Доев, Казик просто ушёл спать. Даже не убрал за собой тарелку. Просто встал из-за стола, доплёлся до своей лежанки и рухнул лицом вниз. Через секунду оттуда уже доносился храп.

Я провожу его взглядом, и у меня глаз дёргается. Нет, серьёзно? Он что, думает, что я тут обслуживающий персонал? Повар, уборщица и посудомойка в одном флаконе? Может, ему ещё колыбельную спеть?

Ян, заметив моё выражение лица, густо покраснел.

— Я уберу! — выпалил он, вскакивая. — Я за него уберу. Он просто устал. И... эта маскировка с перегаром... Прости его. И спасибо за обед, Мила.

И он, суетясь, собрал тарелки — свою и Казика, — и аккуратно составил их в стопку.

Ха! Ты меня не обманешь! Думаешь, я поверю, что ты такой весь из себя скромняга, тихий и незаметный? После того, что я видела сегодня утром? Знаем мы этих скромняг.

Но вслух я ничего не сказала. В конце концов, у каждого свои тайны.

Мария тем временем вернулась к заботе над Якубом. Тот уже и не сопротивлялся — просто сидел с выражением тихой обречённости на лице, пока она ложка за ложкой отправляла остатки супа ему в рот.

Принцесса заботится о своём женихе. Ну и ладно. Пусть. Мне не жалко.

 Я поставила чайник на плиту и задумалась.

Несколько лет, да? Не месяцы. Годы. Это... Мда. Мы будем проводить их здесь. В этом монастыре. Вчетвером... нет, впятером. В этой золотой клетке. Не то чтобы это было плохо. Тепло, сухо, еда есть. Никто не пытается нас убить. По сравнению с тем, через что мы прошли, — это просто рай. Но...

Если пройдёт время, и мы привыкнем, будем ли мы мстить? Я помню зверолюдей на том заводе в Варшаве. Они работали за грош в день. Грязнокровные работали, чистокровные работали. И они не бунтовали. Не потому, что были слабы или глупы. Винтовка делает всех равными, это я видела своими глазами. Они боялись потерять то, что у них было. Даже если этого было немного. Даже если это была просто крыша над головой и тарелка супа раз в день.

Тогда, на фабрике, я не понимала их. Я злилась. Я кричала про себя: «Почему вы не бунтуете?! Почему терпите?!». А теперь... теперь я сама оказалась на их месте. У меня есть то, что я боюсь потерять. У меня есть Мария. Якуб. Даже эти два идиота — Казик и Ян. У меня есть это место. И я не хочу рисковать всем этим ради мести.

Я прорывалась во дворец, чтобы спасти Марию. Это было не ради денег. Не ради славы. Не ради власти. Мы вдвоём рисковали, чтобы добраться до Якуба. Потому что мы привязаны друг к другу. Это другое.

Но если бы мне сказали пойти на такой же риск ради денег — я бы сделала? Хрена с два. Я бы не позволила рисковать ни Марией, ни Якубом, ни даже собой — потому что если я умру, кто будет о них заботиться?

Ради каких-то там денег… Или ради мести…

Чайник закипел. Я налила чай нам троим — себе, Марии, Якубу. Поставила кружки на стол и села.

— О чём задумалась, сестрёнка? — спросила Мария, отрываясь от своего занятия.

— О том, как мы проживём эти несколько лет, — честно ответила я. — И что будет потом.

Мария и Якуб переглянулись.

— А что будет потом? — спросил он.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может, мы просто... смиримся? Привыкнем? Поженитесь, детей заведёте… Я стану тётей Милой, буду нянчить ваших львят и ворчать, что они разбрасывают игрушки по всему подвалу.

Мария поперхнулась чаем. Якуб покраснел. Я ухмыльнулась.

— Ты... ты уже планируешь нашу свадьбу?! — выдохнула Мария.

— Я просто рассматриваю варианты, — ответила я и отпила чай. — Мы здесь надолго. Надо же чем-то заняться.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но осеклась. Мы обе понимали: в моих словах есть доля правды. Если так пойдёт дальше, мы действительно привыкнем. Мы действительно смиримся. И это не будет поражением. Просто жизнь.

Ну и хрен с ним тогда. С местью. С революцией. С этим дурацким миром, который пытался нас сломать и не смог.

Я живу ради них. Ради Марии и Якуба. Ради этих двух идиотов, которые не умеют готовить булочки и боятся признаться в своих чувствах. Ради этого тепла, которое разливается в груди, когда мы просто сидим вместе за столом. Ради того, чтобы завтра снова встать, приготовить завтрак, выслушать дурацкие шутки Марии, увидеть смущённую улыбку Якуба, поругаться с Казиком и удивиться тому, что Ян опять куда-то пропал. Ради этого и стоит жить.

Наконец, мы допили чай. Я поставила кружку на стол, потянулась и встала, собираясь, наверное, просто пойти прогуляться.

Но не успела сделать и двух шагов, как за моей спиной выросли две тени. Мария и Якуб. Пристроились хвостиком. В буквальном смысле — их хвосты синхронно покачивались, а сами они смотрели на меня с выражением щенячьей преданности.

Тц. Это начинает чуть-чуть раздражать.

Я резко обернулась.

— У вас что, дел никаких нет?

— Нет, — синхронно ответили они.

И переглянулись. И хихикнули. Сговорились, не иначе!

Я вздохнула. Положа руку на сердце, у меня-то у самой дел тоже не было. Вообще. Кроме готовки на нас пятерых. Завтрак я приготовила. Обед я приготовила. Ужин... ну, ужин ещё не скоро. А чем мне, собственно, заниматься следующие несколько лет?

Я скосилась на них двоих. У них тем более заняться нечем. Вон, они уже кормят друг друга с ложечки. Сначала Мария кормила Якуба, потом Якуб, осмелев, попытался ответить тем же. Она зарделась, но приняла ложку.

Это было мило. Но это было... подозрительно. Если так пойдёт и дальше, то очень скоро нашей главной головной болью станет беременность Марии. А ей всего-то двенадцать. Не знаю, о чём они там думают… Но я-то помню, что было написано в той книге по биологии про ранние роды. Осложнения. Риски. Слишком маленькое тело, слишком большая нагрузка. Будет очень плохо, если Мария пострадает от каких-нибудь осложнений только потому, что мы недоглядели, а эти двое слишком увлеклись...

Так, стоп. О чём я вообще, блять, думаю?! Соберись, Мила!

Мария и Якуб — не кролики, чтобы терять голову при первой возможности. Они адекватные. Почти. Иногда. К тому же, они спят в одной кровати с нами, а я сплю между ними. Буквально. Так что технически у них просто нет возможности...

Тц. Так, всё. Закрыли тему. Немедленно.

Короче, нужно придумать какое-то занятие. Что-то, что отвлечёт их от чрезмерного сближения. Ну, хотя бы на какое-то время. И заодно займёт меня саму. Потому что если я ещё раз за этот день увижу, как они кормят друг друга с ложечки, я начну блевать. И это будет уже не от рыбы.

С этими мыслями мы втроём поднялись на поверхность. День был в самом разгаре, солнце стояло высоко, и монастырь гудел, как улей. Я огляделась по сторонам, пытаясь понять: вот чем вообще занимаются монашки, которые тут живут? Ну, кроме молитв, разумеется.

Вон одна тащит корзину с бельём в прачечную. Вон другая склонилась над грядкой в огороде и что-то там пропалывает. Вон третья метёт двор. Вон четвёртая сидит на лавке и читает какую-то потрёпанную книгу — кажется, житие какой-то святой. Готовят, стирают, убирают и молятся.

Хм. Не густо.

Первые три занятия, если честно, и вовсе не занятия, а рутина. Готовка, стирка, уборка — это просто поддержание жизни. Этим поневоле займёшься, даже если не хочешь. А вот четвёртое занятие... молитва. Погружаться в это я не планировала. Хотя рясу уже надела. Может, это знак. Может, мне стать монахиней? Буду ходить, сложив руки, и делать вид, что меня не интересует ничего мирского. «Сестра Мила, благословите». «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…».

Нет, не пойдёт. У меня лицо неподходящее.

— О чём задумалась? — спросила Мария, вырывая меня из размышлений.

— О том, что мы здесь подохнем со скуки, если ничего не придумаем, — честно ответила я.

Якуб оглядел двор. Потом посмотрел на Марию. Потом на меня.

— Может, нам тоже молиться? — предложил он без особого энтузиазма.

— Ты вообще во что-нибудь веришь? — уточнила я.

— В механизмы, — честно ответил он.

— Тогда молись шестерёнкам, — я пожала плечами. — «Слава Омниссии!»… Хотя вряд ли сёстры это одобрят.

Мария прыснула, Якуб смущённо улыбнулся. А я продолжала сканировать горизонт в поисках хоть какого-то вдохновения. Должно же быть в этом монастыре хоть что-то, чем можно заняться, кроме бесконечной рутины. Ну, или хотя бы то, что сделает рутину менее рутинной. Может, в библиотеке что-то есть? Или в школе? Или...

Тц. Ладно. Пойдём, посмотрим. Всё равно заняться нечем.

В школе была полная тоска. Мы заглянули туда втроём — я, Мария и Якуб, — надеясь, может, найти хоть какое-то занятие для наших беспокойных умов. Ну, или хотя бы для моего беспокойного ума. Увы.

Детей здесь учили грамоте. Читать, писать, считать до ста. Основы Святого Писания — куда же без него. Немного истории — разумеется, в правильной, чистокровной интерпретации. Ни слова о магии. Вообще. Никаких основ, никаких теоретических знаний, никаких упоминаний об эфириалах. Как будто магии не существует вовсе.

Это же... тц. Ладно. Не мне критиковать монастырскую систему образования.

Я просто постояла в дверях, послушала минут пять, как учительница — пожилая кошка с обвисшими ушами — монотонно бубнит про «великих героев прошлого, которые были чистокровными и благочестивыми», и вышла. Потому что если бы я осталась ещё на минуту, я бы, наверное, начала спорить. А это было бы невежливо. И непродуктивно. И вообще, мне здесь ещё жить.

В конце концов, я в свои одиннадцать лет знаю наизусть книги по физике, химии и биологии из библиотеки отца. Три языка. Высшую математику. Основы экономики. Меня отец десять лет пичкал всем, что знал сам. И, сам того не желая, оставил мне доступ к своей библиотеке.

Я даже заклинанием трансмутации свободно оперирую. Ну, по надобности. Правда, есть один дурацкий недостаток: оно работает только в одну сторону. Можно превратить железо в марганец, цинк в медь — но не наоборот. Из дешёвого металла никогда не получится дорогой. А уж золото синтезировать — и вовсе невозможно.

Энтропия, чтоб её.

Эх, жаль. Сейчас бы взять, да и обрушить от скуки экономику страны. Превратить весь королевский золотой запас в ржавчину. Вот был бы фурор. Но нет. Природа не дура, и трансмутация работает только в сторону упрощения.

В любом случае, в самой школе интересного было немного. Единственное полезное, что я выяснила, случилось, когда я заметила за партой маленькую фигурку с беличьими ушами и пушистым хвостом. Она аккуратно выводила буквы в тетради, и я машинально спросила у учительницы:

— А этому ребёнку сколько лет?

Та поджала губы.

— Это не ребёнок. Это сестра Агнешка. Ей девятнадцать.

Я уставилась на «сестру Агнешку». Та подняла голову и посмотрела на меня с выражением, которое я слишком хорошо знала. Усталость. Лёгкое раздражение. Она явно услышала мой вопрос.

— Белки просто дальше не растут, — сухо пояснила учительница. — Вообще. Достигают определённого роста — и всё.

— Простите, — сказала я, чувствуя, как краснею. — Я не хотела вас обидеть. Просто... я никогда раньше не видела столько взрослых белок в одном месте.

— Ничего, — ответила сестра Агнешка с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Но, пожалуйста, не сравнивайте нас с детьми. Это немного... унизительно.

Я закивала, чувствуя себя полной дурой. Вот так и узнаёшь новое о мире. Оказывается, белки — это раса вечных детей. Взрослые, состоявшиеся зверолюди, которые вынуждены всю жизнь смотреть на окружающих снизу вверх. И выслушивать снисходительное «ой, какой милый ребёнок».

А ведь и вправду, тут, в монастыре, их больше, чем я встретила за всю остальную жизнь. Наверное, потому, что здесь они могут хоть как-то спрятаться от мира, который видит в них только забавных зверушек.

Я вышла из школы задумчивая. И тут же наткнулась на Марию и Якуба. Которые, кажется, окончательно забыли о существовании каких-либо правил приличия.

Мария стояла, прислонившись спиной к каменной стене. Якуб нависал над ней, опираясь рукой о стену рядом с её головой. Их лица были в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Её хвост обвивал его ногу. Его хвост — её талию. Они о чём-то тихо переговаривались и хихикали.

Мимо прошла сестра-волчица с корзиной белья и чуть не выронила её, увидев эту сцену. За ней — пожилая кошка, которая демонстративно отвернулась и ускорила шаг, поджав губы. Ещё одна монашка, совсем юная крольчиха, застыла с открытым ртом и смотрела на них с таким выражением, будто увидела живую иллюстрацию к проповеди о грехе.

Я подошла и кашлянула. Громко. Очень громко.

— У вас вообще правил приличия нет? — прошипела я, хватая обоих за рукава и оттаскивая друг от друга. — Мы мозолим глаза всему остальному монастырю! Это женский монастырь, если вы забыли! Здесь целибат! Воздержание! А вы тут... это... почти целуетесь у всех на виду!

— Мы не целовались, — возразила Мария с абсолютно невинным выражением лица. — Мы просто разговаривали.

— Да, просто разговаривали, — подтвердил Якуб, но его пунцовые щёки говорили сами за себя.

— Ага, конечно. «Просто разговаривали». А хвосты у вас зачем переплетены? Для лучшей слышимости?

— Там сквозняк, — буркнула Мария.

— Сквозняк?! В безветренном дворе, в середине лета?! Вы совсем уже?..

Я осеклась. Они всё равно будут это делать. Потому что они любят друг друга. Потому что мы, наконец, в безопасности. И потому что, положа руку на сердце, если бы у меня был кто-то, с кем можно вот так стоять у стены и «разговаривать», я бы, наверное, тоже забила на все правила приличия. Да что там — я бы, наверное, была хуже их обоих вместе взятых.

— Ладно, — вздохнула я, отпуская их рукава. — Только, пожалуйста, делайте это там, где вас никто не видит. А ещё лучше — не делайте вообще. По крайней мере, пока Марии не исполнится хотя бы восемнадцать. А то я за вас волнуюсь. В медицинском смысле.

Мария поперхнулась воздухом. Якуб стал цвета свёклы.

— Я... мы... — начала Мария.

— В медицинском смысле, — повторила я, наслаждаясь произведённым эффектом. — Ранние роды опасны. Осложнения, риски, маленькое тело. Я читала книгу по биологии. Хотите, процитирую?

— Нет! — хором ответили они.

— Вот и славно. Значит, ведите себя прилично.

Я развернулась и гордо зашагала прочь, оставив их переваривать услышанное. За моей спиной раздалось сдавленное хихиканье — кажется, Мария, — а потом возмущённый шёпот Якуба: «Она про цитирование книги серьёзно?!».

Хах. Всё-таки есть у меня талант портить романтические моменты. Надо будет записать в резюме. Рядом с «умею готовить кашу с тыквой» и «вытираю лужи за сестрой».

Куда пойти дальше? Разумеется, в библиотеку! Если уж нам суждено провести здесь несколько лет, нужно чем-то занять мозги. А что может быть лучше для этого, чем книги? В конце концов, я выросла в библиотеке. Даже читала всё, до чего могла дотянуться. Новые знания — это то, что поможет мне не сойти с ума от скуки. Может, тут есть трактаты по магии? Или научные труды? Или хотя бы что-то, что я ещё не читала?

Новые знания о Святом Писании.

Много, очень много знаний о Святом Писании.

Две дюжины толстенных фолиантов с житиями святых, три дюжины трактатов о добродетели и грехе, и ещё отдельная полка с комментариями к комментариям.

Я смотрела на это богатство и чувствовала, как внутри медленно умирает надежда.

Ну, тупо было надеяться на что-то другое. Это же монастырь, в конце концов. Что я ожидала? «Основы квантовой трансмутации»? «Эфириалы для чайников»? «Запретные ритуалы: полное руководство для начинающих»? Конечно, нет.

Справедливости ради, тут всё-таки были и нормальные книги. Несколько любовных романов — судя по затрёпанным обложкам, их читали чаще всего. Сборник сказок — тот самый, где принц превращается в лебедя, а бедная девушка выходит замуж за короля. Пара исторических хроник — но таких скучных, что я заснула, просто прочитав оглавление.

И самым страшным было то, что выносить книги из библиотеки запрещено. Вообще.

Библиотекарша — тощая кошка с немигающим взглядом и голосом, похожим на скрип несмазанной петли, — очень негодует, когда её коллекцию пытаются грабить. В прошлом, видимо, кто-то уже попытался, и теперь она никому не доверяет.

Я попробовала читать в читальном зале. Села за стол, открыла книгу... и через десять секунд поняла, что это невозможно. Она стояла в трёх метрах от меня и сверлила взглядом. Не моргая. Вообще. Как сова. Как статуя. Как машина для наблюдения за потенциальными книжными ворами.

У меня не выдержали нервы даже быстрее, чем у Марии с Якубом.

А они, кстати, сидели в углу. Якуб делал вид, что листает какой-то трактат по истории, а сам то и дело бросал взгляды на Марию. Та, якобы погружённая в чтение, каждый раз ловила его взгляд и отвечала лёгкой, едва заметной улыбкой. Их хвосты под столом, я уверена, были переплетены.

Они переглядывались, перешёптывались, хихикали — и всё это «беззвучно», как им казалось. А на самом деле производили столько шума, сколько два льва-альбиноса в брачный сезон могут производить, когда пытаются «не шуметь».

Библиотекарша подошла к ним бесшумной тенью. Нависла над столом. И произнесла ледяным тоном, от которого у меня мурашки побежали по спине:

— Вон.

— Но мы ничего не... — начал Якуб.

— Вон, — повторила она. — Из моей библиотеки. Оба. Немедленно.

Мария и Якуб ретировались с такой скоростью, будто за ними гнались гвардейцы. Я посмотрела им вслед, потом перевела взгляд на библиотекаршу, потом на пустой стол в углу... и не выдержала. Просто взяла и засмеялась. В голос.

— И ты тоже, — отрезала библиотекарша, поворачиваясь ко мне. — Вон.

— Но я просто смеялась! — возмутилась я, всё ещё давясь смехом. — Я книгу не трогала!

— В моём читальном зале смеются только над житиями святых! А ты смеялась над своей сестрой и её женихом! Вон!

Ну и ладно.

Я вышла с гордо поднятой головой. Всё равно мне там делать нечего. Книги скучные, библиотекарша страшная. Читать нормально не дают.

Может, оно и к лучшему. В конце концов, у меня есть доступ к куда более интересным источникам информации. Например, к Яну, который, кажется, что-то знает про Гильдию Воров. Или к Казику, который явно темнит про свои «инструкции». Или к Марии с Якубом, за которыми теперь нужно следить ещё пристальнее, чтобы они не натворили глупостей.

Хотя, судя по тому, как они сейчас стоят у колодца и о чём-то воркуют, моя миссия «отвлечь их от чрезмерного сближения» с треском провалилась.

Но в любом случае, нужно их чем-то занять. Срочно. Потому что если я ещё раз увижу, как они кормят друг друга с ложечки или переплетают хвосты, меня стошнит. От милоты. Или от сахара — после тех булочек я уже не уверена, что именно вызывает у меня рвотный рефлекс.

Я судорожно перебирала идеи. Огород? Выпросить у сестёр кусок земли, посадить картошку, морковь, капусту... Звучало уныло даже в моей собственной голове. Мария с мотыгой? Якуб с лейкой? Нет, это несерьёзно. Это всё равно что приставить боевого льва к прополке грядок. Хотя, с другой стороны, это бы их точно утомило настолько, что у них не осталось бы сил на...

Так, стоп.

Мои глаза наткнулись на сестру, проходившую через двор. На ней была лёгкая кираса поверх рясы, а за спиной висела пневматическая винтовка.

О! Монахини-воительницы! Это же идеально! И Марии подходит по темпераменту, и Якубу даст возможность применить свои львиные усиления хоть где-то, кроме как в готовке и флирте.

— За мной, — скомандовала я, даже не оборачиваясь.

Мария и Якуб, всё ещё пристыженные изгнанием из библиотеки, послушно потянулись следом.

Мы подошли к помещению охраны — небольшой пристройке у главных ворот, где пахло оружейным маслом, кожей и потом. Внутри, к моему удивлению, оказалось довольно много сестёр-воительниц. Медведицы — мощные, кряжистые, в тяжёлых кирасах. Кошки — поджарые, гибкие, с короткими мечами на поясе. Лисицы с винтовками. Даже одна белка обнаружилась — маленькая, юркая, с набором метательных ножей, разложенных на столе. Но что сразу бросилось в глаза — среди них не было ни одной крольчихи. Вообще.

Я задала этот вопрос старшей по караулу — огромной медведице с седыми висками и шрамом через левую бровь. Она хмыкнула и ответила коротко:

— Их работа — следить, чтобы мужчины не подходили близко к монастырю. И чтобы сёстры-крольчихи отсюда не сбегали.

— Часто сбегают? — удивилась я.

— Побеги — редко. Они пришли сюда добровольно, и им есть что терять. А вот «нарушители границы» приходят очень часто. Монастырь — местная знаменитость. Слухи о том, что здесь живут одни женщины, и среди них — множество крольчих, расходятся далеко. И вот всякие... искатели приключений приходят. Думают, что здесь их ждут с распростёртыми объятиями, — медведица скривилась, и в её голосе зазвенело отвращение. — Сёстры работают на овощных полях вокруг монастыря. Если туда придёт кто-то, крольчихи даже сопротивляться не будут. Просто... примут. А потом будут плакать и каяться. Наша задача — отгонять таких гостей. И если нужно — оружием.

Я переглянулась с Марией. Потом с Якубом. Идея оформилась в моей голове мгновенно, и я немедленно её озвучила:

— У меня есть две кандидатуры для вашего отряда. Мария и Якуб. Они оба львы-альбиносы. Усиления. Боевой опыт.

Охранницы переглянулись.

— Боевой опыт? — с сомнением переспросила старшая, оглядывая Марию с Якубом. — Это та самая принцесса и её жених? Мы слышали. Но одно дело — слухи, другое — реальность. Они выглядят... ну, как дети.

Я почувствовала, как рядом со мной напряглась Мария. О, нет. Только не это. Теперь ей бросили вызов.

— Дети? — переспросила Мария сладким голосом. — У вас есть тренировочный меч?

Медведица усмехнулась и кивнула в сторону выхода:

— За мной. Площадка во дворе. Посмотрим, на что вы способны.

— Хи-хи, — тихонько хихикнула я, когда процессия двинулась к выходу.

Вот и сплавила парочку. Пусть теперь побегают, помашут мечами, вымотаются как следует. А вечером у них не останется сил ни на что, кроме как упасть на кровать и мгновенно уснуть. Так даже ещё и лучше будет. Охранницы тем более будут следить за Якубом, чтобы он не нарушал устав монастыря. Идеально.

Я с чувством выполненного долга отправилась искать Яна. Надо же выяснить, чем он там на самом деле занимается, пока «помогает с дровами». В конце концов, у меня теперь есть свободное время. И я намерена использовать его с пользой. Для расследования. Исключительно для расследования. Никаких других мотивов у меня нет. Честное слово. Почти.

В первую очередь, разумеется, я пошла к той самой лавке, где утром видела Яна с белкой. Ну, а куда ещё? Логично же: если они тут... э-э-э... общались, то, может, и сейчас где-то поблизости.

Лавка была пуста. Сиротливо скрипела на ветру. Ни Яна, ни белки. Только пара воробьёв копошилась в пыли у её ножек.

Хм. Ну да, не на улице же они будут трахаться. Даже я понимаю, что для таких вещей нужно уединение.

У них хотя бы хватило ума найти укромное место. Но где? Где мне его искать? Монастырь большой, укромных мест тут полно. Может, в подвале? Нет, мы бы заметили. Может, на колокольне? Слишком шумно. Может...

Стоп. А зачем я вообще его ищу? Расследование, Мила. Расследование. Ты должна выяснить правду. Это не праздное любопытство. Это научный интерес.

Я направилась к жилым корпусам. Их тут было несколько, и я решила, что заодно разузнаю, нельзя ли нам переселиться из подвала в нормальные комнаты. Вечно жить в сырости, среди крыс и храпа Казика — сомнительное удовольствие.

Первый корпус оказался общим. Я вошла внутрь и с любопытством осмотрелась. Узкий коридор, высокие потолки, двери в небольшие, но отдельные комнаты. Даже у каждой сестры своя келья. Я заглянула в одну из открытых дверей: кровать, стол, умывальник, распятие на стене. Не королевские покои, конечно, но куда лучше нашего подвала. Чисто, сухо, есть окно. Я уже представила, как мы с Марией и Якубом переезжаем сюда, ставим нормальную кровать, вешаем занавески...

— Простите, — обратилась я к проходившей мимо монашке-кошке, — а есть ли здесь свободные комнаты?

Та развела руками.

— Увы, сестра. Мест не хватает. Нам даже пришлось кого-то поселить в кроличий корпус, — она сказала это так, будто речь шла о ссылке куда-то в далёкий и снежный регион. — И ваш подвал, кстати, тоже считается жилым помещением. Так что вы, можно сказать, уже устроены.

Хпмф. Устроены. В подвале. Спасибо за заботу.

В этом корпусе было довольно пусто — все работали, день в разгаре. Яна здесь явно не было, как и его загадочной белки. Я двинулась дальше.

Второй корпус я заметила ещё издалека — он был заметно ниже остальных, и окна располагались непривычно низко над землёй. Я вошла внутрь и сразу поняла, что попала в какое-то специальное место. Потолки низкие, мебель маленькая, дверные проёмы — будто для детей. Внутри сидели несколько белок, и я, не подумав, ляпнула первое, что пришло в голову:

— Простите, это детский корпус?

Повисла мёртвая тишина. Белки уставились на меня с таким выражением, будто я только что плюнула на распятие.

— Это корпус для белок, — процедила одна из них, поджимая губы. — Специально спроектированный под наш рост. А не «детский». Вам, кажется, в общий корпус, сестра.

— Я не хотела никого оскорбить, — поспешно добавила я. — Просто... ну, низкие потолки...

— Для нас они нормальные, — отрезала другая белка. — Это вы все слишком высокие.

Мда. Я села в лужу. Глубоко и с размаху.

— Простите, — повторила я, пятясь к выходу. — Я правда не хотела. Скажите только... Такая… Взрослая белка здесь живёт?

При упоминании высокой белки лица других белок исказились ещё сильнее. Они переглянулись, и одна из них — та, что повыше, — ответила с явным отвращением:

— Нет. Леона здесь не живёт. И мы не знаем, где она. И знать не хотим.

— Спасибо, — пробормотала я и поспешно ретировалась.

Хах. Да они сами все жуткие расистки!

Я просто оговорилась по незнанию, а они, между прочим, только что с порога осудили свою сородичку за то, что она, видимо, слишком взрослая. Наверняка сейчас, когда я уйду, они будут шептаться мне вслед и обзывать меня грязнокровной выскочкой. Лицемерки.

В этом корпусе, кстати, были свободные комнаты. И я бы с радостью сюда переехала — мне как раз подходит по росту. Но после моего эпичного провала с «детским корпусом» меня здесь, кажется, возненавидят. Так что нет уж. Лучше останусь в подвале с крысами. Они хотя бы не осуждают.

Я двинулась дальше и остановилась перед следующим зданием. Оно разительно отличалось от первых двух. Высокие заборы, решётки на окнах, тяжёлые двери. Я вошла внутрь и сразу ощутила гнетущую атмосферу. Узкий коридор, двери без ручек снаружи, маленькие окошки с решётками. Это больше походило на тюрьму. Или на психиатрическую больницу. Я поёжилась и остановила одну из сестёр-крольчих, которая шла по коридору с молитвенником в руках.

— Сестра, — осторожно спросила я, — зачем здесь решётки? И эти двери... они запираются?

Она посмотрела на меня спокойными, почти пустыми глазами. Уши её чуть дрогнули, но лицо осталось безмятежным.

— Чтобы, если у нас резко начнётся обострение, нас запирали в комнате. Чтобы мы подумали о своём грешном поведении.

— Обострение?

— Ну, когда желания становятся невыносимыми, — пояснила она всё тем же ровным голосом. — Тогда мы просим сестёр запереть нас. Сидим, молимся. Размышляем о добродетели. Иногда по несколько дней. Потом отпускает.

Она сказала это так буднично, будто речь шла о головной боли или простуде. Я открыла рот, но не нашлась, что ответить. Она сама в это верит? В то, что это нормально — запирать себя в камере, как преступницу, потому что твоё собственное тело тебя предаёт? В то, что это «грешное поведение», а не врождённая особенность, которую нельзя контролировать?

— Понятно, — выдавила я. — Спасибо, сестра.

Очевидно, что это место совершенно не располагало к соитию. Если уж на то пошло, оно вообще ко всему не располагало, кроме как к депрессии и клаустрофобии. Яна с его белкой тут точно не было — не стал бы он прятаться в месте, где его в любой момент могут запереть в камере.

Я поспешила покинуть этот корпус. И вдруг мне в голову пришла идея. Вот сюда нужно поселить Марию с Якубом. Чтобы думали над своим поведением. Будут сидеть в разных камерах, перекрикиваться через решётки, как в той дурацкой сказке про рыцаря и принцессу. Мария будет жаловаться на несправедливость судьбы, Якуб — нервно дёргать ушами и предлагать сконструировать подкоп с помощью ложки.

А хотя... Стоп. Они же просто закроются в одной камере вдвоём. И тогда думать о своём поведении будет уже поздно. Причём в самом прямом смысле. И мне потом придётся не только готовить им еду и вытирать лужи, но ещё и нянчить маленьких львят. Нет уж, этот вариант мы решительно отметаем. Пусть лучше машут мечами на тренировочной площадке. Так безопаснее. Для всех.

Я обошла, наверное, уже половину монастыря, но Яна и след простыл. Признаться, это начинало меня раздражать. Куда можно спрятаться в закрытом монастыре средь бела дня? Я уже собиралась плюнуть на это дело и вернуться к Марии с Якубом — хотя бы посмотреть, как там охранницы гоняют их по тренировочной площадке, — когда заметила приземистое здание рядом с баней. Из трубы шёл пар, внутри что-то ритмично гудело. Прачечная.

Я заглянула внутрь из чистого любопытства. И у меня отвисла челюсть.

Это была паровая стиральная машина. Огромная, блестящая металлом, с вращающимся барабаном, системой труб и клапанов. От неё исходило ровное, убаюкивающее гудение, а в воздухе пахло горячей водой и мылом. Рядом с машиной на табурете сидела монашка-кошка с повязкой на голове и абсолютно скучающим видом. Перед ней высилась гора грязного белья — простыни, рясы, какие-то полотенца, — но сама она, казалось, ничего не делала. Машина делала всё за неё.

— Это... — я запнулась, не в силах подобрать слова. — Это же... Сколько она стоит?!

— Не знаю, — монашка пожала плечами. — Привезли пару лет назад. Какая-то благотворительница подарила. Работает без перебоев, только уголь подавай.

Я обошла машину кругом, разглядывая её, как музейный экспонат. Якуб был бы в восторге. Он бы, наверное, уже разобрал её на части и пытался усовершенствовать. «Смотри, Мила, здесь можно снизить расход угля на пятнадцать процентов, если модифицировать систему клапанов...» — я буквально слышала его голос. Надо будет обязательно привести его сюда. Пусть хоть на машину полюбуется.

Но пока я разглядывала эту механическую красоту, в моей голове щёлкали совсем другие шестерёнки.

Паровая стиральная машина. В женском монастыре, затерянном в глуши. Серьёзно? Такие машины стоят целое состояние. Их привозят под заказ, с юга, из промышленных регионов. Даже в королевском дворце я таких не видела — там стирали вручную. А тут — пожалуйста, гудит себе, экономит время и силы.

Я вспомнила школу, которую мы видели. Приют для детей. Вооружённая охрана с новенькими пневматическими винтовками. Крепостные стены, которые содержатся в идеальном состоянии. И вот теперь — паровая стиральная машина. У этого монастыря внушительные спонсоры. На простых пожертвованиях прихожан такое не отгрохаешь.

Кто? Вариантов, на самом деле, два. Либо это кто-то вроде Станислава или пана Кресовского — богатые аристократы, которые с радостью вкладываются в пропаганду «чистоты крови» и «смирения для грязнокровных». Монастырь, где крольчихи добровольно запирают себя в камерах, чтобы не грешить, — это же идеальный инструмент пропаганды. «Смотрите, даже они признают свою ущербность!». Это вполне в духе старого режима.

Либо... это Виктория и Гильдия Воров. Казик говорил, что Виктория лично поручилась за них перед настоятельницей. Её имя здесь знают, с ним считаются. Даже рядовые монашки, когда упоминают «госпожу Викторию», делают это с уважением. А Гильдия Воров — это не просто банда карманников. Это теневая империя, у которой есть деньги, связи и свои интересы по всей стране. Вложиться в тайное убежище — вполне в их стиле.

Но тут есть один нюанс. Если Викторию раскроют — а Казик сказал, что она на волоске, — то в этот монастырь ворвётся армия Станислава. И никакие стены, никакие сёстры-медведицы их не остановят. Монастырь превратится в ловушку. В мышеловку.

— Что-то ещё, сестра? — спросила прачка, заметив, что я зависла.

— Нет-нет, — я тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. — Просто засмотрелась на машину. Она прекрасна.

Прачка улыбнулась — кажется, ей было приятно.

А я вышла из прачечной, размышляя, куда бы ещё направиться в моих безуспешных поисках. Яна и след простыл. Прачечная мимо, жилые корпуса мимо, лавка у садика пуста. Может, он уже вернулся в подвал? Или его похитили инопланетяне? С него станется. Он же Ян. Он умудрился проплакать себе пропуск в женский монастырь. У него талант влипать в истории.

Так, стоп. Куда я ещё не заглядывала? Трапезная? Кухня? Может, он действительно, как ни в чём не бывало, помогает сёстрам с готовкой? Пойду проверю.

Я уже было начала волноваться. Нет, серьёзно. Я обошла почти весь монастырь, а Яна нигде не было. В голову уже лезли дурацкие мысли: может, его и вправду похитили? Или он провалился в какой-нибудь подземный ход? Или та белка оказалась шпионкой Станислава и...

Так, стоп. Дыши, Мила. Ты сама себя накручиваешь. Я как раз дошла до той стадии, когда уже готова была плюнуть на всё и отправиться в подвал готовить ужин, когда наконец увидела его.

Ян колол дрова. В гордом одиночестве. Ну, почти в гордом — без рубашки. С голым торсом. С обнажённым прессом и мышцами, которые я, честно говоря, не ожидала увидеть под его вечно мешковатой одеждой.

Хах? Да ладно? У этого плаксы есть пресс? Серьёзно? Он что, тайком тренируется по ночам, пока мы спим? Или это всё от колки дров? Если так, то мне тоже стоит начать колоть дрова.

Рядом с ним на перевёрнутом чурбачке сидела та самая белка. Леона, кажется. Её уши с кисточками были яркими, рыжими, а хвост — пушистый и ухоженный. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на Яна с лёгкой, едва заметной улыбкой. Никакой похоти. Никаких сжимающихся бёдер. Просто наблюдает.

Это вообще как? Неужели не крольчиха, а?

Ян размахивал топором. Вжух — хрясь! Полено разлеталось на две аккуратные половинки. Он подбирал следующее, и всё это — не переставая говорить:

— ...и тогда Казик сказал, что это была не его сигара, а какого-то важного чиновника. Представляешь? Он случайно поджёг ему хвост!

Белка прыснула в кулак.

— Поджёг хвост? Чиновнику? Как вы вообще выжили?

— О, это отдельная история, — Ян отставил топор и вытер пот со лба. — Нас тогда чуть не арестовали. Пришлось прятаться в бочке из-под рыбы. Три часа. Воняло ужасно. Казик потом неделю жаловался, что от него пахнет селёдкой.

Белка засмеялась. Искренне, легко, совсем не так, как смеялась Мария над моими несчастьями. Это был другой смех — тёплый, почти ласковый. Ян, воодушевлённый её реакцией, схватил следующее полено и продолжил:

— А однажды мы пытались поймать вора, который стащил кошелёк у булочника. Я его почти догнал, но споткнулся о собственную ногу и упал прямо в лужу. Вор убежал, а булочник потом месяц надо мной смеялся. Но пирожки всё равно давал бесплатно.

— Из жалости? — уточнила белка, хитро прищурившись.

— Из уважения, — возразил Ян с напускной гордостью.

Белка снова засмеялась, и в этом смехе мне почудилось что-то очень личное. Ян явно старался её развеселить, и, кажется, у него получалось. Хотя шутки у него были, прямо скажем, так себе.

Я стояла за углом дровяного сарая и наблюдала.

И что мне делать дальше? Как дура, стоять и смотреть, как они работают? Это же неловко. А если они меня заметят? Придётся что-то говорить. Что-то вроде: «О, привет, Ян, привет, Леона! Я тут просто мимо проходила. А вы уже трахались? Мне интересно узнать!»

Тц. Идиотка. Нет, я, конечно, могу ляпнуть такое, но последствия будут катастрофическими.

Я подавила нервный смешок.

Да уж, Мила, с твоими социальными навыками тебе только в шпионы идти.

Но, судя по всему, как минимум сейчас они не собираются сношаться. Они просто... общаются. Разговаривают. Смеются над дурацкими историями. Ян колет дрова, а она сидит рядом и составляет ему компанию.

Это выглядело... нормально. Даже мило.

Облом.

Так, стоп-стоп-стоп. А с чего бы это мне вообще стало так интересно? Ян же... я же с ним почти незнакома! Мы, конечно, друзья, но я с ним и двух слов не сказала за всё это время. Он просто парень из команды Казика. Плакса. Вечно трясущийся.

И вообще, у него висячие уши и дурацкая манера шутить. Почему я вдруг взялась за ним следить? Почему меня так волнует, трахается он с этой белкой или нет? Какое мне вообще до этого дело? Почему я лезу в чужую личную жизнь?!

Пф. Пойду, приготовлю ужин.

Хотя бы там у меня есть какая-то определённость. Кастрюли, картошка, сковородка — всё понятно и предсказуемо.

Я развернулась и зашагала обратно в подвал, мысленно перебирая варианты. Что приготовить-то? Я всё ещё не умею готовить. В моём арсенале — каша с тыквой, суп-щи и жареная картошка. Может, снова сварить кашу? Или попытаться сделать что-то новенькое? Например...

Ладно, разберусь по дороге. В конце концов, у меня есть поваренная книга, а у плиты я теперь главная. И пусть только кто-нибудь попробует критиковать.

Я вернулась в подвал, всё ещё размышляя о том, что ужин сам себя не приготовит, а поваренная книга намекает на мою скорую кончину от бесконечного стояния у плиты.

На автомате натянула фартук, и случайно поймала своё отражение в начищенном боку кастрюли. Хихикнула.

Ну и видок. Ряса, фартук, закатанные рукава и взгляд, полный обречённой решимости. Я теперь действительно выгляжу как домохозяйка, а не как кровожадный монстр, терроризирующий гвардейцев и революционеров. Интересно, что бы сказали те ополченцы во дворце, если бы увидели меня сейчас? «Та самая грязнокровка-берсерк? Да ладно, это просто повариха с хвостом!»

Чтож, открыла поваренную книгу на случайной странице, пробежалась глазами по рецепту и хмыкнула. На ужин будут блины! Звучит достаточно просто, чтобы даже я справилась. Мука, яйца, молоко, сахар, соль — всё это у нас было, кроме молока, но я раздобыла его у сестёр ещё утром. Замесила тесто, разогрела сковороду, плеснула масла...

Первый блин вышел комом. В буквальном смысле. Он прилип к сковороде, порвался при попытке перевернуть и в итоге превратился в бесформенный, подгорелый комок теста.

Я отложила его в сторону — может, Казику скормлю, он всё равно не заметит. Второй блин вышел немногим лучше — бледный, с одной стороны подгоревший, с другой сырой. Третий... третий я пересолила, потому что решила, что в прошлый раз соли было мало, и щедро сыпанула в тесто ещё.

А вот четвёртый получился нормальным. Ровный, золотистый, с аппетитными пузырьками. Я даже снова с нуля замешала тесто, чтобы добиться идеальной консистенции. В конце концов, передо мной на тарелке выросла внушительная стопка блинов.

Я с гордостью оглядела своё творение. Не зря старалась.

Но блины — это, конечно, хорошо, но не пустыми же их есть? Нужна начинка. Или хотя бы сметана.

Я поднялась на поверхность. День уже клонился к вечеру, но сёстры на кухне, к счастью, ещё работали. Я заглянула в общую кухню со столовой и снова поразилась масштабу. Огромные печи, несколько плит, длинные столы из тёмного дерева, ряды кастрюль и сковородок, развешанных по стенам. В углу — ещё одна паровая машина, на этот раз для замешивания теста.

У этого монастыря определённо были внушительные спонсоры. И эти спонсоры определённо не жалели денег.

Сёстры на кухне с радостью поделились сметаной. Даже не спросили, зачем мне целый горшочек на пятерых. Просто дали, улыбнулись и пожелали приятного ужина.

Вот судя по их реакции я точно уверена: Виктория платит за нас огромные деньги. Иначе с чего бы им так щедро снабжать подозрительных беглецов из подвала?

Ну ладно, сметана есть сметана, можно возвращаться.

Я спустилась обратно в подвал, предвкушая, как сейчас поставлю горшочек на стол и мы втроём... Ах вы ж!..

«Парочка» из Марии и Якуба уже бесцеремонно приступила к трапезе. Они сидели за столом, перед ними стояла тарелка с моими блинами — и тарелка уже изрядно опустела.

Мало того, они даже чай себе успели заварить, пока меня не было! На столе стоял заварочный чайник, две кружки, и от них исходил аромат мяты. Они сидели, как ни в чём не бывало, и уплетали мои блины. Мария взяла блин, отправила в рот и блаженно зажмурилась. Якуб, заметив меня, замер с блином в руке и попытался изобразить невинность.

— А разрешения спросить?! — возмутилась я, ставя горшочек со сметаной на стол. — Вы вообще-то могли бы подождать! Я, между прочим, старалась!

— Мы ждали, — ответила Мария с набитым ртом. — Но блины остывали. А холодные блины — это преступление.

— Да, преступление, — эхом отозвался Якуб.

— Я вам сейчас устрою преступление!

Но они смотрели на меня с таким искренним, щенячьим выражением, что весь мой боевой запал куда-то испарился. Мария протянула руку и подвинула ко мне кружку с чаем. Якуб пододвинул тарелку с блинами. Я вздохнула и достала горшочек сметаны.

— Держите. И что нужно сказать?

— Спасибо, — синхронно произнесли они, и их лица озарились одинаковыми, до жути похожими улыбками.

— То-то же.

Я плюхнулась на стул, налила себе чаю и взяла блин. Сметана оказалась отличной — густая, холодная, чуть кисловатая. Блин был ещё тёплым. Чай — в меру сладким.

Хпмф. Ну и ладно. Всё равно ради них старалась. Пусть едят.

Но теперь у меня проблема: я планировала, что этой стопки хватит на всех пятерых. А эти двое, кажется, уже уничтожили половину. И если Казик проснётся, а Ян вернётся, им тоже нужно будет что-то есть. А значит, мне придётся жарить ещё одну гору блинов. Эх. И вновь я за плитой...

Я встала и снова надела фартук. Мария проследила за моими движениями и тихо хихикнула.

— Что? — буркнула я, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она. — Просто ты очень милая, когда ворчишь.

— Я не милая. Я страшная и опасная.

Якуб поперхнулся чаем от смеха. Мария ни капли не раскаялась. А я, замешивая новую порцию теста, чувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. Ну и ладно. Пусть едят. У меня всё равно никого нет, кроме них.

Ради них я готова стоять у плиты хоть до утра.