Мария вернулась, когда мы с Якубом уже заканчивали раскладывать еду по тарелкам. Вошла бесшумно — я даже не услышала шагов, только лёгкий сквозняк от открывшейся двери. Встала в дверном проёме, уперев руки в бока. Мокрая после бани, переодетая в чистую одежду. На лице застыло выражение оскорблённого достоинства и праведного гнева. Весь её вид говорил: «Я всё ещё злюсь, но уже достаточно голодна, чтобы временно заключить перемирие».
Зуб даю, она нарочно там стояла и ждала, пока мы закончим, чтобы не оказаться втянутой в работу. Хитрая львица.
Я молча, без единого слова, протянула ей тарелку с кашей, яичницей и поджаренным тостом. Мария приняла её с таким видом, будто делала мне величайшее одолжение. Её губы всё ещё были поджаты, брови нахмурены, но она всё равно сказала:
— Спасибо.
И села за стол.
Мы ели в тишине. Якуб уплетал за обе щеки, буквально сметая всё с тарелки, — видимо, прогулка за яйцами разожгла аппетит. Мария ковырялась в завтраке, но ела. Медленно, с достоинством, но ела. Кажется, ей нравилось. Я видела, как её уши чуть приподнялись, когда она попробовала кашу, и как уголки губ дрогнули, когда она откусила тост.
Хах. Похоже, моим друзьям понравился завтрак.
Стоп.
Друзьям?!
Я так подумала? Я действительно назвала их так — про себя, в своей собственной голове. Не «попутчики», не «союзники», не «те, с кем я вынуждена делить убежище». Друзья. Близкие. Родные. Настоящие.
Хм. Нужно хорошенько разобраться в своих чувствах. Прямо сейчас. Без отлагательств. Я устала бегать от этого.
Я подняла глаза и посмотрела на Марию.
Она, лучик солнца в беспросветной тьме этого мира. Когда она рядом, я превосхожу саму себя. Ради неё я готова и буду умирать снова и снова — и уже доказала это. Я готова сделать для неё что угодно, хоть даже действительно постыдное или отвратительное. Убить. Предать. Активировать протоколы в невинных. Я выбрала её. И буду выбирать снова, и снова, и снова, пока моё сердце бьётся — а оно, судя по всему, будет биться вечно.
Но... любовница?
Я взглянула ей в глаза — в эти голубые, как зимнее небо, глаза альбиноса. Она, почувствовав мой взгляд, подняла голову и посмотрела на меня в ответ. Наши взгляды встретились. Я ждала. Искра, буря, безумие — как пишут в тех дурацких любовных романах, что я когда-то листала. Хотя нет. Такого нет.
Я смотрю на неё и понимаю: она — самый близкий зверочеловек в моей жизни. Роднее не бывает. Но я не хочу её целовать. Не хочу... делать что-то запрещённое. Кхм.
При одной мысли об этом мои щёки моментально залились краской, да так, что, наверное, даже кончики ушей покраснели. Я уткнулась в тарелку.
Так. Получается, она мне действительно как сестра? Настоящая. Родная. Не как Зузанна, фальшивая стерва с её приторной улыбкой, которая бросила меня, как только ей купили попугая. Нет. Мария — настоящая. Та, ради которой я умру, и она за меня умрёт, и мы это уже доказали друг другу. Там, в горящем дворце. Под обломками. В подвале сгоревшего дома. В дороге. Снова и снова.
Мария, разумеется, заметила и моё внезапное покраснение, и мой взгляд, уткнувшийся в тарелку. Её губы растянулись в той самой ехидной ухмылке.
— Хи-хи, Мила, что такое? — протянула она, играя ложкой. — Представила со мной что-то неприличное? В бане? Или сейчас? Ах, я знала, что ты тайно мечтаешь...
— Нет! — выпалила я, краснея ещё гуще.
— Тц, ая-я-яй, нехорошо врать старшей сестре, — она наклонила голову набок, и в её глазах заплясали бесенята. — Ну, рассказывай. Что ты там думаешь? Я же вижу — у тебя лицо, как будто ты вселенскую тайну разгадываешь.
Я глубоко вздохнула. Ну, раз уж она спросила...
— Я... — начала я и запнулась. Слова, которые так легко складывались в голове, вдруг застряли в горле. Я сглотнула. — Я думаю, что ты мне действительно сестра. Настоящая. Родная. Нет, даже лучше.
Мария замерла. Просто застыла с ложкой в руке и уставилась на меня. Её ехидная ухмылка сползла с лица, сменившись выражением, растерянности, смешанной с чем-то очень тёплым. Она явно не ожидала этого. Она думала, я сейчас огрызнусь, закачу глаза, скажу что-то вроде «отстань, извращенка».
— И Якуб... — продолжила я, пока смелость не покинула меня окончательно, и повернулась к нему.
Якуб, который до этого методично уничтожал свой завтрак, замер с набитым ртом. Он поднял на меня глаза, и в них отразилась тревога пополам с надеждой. Сердце кольнуло.
Он мне дорог. Очень дорог. Но… парень? Да, он признался в любви. Да, он поцеловал меня тогда, на крыльце поместья, и это было… приятно. Наверное. Но… серьёзно?
Я смотрю на него и понимаю, что не чувствую к нему какого-то… влечения. Нет такого, о котором пишут в книгах, от которого подкашиваются ноги и перехватывает дыхание.
Может, я просто ещё маленькая — мне, как-никак, всего одиннадцать, о каких таких чувствах может идти речь? А может, моё сердце просто не способно на такое после всего, что со мной случилось. Но факт остаётся фактом: он мне дорог. Безумно дорог. Но не так.
— Ты мне тоже дорог, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Как брат.
Повисла тишина. Якуб застыл с ложкой в руке, и я буквально видела, как в его голове проворачиваются шестерёнки. Он моргнул. Раз. Другой. На его лице отразилась целая гамма эмоций — растерянность, лёгкое разочарование, но потом... что-то похожее на понимание. И на облегчение.
Он не сказал ни слова. Просто медленно кивнул. И, кажется, в его глазах блеснула влага. Но он не заплакал. Просто сглотнул и вернулся к своей тарелке.
И в этот момент меня накрыло. Волна облегчения, да такая мощная, что я едва не рассмеялась в голос.
Хах. Вот, значит, как. Я наконец-то разобралась? Наконец-то всё встало на свои места. Никаких любовных треугольников. Никаких драм. Никаких метаний. У меня есть сестра и есть брат. Семья. Настоящая. Которую я выбрала сама, а не та, что досталась мне по крови. И… Это же хорошо?
— Я люблю вас, — сказала я вслух, глядя в тарелку, но адресуя эти слова им обоим. — Обоих. Как сестру и брата. Вы — моя семья. И я больше никуда от вас не уйду. Даже не надейтесь.
Мария, всё ещё молчавшая после моего первого признания, вдруг отмерла. Она встала со своего места, обошла стол и без предупреждения обняла меня со спины, прижавшись щекой к моей макушке.
— Сестра, — произнесла она тихо, словно пробуя это слово на вкус. — Не просто подруга. Не просто «сестрёнка» для игр. Сестра. По-настоящему.
— Да, — я кивнула.
Она помолчала, а потом вдруг улыбнулась — мягко, почти застенчиво.
— Ты знаешь, я всегда тебя такой и считала. С самого начала. С той драки у фонтана. Просто боялась, что ты… что для тебя это не так. Что ты видишь во мне только принцессу. Или обузу.
— Ты?! Обузу?! — я аж поперхнулась. — Да ты меня на руках таскала через горящий дворец! Какая из тебя обуза?!
— Ну, — она пожала плечами, — я же тебя и убила пару раз. Хи-хи.
— Вот именно! — я ткнула в неё пальцем. — И после этого я всё ещё здесь. Если это не сестринская любовь, то я вообще не знаю, что это.
Она тихо рассмеялась, без насмешки, или издёвки. Только с облегчением. Якуб тоже встал. Он подошёл к нам и, помедлив секунду, положил свои большие, тёплые ладони нам обеим на плечи.
— Знаешь, Мила, — сказал он задумчиво, — я, наверное, всегда это знал. Где-то глубоко внутри. Просто не хотел признаваться даже себе. Мне казалось: раз я вас обеих люблю, значит, это обязательно должно быть… ну, «так». Но ты права. Это другое. Я люблю тебя не меньше, чем Марию. Просто… по-другому.
— Именно, — кивнула я. — По-другому. Не как в книжках. Как в жизни.
Он взял меня за руку — осторожно, нежно, — и поднёс мои пальцы к своим губам. Но не поцеловал. Просто прижался к ним лбом и на мгновение закрыл глаза.
— Я рад, что ты моя сестра, Мила. Названная. По выбору. Это даже лучше, чем по крови. Кровь даётся просто так. А семья по выбору — это потому, что мы сами так решили. Ты не представляешь, как я благодарен тебе за то, что ты появилась в нашей жизни.
— Ну вот, — прохрипела я, всё ещё зажатая между ними, — теперь ещё и ты плакать начнёшь. Ян, наверное, уже всех местных белок слезами затопил, а тут ещё ты...
— Я не плачу, — возразил Якуб, но голос его предательски дрогнул.
— Конечно, — хмыкнула Мария, не разжимая объятий. — Просто пыль в глаза попала.
— Это подвал, — заметила я. — Тут везде пыль.
— Вот именно.
И мы засмеялись. Все втроём. Тихо, устало, но искренне. И в этом смехе было больше любви, чем во всех тех дурацких романах, что я когда-либо читала.
Хах. Мне одиннадцать. У меня нет ни дома, ни титула, ни денег. За мной охотится всё королевство. Я убила больше зверолюдей, чем могу сосчитать… Но прямо сейчас, в этом тёмном подвале, я — самая счастливая грязнокровка на свете. И мне абсолютно плевать на то, что будет дальше.
Я почувствовала, как к горлу подступает предательский ком, но сглотнула его и буркнула:
— Ну, хватит уже. А то я сейчас разревусь, как Ян. И вам придётся меня утешать. Оно вам надо?
Якуб, всё ещё немного растроганный, вызвался поставить чай и умчался к плите. Мария проводила Якуба взглядом и, как только он скрылся за дверью, повернулась ко мне. Её уши чуть подрагивали, а на губах играла та самая фирменная ехидная улыбка, от которой мне всегда хотелось запустить в неё чем-нибудь тяжёлым.
— Знаешь, Мила, — протянула она задумчиво, — раз теперь Якуб твой брат, то он, выходит, теперь кролик. А раз так, нам нужно будет отгонять его от других девушек. Ты же знаешь этих кроликов — они жутко похотливые.
Тц. Опять её шуточки.
— Ему не нужны будут другие девушки, — отрезала я, даже не поведя ухом. — У него есть мы.
Мария на мгновение замерла, а потом её улыбка стала ещё шире.
— О?.. Ты права. Он ведь и вправду женат на львице и... крольчихе.
Я аж поперхнулась воздухом.
— Кх! Он вообще-то женат только на тебе! — выпалила я, чувствуя, как щёки предательски краснеют. — Нет, он даже не женат! Вы только помолвлены! И даже свадьбу не играли!
— Хи-хи, — Мария склонила голову набок, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Так ты теперь даже не отрицаешь, что крольчиха? Раньше ты бы сказала «я не крольчиха, я кошка». А теперь просто уточняешь детали брачного контракта. Интересно, с чем связана такая перемена?
— Заткнись, — прошипела я, сжимая кулаки. — Просто нет смысла спорить с тем, кто всё равно не слушает.
— Ага, конечно, — она подпёрла щёку рукой и посмотрела на меня с искренним, почти щенячьим любопытством. — Значит, признала. Я так и запишу в семейной хронике: «В лето такое-то Мила официально перестала отпираться и приняла свою кроличью сущность». Будет внукам рассказывать.
— Каким внукам?! Ты о чём вообще?!
Но она уже тихо посмеивалась, явно довольная собой.
В этот момент вернулся Якуб. Вид у него был поникший, уши чуть опущены, а в руках — только чайник.
— Там... к чаю ничего нет, — сообщил он извиняющимся тоном. — Я осмотрел вообще всё, но сладкого нет ничего.
Он поставил чайник на стол и посмотрел на нас. Сначала на Марию — она всё ещё сияла своей победной улыбкой. Потом на меня — я, всё ещё красная после её шуточек, сверлила её взглядом. Якуб явно почувствовал, что атмосфера накалена до предела, и на всякий случай уточнил:
— Я... что-то пропустил?
— Ничего, — хором ответили мы с Марией и тут же переглянулись. Мария хихикнула, я фыркнула и отвернулась.
Якуб вздохнул и сел на своё место с видом «я слишком молод, чтобы становиться вдовцом дважды за одно утро».
Чай разлили молча. Мы с Марией всё ещё обменивались взглядами — она с ехидцей, я с обещанием скорой расправы. Якуб благоразумно предпочёл не встревать.
Внезапно дверь скрипнула, и в подвал спустился Ян.
Я едва не выронила кружку. Выглядел он так, будто только что разгрузил вагон с углём и пробежал марафон. Волосы растрёпаны, уши безвольно висят, одежда помята, а под глазами залегли тени. Он рухнул на лавку и уставился в одну точку.
— Доброе утро, — выдохнул он почти беззвучно.
Я уставилась на него во все глаза. В голове, как назло, вспыхнула сцена, которую я видела всего час назад: Ян на скамейке, белка, его неуклюжие комплименты про орехи, а потом... потом я ушла. Но он-то остался! И теперь является сюда в таком состоянии, будто его пропустили через мясорубку!
Стоп. Он что, только что трахнул ту белку?!
Мысль пронеслась в голове и застряла там, как заноза. Я смотрела на его измождённое лицо, на дрожащие руки, на эту вселенскую усталость во взгляде — и мой испорченный разум услужливо дорисовывал картины одна неприличнее другой. Помятая одежда, растрёпанный вид, это выражение опустошения...
Ой, да ладно! Может, он вовсе не такой скромник, каким притворяется? Я же ничего не знаю о его личной жизни. Может, он под этим плащом — роковой соблазнитель? Или белка сама проявила инициативу?
— Ты где был? — осторожно спросила Мария, пододвигая Яну кружку с чаем.
— Сёстры попросили помочь с дровами, — пробормотал он слабым голосом. — И с сеном. И с колодцем. Я не мог отказать. Они такие... убедительные.
Якуб понимающе кивнул. Видимо, тоже имел дело с сёстрами-медведицами.
Ага, конечно. «Помочь с дровами». Так я и поверила. Врёт и не краснеет! Ну, то есть, он всегда немного краснеет, но сейчас-то он точно врёт! Вы только посмотрите на него — сидит, еле живой, и гонит мне тут про сено и колодец. Как же. Знаем мы эти… бездонные колодцы.
Я прищурилась и ничего не сказала. Не буду устраивать допрос при всех. Но вот что я сделаю — я за ним прослежу. Потом. Аккуратненько. И если выяснится, что он и вправду... кхм... нарушает монастырский устав, то у меня будет чем его шантажировать. Или просто посмеюсь. Или и то, и другое.
Я залилась краской до кончиков ушей и уткнулась в кружку. Хорошо, что я молчала. Потому что если бы я ляпнула вслух то, о чём подумала, мне пришлось бы объяснять, почему мои мысли всегда сворачивают в эту сторону.
Тц. Спасибо, мама, за кроличью кровь и богатое воображение.
— Мы тут завтракали, — сказала я наконец, стараясь говорить буднично. — Твоя порция на плите. И Казик куда-то пропал. Ты его не видел?
Ян покачал головой, беря тарелку.
— Нет. Я думал, он с вами.
Мы переглянулись. Казик исчез. И где его черти носят?
Ну что ж. Сейчас допьём чай, а потом у меня будет секретная миссия: слежка за Яном. Надо только найти подходящий куст. Или исповедальную кабинку. Или просто делать вид, что я читаю молитвенник, а сама...
Хах. Это будет интересно.
Ян почти рывком затолкал в себя еду. Нет, серьёзно. Я даже не успела договорить фразу про то, что каша сегодня чуть более солёная, чем вчера, а он уже буквально всосал содержимое тарелки. Просто взял и проглотил. Не жуя. Как удав. Я смотрела на это с открытым ртом.
Хпмф, это просто неуважение к повару — так есть. Я тут, между прочим, старалась, стояла у плиты, пока некоторые... развлекались с белками.
А потом он, не моргнув глазом, сгрёб тарелку Казика — того самого, который куда-то запропастился, — и точно так же, в три укуса, уничтожил и её.
— Эй! — возмутилась я, но было поздно. Тарелка уже опустела.
Мда. Видимо, та белка действительно его измотала. Бедняга даже не заметил, что съел две порции. Или заметил, но ему было настолько всё равно, что он даже не извинился. Просто откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и... засопел. Сидя. С ложкой в руке.
— Ян, — позвала Мария. — Ты бы хоть до кровати дошёл.
Он что-то промычал, с трудом разлепил веки, сделал героическое усилие — и, шатаясь, доплёлся до своей лежанки в углу. Рухнул на неё лицом вниз и через секунду уже спал. Глубоко. Беспробудно. Как убитый.
Мда. Вот и кончились все мои наблюдения за героем-любовником. Объект слежки выбыл из гонки. Прямо как в той дурацкой поговорке: «После соития все звери печальны и засыпают». Или как там её... Ладно, проехали. Значит, расследование откладывается. Может, оно и к лучшему.
Тем временем Мария, которая до этого сидела с задумчивым видом, вдруг встрепенулась. Глаза загорелись. Уши встали торчком.
— Так! — провозгласила она, хлопнув ладонью по столу. — У нас нет сладкого к чаю. Это возмутительно. Я собираюсь это исправить. Мы испечём... что-нибудь! Пирог! Или печенье! Или булочки с корицей, как в той деревне!
Я бы сказала, что верю в неё. Поддержала бы. Или просто помогла. Но… будем реалистами? Что вообще сможет испечь девушка, которая даже кашу не умеет варить? Она вчера чуть не спалила подвал, просто потому что «хотела помочь» с печкой. Я посмотрела на Марию. Потом на Якуба. Потом снова на Марию.
— Удачи, — сказала я и отпила чай.
Мария, ничуть не смущённая моим скепсисом, уже тащила Якуба за рукав к плите.
— Ты будешь месить тесто! А ты!.. — она обернулась ко мне. —...а ты иди. Ищи Казика. Всё равно от тебя на кухне одни неприятности.
— От меня?! — возмутилась я, но Мария уже отвернулась, увлечённо листая поваренную книгу.
— «Булочки с корицей», — бормотала она. — «Взять три стакана муки...» Якуб, где мука?
— Понятия не имею, — честно ответил тот.
Я вздохнула и поднялась. Спорить с Марией, когда она в таком состоянии, всё равно что спорить с лавиной. Пусть развлекаются. А я пока и правда пойду поищу Казика.
Тем более что заняться всё равно нечем. Помогать им с готовкой? Ну уж нет. Я и так всё утро работала: сначала искала ей рубашку, потом убирала лужу, потом готовила. Надо бы отдохнуть. Поиски Казика — это, по сути, просто прогулка на свежем воздухе. В этом смысле, лучше миссии и не придумаешь.
Я поправила капюшон моей монашеской рясы и вышла во двор. Солнце уже поднялось, и монастырь гудел утренней жизнью. Сёстры сновали туда-сюда, таскали вёдра, корзины, какие-то тюки. Где-то пели псалмы. Где-то звенел колокол. Идиллия.
Первым делом я направилась к главным воротам — единственному выходу из этого места. У ворот дежурили две сёстры-медведицы. При моём приближении они чуть выпрямились, но, узнав меня, расслабились.
— Сестра, — обратилась я к той, что повыше, стараясь говорить максимально вежливо. — Тут один из наших... ну, из подвала... Казик. Он не выходил?
Медведицы переглянулись.
— Этот, с сигарой? — уточнила вторая. — Выходил. Час назад. Мы его предупредили насчёт мятежников, но он только отмахнулся. Сказал: «Я сыщик, а не комнатная собачка». И ушёл.
Я вздохнула. Ну конечно.
— Спасибо, сёстры.
И на этом мои поиски закончились. Я же не дура, чтобы бегать за ним по всему лесу? Разумеется, он пошёл в деревню. Но идти за ним следом было бы полным идиотизмом. Во-первых, я не знаю точной дороги. Меня сюда вели ночью, через бурелом, и я, честно говоря, не запоминала путь. Во-вторых, даже если я доберусь до деревни, мы можем просто разминуться.
Представьте: я, как дура, блуждаю между домами, спрашиваю у местных, не видели ли они подозрительного типа с сигарой и наглой мордой. А он в это время уже возвращается обратно, другой дорогой. Заходит в монастырь, и тут ему говорят: «А ваша маленькая подружка пошла вас искать». И он идёт искать меня. И мы ходим кругами до вечера.
Мда. Ну и тупость.
Так что я просто пожала плечами, развернулась и пошла обратно. В конце концов, Казик — взрослый мужик. Сам разберётся. А если нет — ну, значит, судьба у него такая.
Итак, раз уж я предоставлена сама себе, надо хотя бы хорошенько осмотреть монастырь. В конце концов, я здесь впервые, и кто знает, когда ещё выпадет такая возможность. Вдруг тут есть что-то полезное? Или просто интересное. Или хотя бы не такое унылое, как наш подвал.
Первый пункт моей туристической поездки — разумеется, храм. Святая святых этого святого места. Он возвышается над всем монастырём — массивное каменное строение с узкими окнами-бойницами и той самой дурацкой башней звонаря, что разбудила меня сегодня ни свет ни заря.
Тц. При случае надо будет узнать, кто именно дёргает за верёвку, и высказать ему всё, что я думаю о его чувстве прекрасного.
Ну, собственно, в подвале этого храма мы и живём. Хорошее соседство, ничего не скажешь. Сверху молятся, снизу — прячутся беглые преступники. Идеальный баланс.
Я вошла внутрь через тяжёлую дубовую дверь и на мгновение замерла. Вообще, честно говоря, я никогда не была в полноценной, нормальной церкви. То недоразумение, что было в приюте, — это была лишь комната со сценой и трибуной, где выступал священник. И ещё ряды стульев, чтобы детям было сподручнее слушать пропаганду. Там даже икон не было. Голые стены, запах сырости и отчаяния. Думаю, туда даже священник приходил только раз в неделю — иначе что ему там делать? С нами, грязнокровными, даже бог не хотел иметь дела.
А тут... тут всё было иначе. Запах воска, ладана и старого дерева ударил в нос, едва я переступила порог. Вдоль стен мерцали десятки свечей, отбрасывая дрожащие тени на каменные своды. Высокие колонны уходили вверх, теряясь в полумраке. Повсюду стояли статуи — какие-то святые с нимбами, кошки со сложенными в молитве руками, лисы с книгами. А на стенах — росписи. Сцена распятия: огромный крест, скорбящие фигуры внизу, кошко-ангелы с крыльями над ними...
Стоп.
Я замерла перед одной из фресок. С неё на меня смотрела фигура в красных одеждах, с огромными белыми крыльями за спиной и рубиново-красными глазами. Уши — острые кошачьи, красные. Такие же красные волосы рассыпались по плечам. Выражение лица — надменное, скучающее, с лёгким оттенком презрения ко всему миру.
Это буквально вылитая Диана! Ну, только платье более закрытое, чем у настоящей Дианы. А так — один в один. Те же крылья, те же глаза, та же манера смотреть на всё свысока.
Агрррр! Даже тут, в этом чёртовом храме, след этой дурацкой эфиросферы!
Я пялюсь на фреску, как идиотка, и чувствую, как внутри закипает раздражение. Кто она? Почему её нарисовали здесь? Она что, местная святая? Ангел? Древнее божество? Почему я ничего о ней не знаю?! И почему, чёрт возьми, я всё ещё ничего конкретного не узнала про этот сраный город, где я была после каждой смерти?!
Ну и ладно.
Я заставила себя отвернуться от фрески. Потом. Всё потом. Сейчас у меня тут экскурсия.
Я двинулась дальше по храму. И, разумеется, наткнулась на следы местной пропаганды. Впрочем, ничего нового я не узнала — всё это я слышала ещё в приютской «церкви». Изменилась ли суть здешней религии? Пфффф, нет, конечно. Те же песни, только в лучшей аранжировке.
На каждом углу здесь висели таблички с изречениями из Святого Писания. «Блаженны чистые кровью, ибо их есть Царствие Небесное». «Грязная кровь — грязные мысли, грязные мысли — грязные деяния». «Сосуд скверны да не осквернит сосуд добродетели». И всё в таком духе.
Я уставилась на эти надписи. «Блаженны чистые кровью»... Я никогда не держала в руках настоящего Святого Писания, но готова была поспорить на что угодно: в оригинале там было другое…
«Блаженны чистые сердцем», — вдруг вспомнилось мне. Кажется, я читала это в одной из отцовских книг. Кто-то намеренно заменил «сердце» на «кровь», перекроив священный текст под свои нужды. Какая удобная вещь — религия, если её можно подправить как черновик указа. Наверяка, настоящий Бог, если он есть, не имеет к этим табличкам никакого отношения.
Особенно меня порадовала одна, прямо над входом в исповедальню: «Не возжелай плоти ближнего своего, ибо похоть — врата погибели». Очевидно, это специально для местных крольчих. Целевая аудитория, так сказать.
Кстати, о них. В храме как раз шла какая-то служба. Несколько сестёр сидели на скамьях и слушали монотонный голос священника — того самого, которого сюда водят под конвоем. Он читал проповедь, и до меня долетали обрывки фраз:
— ...ибо сказано: плоть слаба, но дух должен быть крепок... Смиряйте желания свои... Помните о грехе... Ибо те, кто поддаётся искушению, отдаляются от Господа...
Я скользнула взглядом по сёстрам. Одна из них — молодая крольчиха с длинными, мягкими ушами — слушала особенно истово. Глаза закрыты, руки сложены в молитвенном жесте у груди, губы шепчут слова молитвы. И при этом... её бёдра плотно сжаты. И слегка подрагивают. Очень знакомое подрагивание.
Хах. Действительно, крольчиха. Против природы не попрёшь. Мда.
Ну, я-то кошка. Я стою тут, в рясе, с абсолютно невозмутимым лицом, и мои бёдра не сжимаются. Хотя...
Тц, о чём я вообще думаю!
Моё внимание привлекла другая сестра — старая волчица с грубыми, словно вытесанными из камня руками. Она не шевелила губами, не кланялась. Просто стояла на коленях и смотрела на распятие, а по её щекам, оставляя дорожки на грубой коже, текли слёзы. В её взгляде не было ни страха, ни показного благочестия. Только тихая, глубокая печаль и одновременно какой-то необъяснимый покой.
Мне вдруг стало неловко. Эта женщина пришла сюда не поучать, не оценивать чужую кровь и не «думать о грехе». Она пришла за утешением. И, кажется, находила его.
Я не могла этого понять, но почему-то не могла и осудить.
В любом случае, наверное, это даже и хорошо, что тут эта повсеместная пропаганда. Учитывая, что большинство местных — крольчихи, и многие из них пришли сюда, уже побывав проститутками... Чтож, наверняка лишь эта дурацкая мозгопромывка сдерживает их от лесбийских оргий прямо в храме.
Фу. Аж представить страшно, что тут могло происходить без всей этой муштры. Бесконечный круговорот похоти. Столпотворение. Крольчихи, срывающие рясы друг с друга прямо у алтаря... Бррр.
Хотя, судя по тому, как та белка смотрела на Яна, и как Ян потом еле дополз до кровати...
Я помотала головой, прогоняя непрошеные мысли.
Нет. Не хочу об этом думать. У меня есть дела поважнее. Например, пойти и посмотреть, не сожгли ли уже Мария с Якубом подвал дотла своими кулинарными экспериментами.
Да, точно. Это будет лучше, чем стоять тут и размышлять о местных нравах. Я развернулась и решительно направилась к выходу. Хватит с меня на сегодня святого. Мне нужно что-то более приземлённое. Что-то вроде зрелища под названием «два льва пытаются испечь булочки». Вот это будет настоящее чудо.
Я спустилась в подвал, пресытившись духовной пищей и возжелав чего-то более приземлённого. В конце концов, сколько можно пялиться на фрески и размышлять о природе греха? Пора предаться земным наслаждениям!
На столе уже стояли три кружки с дымящимся чаем, а в центре красовалась тарелка с... булочками. Я замерла на пороге.
Булочки! Настоящие! Золотистые, аккуратные, посыпанные корицей — и Мария действительно где-то раздобыла эту самую корицу. Выглядели они так, будто их испекли в нормальной пекарне, а не слепили два льва, которые ещё утром не знали, с какой стороны подходить к муке.
Мария и Якуб уже сидели за столом с кружками чая и смотрели на меня с таким напряжением, будто я была судьёй на кулинарном конкурсе. Наверное, так оно и было.
— Ну? — выдохнула Мария, когда я потянулась за булочкой. Её уши стояли торчком, хвост нервно подрагивал. Якуб замер с кружкой в руке, забыв про чай. Две пары глаз впились в меня, ожидая вердикта.
Я укусила булочку. И замерла.
Вкус был... неописуем. Нет, серьёзно. У меня просто нет слов, чтобы описать это. Точнее, слова есть, но все они — нецензурные.
Я моментально схватила кружку и запила это чаем. Обильно. Булочка была несъедобна. Нет, не так. Булочка была ПРИТОРНА. Настолько, что у меня свело скулы. Сахар скрипел на зубах, как песок. Казалось, что эти двое решили использовать сахар не как добавку, а как основной ингредиент. Вместо муки. «Три стакана сахара и одно яйцо, муку не добавлять — пусть будет сочно».
Как можно было столько сахара вбухать в одно несчастное тесто? Это же не булочка, это заготовка для диабета! Если съесть две штуки, можно заработать сахарную кому.
Я посмотрела на эти две пары глаз, которые всё ещё ждали моей реакции. Мария подалась вперёд, её лицо выражало надежду пополам с тревогой. Якуб замер, и его уши чуть прижались к голове — видимо, уже предчувствовал неладное.
— Ну как? — спросила Мария.
Я сделала ещё глоток чая. Потом ещё один. Потом откашлялась.
— Вы... вы уверены, что использовали рецепт?
— Да! — хором ответили они.
— Вы вообще пробовали это сами?
— Мы ждали тебя, — призналась Мария.
Я вздохнула. Тц. Вот она, моя жизнь. Я окружена идиотами, которые любят меня настолько, что ждут моего возвращения, чтобы разделить со мной кулинарную катастрофу.
— Булочка... — начала я, тщательно подбирая слова, — очень сладкая.
— Очень?! — Мария приподняла бровь. — Это хорошо или плохо?
— Это... — я задумалась, — это очень. Очень-очень. Как будто вы решили, что сахар — это мука, и намешали его в три раза больше, чем нужно.
Якуб с Марией переглянулись. Потом каждый взял по булочке и осторожно откусил. Их лица вытянулись одновременно — практически синхронно. Мария закашлялась, Якуб схватился за чай и осушил полкружки залпом.
— Боги, — выдохнула Мария. — Что мы наделали?
— Я же говорил, что три стакана сахара — это много, — пробормотал Якуб.
— Ты говорил «чуть-чуть»! — возразила Мария. — Я спросила «может, три стакана много», а ты сказал «это чуть-чуть»!
Я смотрела на эту перепалку и чувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. Они не просто не умеют готовить. У них ещё и коммуникация страдает.
Но вообще-то, с чаем это ещё можно есть. Если запивать каждую крошку литром жидкости и закусывать ломтиком лимона, то вполне сносно. Я взяла вторую булочку — надо же поддержать старания этих горе-пекарей, — и осторожно, маленькими кусочками, принялась жевать, обильно сдабривая каждый укус глотком чая.
— В следующий раз, — сказала я, — я сама буду стоять у вас над душой и проверять пропорции. А пока — вот вам мой вердикт. Никого из вас четверых нельзя подпускать к плите. Ни-ко-го. Вообще. Даже под страхом смерти.
— Но ты же тоже... — начал Якуб.
— Я — исключение, — отрезала я. — Я хотя бы умею останавливаться, когда вижу, что сахар закончился.
Мария тихо хихикнула, Якуб покачал головой, но, кажется, не обиделся. Мы сидели в этом полумраке, пили чай и мужественно доедали булочки, которые могли бы свалить даже медведя.
Мы доели горе-десерт, и меня, честно говоря, чуть не стошнило во второй раз за день. Нет, серьёзно. Булочки были настолько приторными, что даже чай не спасал. Сахар скрипел на зубах, и я чувствовала, как поджелудочная железа внутри меня тихо плачет и просит пощады.
Но мы их доели. Из принципа. Потому что выкидывать еду — это грех, а мы, как-никак, в монастыре. Даже если вместе мы медленно, но верно движемся к сахарному диабету.
И, разумеется, моментально заскучали. Действительно, тут и заняться нечем.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь и разминая затёкшие плечи. — Обед придётся готовить мне.
— Почему тебе? — удивился Якуб. — Ты же говорила, что не умеешь.
— Потому что из вас двоих только что получились булочки, которые можно использовать как подсластитель для годового запаса чая, — отрезала я. — А из Казика и Яна повара, как из меня балерина. Так что — я. Кто со мной, тот будет делать, что скажу.
Мария и Якуб переглянулись. Кажется, до них только сейчас начало доходить, что готовка — это не просто «намешать всего вкусного», а целая наука. Увы, эта наука им недоступна.
— Ты, — я ткнула пальцем в Якуба, — идёшь в монастырь и ищешь кость для супа. Говяжью. Или свиную. Или хоть какую-нибудь. Спроси у сестёр на кухне, они должны знать, где хранятся припасы. Без кости не возвращайся.
— Почему опять я? — возмутился он. — Ты меня уже за яйцами посылала!
— Потому что ты у нас мастер по добыче, — я похлопала его по плечу. — И вообще, я боюсь, что Мария, если её послать за костью, притащит целого быка и скажет «на всякий случай».
Мария на это заявление только хихикнула, а Якуб, насупившись, побрёл к выходу. На его лице застыло выражение глубокой, вселенской обиды — мол, я тут булочки пёк, старался, а меня гонят с кухни, как какого-то мальчишку. Хах. Эй, это вообще-то я должна обижаться! За то, что я вынуждена готовить обед в одиночестве, пока остальные развлекаются! Но Якуб, кажется, этого не оценил. Он молча накинул плащ и удалился.
Мария, наблюдавшая за этой сценой, тихонько хихикала, прикрывая рот ладошкой. Её уши довольно подрагивали.
— А ты чего смеёшься? — я развернулась к ней. — Думаешь, тебя это не касается?
Хихиканье моментально стихло. Уши прижались к голове.
— Вот и отлично. Иди, найди мне капусту, морковь и лук. У сёстер спроси. И без ингредиентов не возвращайся.
— Но я...
— Ты хотела сказать «спасибо, Мила, что ты опять всех нас кормишь»?
Мария открыла рот, закрыла и молча вышла. Так-то лучше.
А я пока что занялась картошкой. Почистила, нарезала — не слишком мелко, чтобы не разварилась в кашу, но и не слишком крупно, чтобы не хрустела на зубах. Руки делали привычную работу, и я поймала себя на мысли, что это даже успокаивает. Когда ты сосредоточена на простом, понятном деле, в голове становится тише. Никаких тебе фресок с Дианой, никаких проповедей о грехе, никаких мыслей о том, что мы до сих пор в розыске. Только ты и картошка.
Вернулся Якуб. Молча положил на стол здоровенную мословую кость, обмотанную чистой тряпицей. На вид — говяжья. Спросить, где взял? Не буду. Пусть это останется его маленькой тайной.
— Молодец, — сказала я, забирая кость. — А теперь сиди и не мешай.
Якуб послушно сел в угол.
Вернулась Мария. С победным видом выложила на стол капусту, три моркови и пару луковиц.
— Вообще-то это не я должна была идти, — заметила она, отряхивая руки. — Я принцесса.
— Бывшая, — поправила я. — А теперь — помощник повара.
Мария фыркнула, но спорить не стала.
Кость отправилась в кастрюлю с холодной водой — вариться. Я пристроила её на огонь и занялась овощами. Морковь натёрла на тёрке. Попросила Якуба порезать лук, но через минуту он уже тёр глаза и хлюпал носом так, что я пожалела о своём решении. Мария вызвалась помочь, отобрала у него нож и нашинковала капусту — тонко, ровно, аккуратно. Вжик-вжик-вжик. Даже засмотреться можно.
— С тебя скульптор, — прокомментировала я.
Она только хмыкнула.
Когда бульон был готов, я выловила кость и закинула в кастрюлю картошку. Потом, когда она почти сварилась, отправила туда же капусту и морковь. Попросила Марию помешать, но уже наученная горьким опытом, стояла рядом и контролировала каждое движение. Нет, горелой капусты нам сегодня не нужно. Лук с морковью быстро обжарила в сковороде — благо, на удивление, печка работала исправно и даже почти не дымила. Когда зажарка отправилась в кастрюлю, по подвалу поплыл тот самый, ни с чем не сравнимый аромат наваристого супа.
Якуб принюхался, и его уши чуть приподнялись.
— Пахнет... как дома, — тихо сказал он.
Да… Пахло действительно как дома.
Дальше — соль, перец, лавровый лист. Лавровый лист я попросила принести Якуба — больше для того, чтобы он чувствовал себя полезным. Он принёс целый пучок. Я оставила два листика, остальное убрала на будущее. Помешала суп, попробовала. Чего-то не хватало. Зелени!
— Мария, — позвала я, не оборачиваясь.
— М?
— Сбегай за зеленью. Укроп, петрушка — что найдёшь.
— Ты меня опять гоняешь?
— Я тебя не гоняю, — я наконец повернулась и посмотрела на неё с самым серьёзным выражением. — Я тебя прошу. Это разные вещи.
Она закатила глаза, но ушла. Я внезапно задумалась: и как я умудряюсь командовать бывшей принцессой и её женихом на кухне? Хах. Наверное, это талант.
Когда Мария вернулась с пучком свежей зелени, я мелко нарезала её и щедро бросила в кастрюлю. Ещё раз помешала, попробовала и удовлетворённо кивнула. Готово.
— Ну вот, — сказала я, вытирая руки о передник. — Щи. Настоящие. Не приторные. Съедобные.
Якуб и Мария переглянулись.
— Мы больше никогда не будем готовить сами, — торжественно пообещал Якуб.
— Я это уже слышала, — хмыкнула я. — Ладно, давайте есть.
Мы расставили тарелки по столу. Ян всё ещё спал. Казик всё ещё где-то бродил. Ну и ладно. Им оставим. А пока — обед для троих.
Мария, видимо, решила, что раз Якуб сегодня уже настрадался — сначала я его отправила к разъярённой невесте с рубахой, потом заставила искать яйца, потом гоняла за лавровым листом, — то бедняга заслужил хоть каплю ласки. Она зачерпнула ложку супа и поднесла к его губам.
— Давай, открывай ротик.
— Мария, я сам могу, — Якуб отшатнулся, и его уши прижались к голове. Щёки моментально залились румянцем. — Я не ребёнок.
— Ты мой жених, — отрезала она, продолжая держать ложку. — Это разные вещи. Открывай.
— Это выглядит глупо...
— Глупо выглядит твой фартук, когда ты пытался месить тесто, — парировала она. — А это — мило. Открывай, пока не остыло. Ты же знаешь, я могу и насильно.
Якуб открыл было рот, чтобы возразить, и Мария немедленно воспользовалась моментом — ложка отправилась по назначению. Он зажмурился, прожевал и сглотнул с таким выражением лица, будто его только что публично опозорили. А Мария уже зачерпывала новую порцию.
— Мария, правда, я могу сам...
— Ш-ш-ш, — она приложила палец к его губам. — Не мешай процессу. Ты же не хочешь, чтобы я обиделась?
Якуб бросил на меня отчаянный взгляд, моля о спасении. Я сделала вид, что меня крайне интересует содержимое моей тарелки. Нет уж. Выпутывайся сам. Я в ваши брачные игры не играю.
— Вот так, — проворковала Мария, поднося очередную ложку. — Умница. Ты сегодня столько всего пережил. И ты заслужил, чтобы о тебе позаботились.
— Я пережил только то, что вы с Милой устроили...
— И именно поэтому я о тебе забочусь, — перебила она и сунула ему в рот новую порцию.
Это было действительно мило. Со стороны. Как Якуб пытается отвертеться, краснеет, бормочет что-то про «я взрослый лев, между прочим», а Мария на него шикает и продолжает кормить, как маленького. В её глазах горел тот самый огонёк — смесь нежности и ехидства. Она наслаждалась. И он, если честно, тоже. Просто не хотел признаваться.
Увы, эту идиллию прервал бесцеремонно ввалившийся в подвал Казик.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что Якуб чуть не подавился супом. Мария выронила ложку. А Казик, даже не думая извиняться, прошагал через весь подвал прямиком к лежанке Яна. От него за версту несло перегаром.
— Вставай, соня! — он бесцеремонно растолкал спящего Яна. — Обед проспишь!
Ян подскочил, как ужаленный, заморгал спросонья и уставился на Казика мутным взглядом, но Казик уже тащил его за шкирку к столу. Сам плюхнулся на лавку. Скрестил руки на груди. Уставился на кастрюлю. Потом на меня. Потом снова на кастрюлю.
У меня аж бровь дёрнулась. Он что, серьёзно? Я, значит, тут целый час у плиты стояла, а теперь ещё и наливать должна, как официантка в трактире?!
Ян спас ситуацию. Он, уже немного проснувшись, взял половник и сам налил суп — сначала Казику, потом себе.
— Спасибо, Мила, — сказал он, усаживаясь. — И Мария, и Якуб... Спасибо вам. Очень вкусно пахнет.
Хоть кто-то тут умеет быть благодарным. Умничка, Ян. Казику стоит брать пример с некоторых.
— Пахнет отменно, — подтвердил Казик, зачерпывая ложку. — Чем обязаны? Я смотрю, у вас тут целая кулинарная академия открылась.
— Это всё Мила, — признался Якуб, радуясь, что внимание переключили на кого-то другого.
— Я уже догадался, — Казик отправил ложку в рот и блаженно зажмурился. — М-м-м. Божественно. Женись на мне.
— У тебя сигара в кармане дымится, — сухо ответила я.
Он опустил взгляд, чертыхнулся и начал хлопать себя по груди, сбивая невидимый огонь. Ян закатил глаза. Мария хихикнула. Якуб облегчённо выдохнул, радуясь, что кормление закончилось. А я сложила руки на груди и пристально посмотрела на Казика.
— Ну, и где ты был? Мы тебя обыскались.
— В деревне, — ответил он, уминая суп. — Встречался со связным Гильдии Воров. Получал инструкции.
— И заодно надрался в таверне?
Казик поднял голову и посмотрел на меня с выражением оскорблённой невинности.
— Это маскировка. Непьющий одиночка в таверне выглядит подозрительно. Пришлось изображать завсегдатая. Чисто профессиональный риск.
— Ага, конечно, — я прищурилась. — Пахнет от тебя, как от целой винокурни. И это было всего лишь «прикрытие»? А не желание, скажем, опохмелиться с утра пораньше?
— Я на задании, между прочим! — возмутился он.
— На задании по дегустации местного пойла?
Ян тихо фыркнул в кружку. Казик бросил на него укоризненный взгляд.
Мария, которая до этого молча слушала перепалку, отставила тарелку и подалась вперёд. Её лицо стало серьёзным.
— Хватит, — сказала она. — Что за инструкции? Что нам делать дальше?
Казик отложил ложку и вытер рот рукавом.
— Нам нужно начинать действовать, — продолжила Мария, и в её голосе зазвенела сталь. — В первую очередь — добраться до тех, кто казнил пана Ольгерда. Я хочу знать имена. Я хочу знать, кто отдал приказ. И кто исполнил.
В подвале повисла тишина. Казик посмотрел на неё долгим взглядом. А потом вдруг рассмеялся. Невесело. Горько.
— Ты серьёзно? — он покачал головой. — Принцесса, ты не понимаешь масштаба. Варшава сейчас — это огромный военный лагерь. Туда стянуты все силы мятежников. Каждый второй — либо ополченец, либо шпион, либо доносчик. За ваши головы, если ты забыла, назначена награда. И за твою голову, — он ткнул пальцем в Марию, — и за твою, — в меня, — и за твою, — в Якуба. Вы — самые разыскиваемые зверолюди в стране. Ты это понимаешь?
— Тем более! — Мария стукнула кулаком по столу. — Мы не можем просто сидеть здесь и ждать!
— Именно это мы и должны делать, — отрезал Казик. — Сидеть. Тихо. Как мыши под веником. Месяцами. Может быть, несколько лет.
Мария открыла рот, чтобы возразить, но Казик поднял руку.
— Ты думаешь, почему вас до сих пор не схватили? Потому что вы такие умные? Потому что этот монастырь — неприступная крепость? Нет. Единственная причина, по которой вы всё ещё на свободе, — это Виктория. Она сейчас в Варшаве. И она, рискуя жизнью, фабрикует ложные донесения. Подкупает свидетелей. Подделывает отчёты. Рассылает фальшивые следы по всей стране. Вас «видели» уже в четырёх разных городах. Только это сбивает ищеек со следа. Но если вы хоть раз засветитесь — всё. Конец. Вас вычислят. И тогда умрём не только мы впятером. Умрёт и Виктория. За предательство.
Мария замолчала. Её кулак, сжатый на столе, побелел.
Я слушала и чувствовала, как внутри медленно разрастается холодный, липкий ком. Виктория. Та самая Виктория, что была тенью Королевы. Она стояла в тронном зале с каменным лицом, пока её госпожу убивали.
— Можно ли вообще верить Виктории? — спросила я. — Агата же нас предала. Сдала полиции. А она — её заместитель. Откуда нам знать, что Виктория не такая же?
— Агата... — Ян внезапно поднял голову. Его глаза блестели, а уши тряслись от едва сдерживаемой обиды. — Ты не знаешь, что она сделала!
— Что? — я приподняла бровь.
— Она нас ограбила! — выпалил он. — Мы с Казиком в «Золотом Фазане» тогда целое состояние выиграли! Гору денег! Мы уже думали, что всё, жизнь наладилась, купим нормальный дом, перестанем питаться объедками... А она пришла со своими головорезами и всё отняла! Просто забрала и ушла! До последнего парвуса! Сказала: «Казино никогда не проигрывает» — и всё!
Я заморгала. Такого я не ожидала.
— То есть... она украла у вас выигрыш? У своих же? И поэтому вы теперь...
— Поэтому мы нищие! — Ян шмыгнул носом. — И работаем теперь на Викторию, чтобы хоть как-то сводить концы с концами! Так что нет. Агата — не Виктория. Виктория нас хотя бы кормит. И не предаёт. Пока что.
Казик мрачно кивнул, подтверждая слова напарника. Я переглянулась с Марией. Она выглядела такой же ошарашенной.
Я откинулась на спинку стула. Всё вставало на свои места. Мы в ловушке. Мы не можем действовать. Нам остаётся только ждать. И верить Виктории... или не верить.