бинты, какие-то пузырьки, мази. Две пневматические винтовки с запасными баллонами. Ручной насос. И... что-то ещё. Что-то, чего я никогда не видела, но сразу поняла: это оружие.

Труба длиной чуть больше полуметра, из тёмной стали, с толстыми стенками. Внизу — широкая опорная плита на шарнире, которая сейчас была сложена в транспортное положение. В казённой части — механизм с бойком, пружиной и спусковым рычагом.

Рядом с трубой, в отдельных деревянных гнёздах, лежали несколько оперённых снарядов цилиндрической формы с заострёнными носами. И ещё — герметичная металлическая банка с предупреждающей надписью: «ОСТОРОЖНО! КАТАЛИЗАТОР. БЕРЕЧЬ ОТ ВЛАГИ!».

— Это что? — выдохнула я, протягивая руку к трубе.

— НЕ ТРОГАЙ! — рявкнул Казик так, что я чуть не выронила банку с катализатором, которую успела подхватить. Он вырвал у меня банку и осторожно, двумя руками, водрузил её обратно в деревянное гнездо.

— Ты вообще понимаешь, что это? Если ты намочишь таблетку, она сдетонирует прямо здесь! И мы взлетим на воздух вместе с лодкой!

Я отдёрнула руки.

— Ладно, ладно, не кипятись. Просто спросила.

— Это миномёт, — проворчал он, накрывая арсенал куском брезента. — Зовётся «Шептун». Стреляет без огня и грохота, в отличие от твоей магии.

Я смотрела на эту трубу, и в голове щёлкали шестерёнки. Катализатор. Химическая реакция? Сжатый газ толкает снаряд без взрыва и без вспышки. Да это же просто находка для Гильдии Воров. Если бы они конечно вдруг решили разбомбить что-нибудь.

Якуб был бы в восторге. Да что там Якуб — я сама была в восторге!

— И часто ты это используешь? — спросила я, всё ещё косясь на миномёт.

— Пока не доводилось, — буркнул он. — Но Виктория сказала возить с собой. На всякий случай. Типа, если монастырь будут штурмовать, пригодится. А я вот думаю — лучше бы она нам денег дала. Или вина. Но нет, она дала миномёт. Потому что мы, по её мнению, должны воевать, а не пить.

— А таблетка? Ну, катализатор? Как она работает?

— Не твоё дело, — отрезал он, берясь за вёсла. — И вообще, сиди смирно и ничего не трогай. Ты уже чуть не взорвала нас. Я слишком молод, чтобы умереть из-за того, что какая-то мелкая кошка-крольчиха сунула нос куда не надо.

— Я не крольчиха.

— Ага, конечно.

Проехали.

Вот, значит, чем вооружает своих агентов Гильдия Воров? Компактная артиллерия. Бесшумная. Смертоносная. Откуда у них такое? Сами разработали? Или стащили у какого-нибудь армейского склада? И что ещё интересного спрятано в закромах Виктории?

— Казик, — позвала я, не оборачиваясь.

— М-м?

— А откуда у тебя этот миномёт? Ну, «Шептун». Кто его сделал?

— Понятия не имею, — буркнул он. — Виктория дала. Сама. Сказала: «Возьми. Пригодится». Я взял. Я простой исполнитель, мне не докладывают.

— А таблетка? Ну, этот катализатор? Как она работает?

— Сказал же — не знаю. Я в химии не разбираюсь. Мне достаточно знать, что если её намочить — мы все взлетим на воздух.

— А ты пробовал её намочить?

— Ты с ума сошла?! — он аж вёслами всплеснул. — Я что, по-твоему, самоубийца?!

— Ну, мало ли, — я пожала плечами. — Вдруг у тебя было плохое настроение.

— У меня всегда плохое настроение, когда ты рядом, — проворчал он себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы я не услышала.

Я хмыкнула, но комментировать не стала. Пусть ворчит. Заслужил. Он же сам меня в деревню взял.

Лодка мягко ткнулась носом в илистый берег. Казик ловко спрыгнул на причал, накинул верёвку на сваю и протянул мне руку. Я проигнорировала руку и выбралась сама.

Деревня встретила нас шумом и суетой — явно большей, чем я ожидала. Я огляделась. Вывески на лавках — свежевыкрашенные, яркие. Дорога — подлатанная, явно недавно засыпанная гравием. Над зданием бывшей управы развевался флаг новой власти — герб Станислава. Толстый краснолицый лис, тот самый местный помещик, что когда-то стегал крестьян кнутом прямо на улице, теперь стоял на ступеньках и о чём-то беседовал с важным чиновником в мундире. На его хвосте болтался новенький золотой браслет.

Хах. Кажется, он стал ещё жирнее.

— Глянь-ка, — толкнул меня локтем Казик, кивая на флаг. — Красиво живут. При Станиславе, похоже, деревня расцвела.

— Ага, — буркнула я, оглядываясь. — Прямо рай на земле.

Мимо прошли две крестьянки с корзинами, но теперь двигались как-то иначе. Не так, как раньше — не втянув головы в плечи, не отводя взгляда. Они шли, расправив плечи, и оживлённо переговариваясь. До меня долетели обрывки фраз:

— ...наконец-то зажили по-зверочеловечески. А то раньше — налоги, поборы, пан то, пан сё... А теперь свобода!

— Вот-вот! И муж мой говорит: теперь-то мы сами себе хозяева. Никто нас не тронет, времена-то новые!

По-зверочеловечески. Хах. Интересно, что это значит.

Казик, не теряя времени, потащил меня прямиком в таверну. Двухэтажное здание с вывеской «У старой мельницы» встретило нас шумом, дымом и запахом дешёвого пива. Наверху гуляла целая толпа — местные мужики, какие-то приезжие, пара ополченцев в расстёгнутых мундирах. Кто-то играл на гармошке, кто-то орал песни, кто-то стучал кружками по столу.

— Свобода! — провозгласил лозунг какой-то подвыпивший волк, и остальные радостно заорали в ответ.

Казик немедленно влился в ближайшую компанию. Я не успела и глазом моргнуть, как он уже сидел с тремя какими-то мужиками, чокался кружкой и травил байки. Его сигара дымилась, его смех звучал громче всех.

Он был в своей стихии. А я... я села в углу, надвинула капюшон поглубже и принялась наблюдать. Через полчаса о моём существовании забыли окончательно. Казик был пьян в стельку, его новые друзья — тоже, и до меня никому не было дела.

За соседним столом сидел мужик — бывший крепостной, судя по обветренному лицу, мозолистым рукам и тусклым, обвисшим ушам.

Грязнокровный. Он был уже изрядно пьян и вещал на всю таверну:

— Я теперь свободный зверочеловек! — он стукнул кружкой по столу так, что пиво расплескалось. — Могу работать на кого хочу! Никакой пан мне не указ! Хочу — к одному хозяину наймусь, хочу — к другому! Сам себе голова!

— Верно говоришь! — поддакнул кто-то из компании. — Теперь другие времена! Каждый сам за себя!

— И пусть только кто попробует меня тронуть! — продолжал мужик. — Я ему сразу: «Ты кто такой? Где твои права?» Я теперь грамотный, я законы читал! Мне сам Станислав свободу дал! Я — свободный зверочеловек!

Я смотрела на него, и внутри медленно закипало что-то холодное и колючее.

Ты свободный, значит? Свободный настолько, что пьёшь в долг — я видела, как трактирщик сделал пометку в своей книге после каждого его заказа. Свободный настолько, что завтра пойдёшь на то же поле, что и вчера, к тому же хозяину? Потому что других в деревне нет.

Просто теперь он свято верит, что что-то изменилось. Что Станислав дал ему свободу. И от этой веры ему тепло и радостно?

Ничего же не изменилось. Вообще. Ты как был батраком, так и остался. Только раньше ты ненавидел пана, а теперь благословляешь Станислава. Откуда тогда такая радость? Может, вам, зверолюдям, вообще не нужна настоящая свобода? Может, вам достаточно просто поверить, что она у вас есть?

Наверное, это даже удобнее. Вера — штука дешёвая. А настоящая свобода — тяжёлая. За неё нужно драться. Рисковать. Умирать. Проще поверить и напиться.

Я вздохнула и решила прогуляться. Таверна была большая, и я заметила лестницу вниз.

Подвал, переоборудованный под казино. Карты, рулетка, пара угрюмых вышибал у входа. Пара масляных ламп под потолком отбрасывала дрожащие тени на зелёное сукно столов. Дым здесь был ещё гуще, чем наверху, но публика — совсем другая.

Никаких пьяных крестьян. Только серьёзные, сосредоточенные лица. Члены Гильдии Воров, свои зверолюди. Всё схвачено.

Казик, разумеется, уже перетёк сюда. Я нашла его за карточным столом — он азартно метал карты и явно собирался проиграть очередную порцию наших денег.

— Эй, Казик, — позвала я, но он уже меня не слышал. Он громко рассказывал какую-то байку про карточный долг, и компания взрывалась хохотом после каждой фразы.

Я не стала его отвлекать. Вместо этого огляделась и заметила в углу молодого лиса с нервно подёргивающимся хвостом и цепким, оценивающим взглядом. Он не играл — просто сидел и наблюдал.

Информатор. Точно. Наверняка, к нему Казик и наведывался.

Подошла и села напротив. Он поднял на меня глаза и чуть заметно кивнул. Значит, узнал — или догадался, кто я. Он наверняка знает про выкуп.

— Мне нужно кое-что узнать, — сказала я без предисловий. — Кто отдал приказ казнить пана Ольгерда. И кто исполнил. Конкретные имена.

Лис замер. Его хвост перестал дёргаться. Он отвёл взгляд, обвёл казино сканирующим взглядом — не подслушивает ли кто, — и наклонился ко мне.

— Ты понимаешь, о чём просишь? Такие сведения просто так не даются. Это... опасно. Очень опасно.

— Понимаю. Поэтому и прошу тебя. Мне нужна эта информация.

— А мне нужна уверенность, что это того стоит. Что ты предлагаешь?

Я на секунду задумалась. Денег у меня нет. Обещать что-то от имени Казика — бессмысленно, он и так всё спускает в картах. Остаётся только одно.

— Я подопечная Виктории, — сказала я тихо. — И я умею то, что мало кто умеет. Если понадобится моя услуга — ты получишь её. Любую. Кроме той, что навредит моим близким.

Лис внимательно посмотрел на меня. Оценивал. Взвешивал. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я попробую. Но предупреждаю сразу: ты не первая, кто спрашивает об этом.

— А кто ещё?

— Какой-то юнец. Молодой лев-альбинос. Спрашивал то же самое — кто казнил Ольгерда, кто отдал приказ. Я тогда не успел ему помочь. А он не успел получить ответ.

— Почему?

— Потому что его убили. Через день после того, как он начал задавать вопросы. Так что будь осторожна. — Лис поднялся и, не прощаясь, растворился в дыму казино.

Я осталась сидеть, переваривая услышанное. Якуб. Он тоже пытался узнать. И его чуть не убили. Если бы не Казик с Яном, которые перехватили его по дороге в столицу, он был бы уже мёртв.

Кто-то очень не хочет, чтобы правда о казни Ольгерда всплыла наружу? Кто-то, у кого длинные руки и острые зубы.

Я тряхнула головой и поднялась.

Ладно. Пока информатор работает, у меня есть время подышать воздухом.

Я оглянулась на Казика — он как раз сгребал к себе небольшой выигрыш, чтобы через минуту снова его спустить. Я закатила глаза и пошла к другому столу. Там сидел местный нувориш. Тощий, цепкий, с холёными лисьими ушами, дорогим перстнем на пальце и бокалом дорогого вина. Он только что проиграл крупную сумму — я видела, как фишки перешли к другому игроку, — но смеялся, будто это была лучшая шутка в его жизни.

Я подошла ближе и встала у стола.

— Вы проиграли довольно много, — заметила я. — И вам, кажется, всё равно. Почему?

Он перевёл на меня взгляд: оценил мой простой плащ, мою невысокую фигуру, мои уши, едва выглядывающие из-под капюшона. И рассмеялся. Снисходительно, как смеются над ребёнком, спросившим глупость.

— Ха-ха! Ничего страшного, девочка. Завтра мои работники отработают. Я себе ещё заработаю, не переживай.

— Ваши работники, — повторила я. — А откуда они у вас?

— Купил, — он подмигнул мне, как старой знакомой. — Землю купил, а с землёй — и работников. Они теперь мои. Ну, то есть, свободные, конечно, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Свободные, как птицы. Просто летают вокруг моего кошелька.

Я смотрела на него. Внешне он не был похож на пана Кресовского. Не жирный, не потный, не с тремя подбородками. Но суть — та же. Та же ухмылка. Тот же хозяйский взгляд. Та же уверенность, что зверолюди — это просто инструмент для его обогащения. Просто раньше он был жирным котом, а теперь — тощим лисом.

Так называемая «Революция» ничего не изменила. Просто одних хозяев сменили другие.

Мне вдруг стало душно. Я развернулась и вышла из казино, поднялась по лестнице, миновала шумный зал таверны и вышла на крыльцо. Воздух был прохладным и влажным. Я сдёрнула капюшон и глубоко вздохнула.

Посмотрела на свой хвост с дурацкой полоской, на браслет, который всё ещё блестел в лунном свете.

И подумала: вот он, новый мир. Те же грабли, только сбоку.

Я оставила Казика в таверне — он как раз влился в какую-то шумную компанию и, кажется, уже не помнил ни моего имени, ни моего существования.

Ну и ладно. Пусть развлекается. А я пойду прогуляюсь.

Деревня встретила меня солнцем, свежим воздухом и почти идиллическими пейзажами. Крестьяне улыбались, дети играли в догонялки, торговцы зазывали покупателей. Никаких патрулей, никаких криков, никакой стрельбы. Мирная жизнь. Почти счастливая.

Я невольно засмотрелась на группу крестьян, столпившихся у деревянной конторы с вывеской «Комитет по освобождению». Местный чиновник — тощий лис с цепким взглядом — громко объявлял, что они теперь «вольные работники» и могут сами выбирать, на кого трудиться. Толпа радовалась, мужики хлопали друг друга по плечам.

Я подошла ближе, заглянула через плечо одному из «освобождённых» в бумагу, что он держал. И заметила строчку в самом низу, набранную мелким шрифтом: «...в случае невыполнения нормы — штраф в размере дневного заработка».

Хах. Свобода выбора. Выбирай любую фабрику — ограбят везде одинаково.

На доске объявлений висели листовки. Свежие, ещё пахнущие краской: «Требуются рабочие на ткацкую фабрику. Зарплата 14 парвусов в день. С вычетом за брак». Почти как тогда, в Варшаве, когда мы с Марией сбежали из дворца и гуляли по городу. Я помню те объявления. Тринадцать парвусов при старом режиме. Я усмехнулась и покачала головой.

Революция подняла зарплату на целый парвус. Прогресс. Скоро, наверное, разбогатеем.

На площади тем временем шло настоящее представление. Показательный процесс над старым аристократом. Какой-то обедневший пан с потускневшим браслетом на хвосте стоял на возвышении, а чиновник зачитывал его преступления против народа. Угнетение крестьян, незаконные поборы, ростовщичество. Приговор: конфискация имущества в пользу народа. Толпа ликовала. Крестьяне свистели, кричали «Поделом!», грозили кулаками.

Я стояла в стороне и смотрела, как его уводят.

А имущество-то конфискуют не в пользу крестьян. Здание управы вон как отремонтировали, флаг повесили. Деньги, вырученные с распродажи, осядут в карманах новых хозяев жизни.

Но всем плевать. Главное — старого козла наказали. Справедливость восторжествовала. Можно расходиться.

Я отошла от площади и присела на лавку рядом с пожилым крестьянином, который сосредоточенно чинил упряжь. Он поднял на меня выцветшие глаза и кивнул. Я спросила, как ему живётся при новой власти.

— Да вроде получше, — он пожал плечами. — Барина прогнали, земли обещали раздать.

— Дали уже?

Он замялся и почесал затылок.

— Ну, сказали, надо подождать. Сначала инвентаризация, потом передел. Пока аренду платим.

Я не стала спрашивать, кому они теперь платят аренду. Я и так знаю. Тому же, кому и раньше. Только теперь этот «кто-то» называется не «помещик», а «арендодатель».

На окраине деревни я наткнулась на виселицу. На ней болталось тело — судя по табличке, «враг народа и пособник аристократии». Рядом играли дети. Им было всё равно.

Я зашла в таверну и поняла, что пора уходить. Казик уже был хорош. Он сидел в обнимку с пустой кружкой и что-то бормотал про несправедливость карточных долгов. Схватила его за шкирку и потащила к выходу. Он попытался запеть песню. Я пообещала утопить его в реке. Он продолжал петь. Я начала считать до десяти. На счёте «пять» он заткнулся, потому что я чуть не передавила ему шею.

Мы погрузились в лодку. Казик рухнул на дно и мгновенно захрапел.

Я оттолкнулась веслом от причала, и тут услышала крики с площади. Толпа считала удары палача. Раз. Два. Три. Я не оборачивалась. Я слишком хорошо знаю, как выглядит смерть. И как звучит. И как пахнет. Удары сменились ликующим рёвом.

Я налегла на вёсла. Лодка заскользила прочь от берега. На душе было погано.

Деревня показалась мне мирной. Почти счастливой. Но под этой оболочкой — всё то же самое. Просто вывески сменились. Раньше вешали за грязную кровь, теперь — за пособничество старому режиму.

Свобода оказалась свободой выбирать, кто виноват в том, что ничего не изменилось.