Тёплый пар от кожи, чистая одежда и ощущение, что меня не пытаются убить уже часа два. Непривычно. Подозрительно. Мы с Марией вышли из бани, оставив позади облака пара, берёзовые веники и доказательство того, что даже принцессы, бывает, влетают задницей в раскалённую печь. Хи-хи.

Снаружи уже давно стемнело, но монастырь не спал. Где-то вдалеке слышалось монотонное пение, а по двору то и дело сновали фигуры в рясах. Мы решили прогуляться. Осмотреться. Понять, в какую именно разновидность клетки нас занесло на этот раз.

Первое, что бросилось в глаза — здесь действительно нет мужчин. Вообще. Мы прошли через главный двор, заглянули в трапезную, даже сунулись к часовне — везде только женщины. Разных рас, разного возраста, но все как одна в этих дурацких рясах.

— А священник? — спросила Мария у пробегавшей мимо молоденькой белки с корзиной белья. — Ну, исповедовать, причастие там...

— Приводят раз в неделю, — пискнула та, даже не остановившись. — Под охраной сестёр. Он боится, но ходит. Говорит, души спасать надо, даже если рискуешь быть раздавленным.

Я хмыкнула. Бедный священник. Представляю эту картину: трясущийся лис или волк, которого конвоируют две горы мышц в рясах, и он пытается читать проповедь о смирении, пока эти горы сверлят его взглядом. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю... Пожалуйста, не бейте...»

— А Казик и Ян? — удивилась я. — Они же здесь. Как им разрешили?

Белка на мгновение замерла, и её пушистый хвост нервно дёрнулся.

— Ой, это долгая история, — она покосилась по сторонам и понизила голос. — Госпожа Виктория за них поручилась. Лично. Сказала, что это её зверолюди и они будут сидеть в подвале и не высовываться. А тот, что с висячими ушами... ну, который Ян... он так плакал, когда просил убежища. Настоятельница сказала, что ещё никогда не видела, чтобы взрослый мужчина так рыдал. Она решила, что это знак свыше. Или просто пожалела. В общем, теперь они тут. Живут в подвале. Иногда Яна зовут на кухню — он там чистит картошку.

Мы с Марией переглянулись и буквально покатились по полу со смеху.

Пхахаха. Ян. Легендарный плакса. Его слёзы открыли врата женского монастыря. Боги, это же просто великолепно! Ахахахахаха, я не могу. Это самое смешное, что я слышала за последнюю неделю. Нет, за всю жизнь. Мужик проплакал себе пропуск в обитель, куда даже священника водят под конвоем. Хахахахахахаха. Надо будет запомнить этот метод. Вдруг пригодится, хах.

Отсмеявшись, мы двинулись дальше. За жилым корпусом, чуть в стороне от основного здания, обнаружилось низкое каменное строение с большими окнами. Изнутри доносился детский смех. Школа. И приют. Я заглянула в окно. Маленькая комнатка, заставленная партами, на стенах — рисунки и какие-то потёртые таблицы. За столом сидела молодая монахиня, чистокровная кошка с яркими рыжими ушами и острым, каким-то птичьим лицом, и проверяла тетради.

— Добрый вечер, — сказала Мария, заходя внутрь без стука. Она всегда так делает. Принцесса, чтоб её. Это, вообще-то, некультурно.

Кошка подняла голову и окинула нас долгим, оценивающим взглядом. Задержалась на моём хвосте с браслетом. Чуть заметно поморщилась. Знакомое выражение. Отвращение с оттенком брезгливого любопытства. Я уже привыкла.

— Это вы новенькие? — спросила она сухо.

— Да, — ответила Мария, усаживаясь на край парты. Я осталась стоять у двери, скрестив руки. — Расскажите нам про это место. Про детей.

Кошка отложила тетради и сложила ладони на столе. Вид у неё был такой, будто ей предложили разгребать навоз.

— Это школа и приют. Но не в том смысле, к которому вы привыкли, — начала она, и каждое слово сочилось ядом. — Это скорее... ясли. Большинство детей, что здесь живут, имеют матерей среди сестёр. Многие из них — крольчихи.

Она выплюнула это слово с таким отвращением, будто оно было гнилым куском мяса. Мария напряглась, но промолчала. Кошка, воодушевившись нашей реакцией (точнее, её отсутствием), продолжала:

— Эти твари… я прошу прощения, крольчихи… как были проститутками, так и остались. Мерзкие, грязные, порочные создания. Они даже здесь, в монастыре, умудряются плодиться, как кролики. Приводят своих… сюда, а мы потом возись с ними. Учи их, корми, лечи… А толку? Всё равно вырастут такими же. Грязная кровь. Её ничем не исправишь.

Внутри у меня шевельнулся холодный ком. Тот самый, из шахты, из дворца, из каждого момента, когда мне тыкали в лицо моей ущербностью. Я открыла было рот, но Мария опередила. Она спокойно, будничным тоном, заметила:

— Моя сестра — наполовину крольчиха.

Кошка поперхнулась. Её лицо вытянулось, уши прижались к голове, а хвост нервно заходил из стороны в сторону. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнул самый настоящий ужас, смешанный с неверием.

— Я... я не хотела... — залепетала она. — То есть... Я не знала... Вы ведь с госпожой Викторией... и вообще...

— Мы просто проходили мимо, — сказала я ровно. — Спасибо за информацию. Идём, сестрёнка.

Мария кивнула и поднялась с парты. Мы вышли, оставив кошку бормотать извинения в пустоту. В коридоре я остановилась и глубоко вздохнула. Внутри всё клокотало, но я заставила себя успокоиться.

Не сейчас. Не здесь. Я больше не та маленькая девочка, которая будет плакать от каждого оскорбления. Я — монстр. Монстры не плачут. Они запоминают.

— Ну вот, — резюмировала Мария, когда мы отошли подальше, — большинство местных крольчих, по мнению этой стервы, «как были проститутками, так и остались». Ппохоже, эти дети не совсем желанные.

— Не совсем, — согласилась я, глядя в окно на двор. — Но вон, смотри.

Мария проследила за моим взглядом. На скамейке у колодца сидела молодая крольчиха в рясе и кормила с ложечки маленького мальчика с такими же длинными, мягкими ушами. Она улыбалась, что-то тихо ему рассказывала, а он смеялся и хлопал в ладоши. Рядом другая сестра — кажется, волчица — качала на руках младенца, а две девочки-белки играли у её ног.

— Не всё в этой жизни столь однозначно, — закончила я.

Мария долго молчала, глядя на эту сцену. Потом её хвост легонько коснулся моего.

— Ты тоже была нежеланной? — спросила она тихо.

— Я была желанной, — ответила я, вспоминая мать. Её липкие объятия. Её удушающую любовь. — Просто неправильно желанной. Но это уже совсем другая история…

Мы двинулись дальше. Обогнули жилой корпус и вышли к небольшому огороду, где рядами росли капуста и какие-то травы. Там, на перевёрнутом ящике, сидел парень. Совсем молодой — лет пятнадцати, не больше. Рыжеватые волосы, бычьи рога, которые он явно пытался спиливать, но делал это криво и неумело, и мощное, коренастое телосложение. Он смотрел в одну точку перед собой и вертел в пальцах какой-то щепку. Вид у него был такой, будто мир рухнул.

— Эй, — окликнула я. — Ты чего такой грустный?

Он вздрогнул и поднял глаза. В них была та самая, знакомая мне пустота. Пустота загнанного в угол.

— А вы кто? — спросил он хмуро.

— Новенькие, — ответила Мария. — Что случилось?

Парень горько усмехнулся и снова уставился в землю.

— А вы не знаете? Мне через месяц шестнадцать. А по правилам монастыря, когда парню исполняется шестнадцать, его изгоняют. Мужчин тут держать нельзя. Мне придётся уйти. А у меня ни гроша. Ни денег, ни профессии, ни дома. Я всю жизнь здесь прожил. А теперь... — он махнул рукой. — Теперь меня просто выкинут на улицу. Как все.

Бедолага... Да уж.

— А твои родители? — спросила я.

— Мать умерла при родах, — ответил он. — Я её даже не видел. А отца... ну, вы знаете, кто мой отец? Какой-то проезжий купец, который заплатил ей за ночь. И всё. Я даже имени его не знаю. Я никто. Просто ещё один из монастыря.

Он замолчал. В воздухе повисла тишина, только ветер шелестел капустными листьями.

— И что ты будешь делать? — спросила Мария.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, в город подамся. Может, в армию. Быки всегда нужны, так ведь? — он криво усмехнулся. — Грузчиком, солдатом, землекопом. Не пропаду. Наверное.

Я смотрела на него. Молодой. Сильный. Выносливый. И абсолютно, чудовищно одинокий. Изгой в единственном месте, которое он мог считать домом.

— Тц, — процедила я. — Ну и херня тут у вас. Извините за мой французский.

Парень моргнул.

— Фран... что?

— Не бери в голову, — отмахнулась я. — Слушай, как тебя зовут?

— Анджей, — ответил он.

— Анджей, — повторила я. — Я, конечно, не могу ничего обещать. Но если захочешь — поговори с Казиком. Тот, что в подвале. С сигарой. Он, конечно, идиот, но, может, что-нибудь придумает. В крайнем случае, Ян тебя научит плакать. Говорят, это помогает. А вообще... — я замялась, подбирая слова. — Если уж ты и выйдешь отсюда, выходи не как изгнанник. А как солдат, у которого есть цель. Понял?

Он смотрел на меня с открытым ртом. Потом медленно, словно пробуя на вкус, кивнул.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — буркнула я и, схватив Марию за руку, потянула её прочь.

Мы отошли на достаточное расстояние, и только тогда Мария тихо спросила:

— Ты правда веришь, что ему поможет разговор с Казиком?

— Нет, — честно ответила я. — Но ему нужно было хоть что-то. Хоть какая-то надежда. Без неё нельзя.

Мария кивнула и сжала мою руку крепче. Мы пошли обратно к жилому корпусу. Вокруг сгущались сумерки, и где-то вдалеке монахини зажгли первые фонари.

— Знаешь, — сказала вдруг Мария, — это место... оно странное. Здесь полно ненависти, боли и предрассудков. Но в то же время... здесь есть те, кто заботится. Те, кто кормит детей. Те, кто даёт убежище таким, как мы. Это... сложно.

— Всё сложно, — согласилась я. — Но, по крайней мере, нас здесь пока не пытаются убить. Уже прогресс.

Мы обе чувствовали, что хорошенько так нагулялись, изучили прекрасный и отнюдь не тюремный монастырь (нет) и серьёзно проголодались.

Спустились в подвал, который стал нашим временным убежищем. В нос ударил запах. Жареная рыба. С картошкой. Казик с Яном уже вовсю орудовали у печки и теперь восседали за грубо сколоченным столом, довольно уминая свой ужин. Выглядело в целом сносно, хотя и без изысков — рыба была какая-то речная, картошка местами подгорела.

— О, блудные дочери вернулись! — провозгласил Казик, взмахнув вилкой. — Садитесь есть, пока горячее. Ян, подвинься.

Ян, всё ещё шмыгающий носом после недавней истерики, послушно подвинулся. Якуб уже сидел за столом, ковыряя рыбу с таким выражением лица, будто ему подали отраву. Вид у него был крайне аристократический и недовольный.

— Серьёзно? Опять рыба? — пробормотал он, поднося кусочек к глазам. — Неужели в лесу нельзя было подстрелить что-нибудь... более мясное? Куропатку там? Зайца?

— Ты сейчас договоришься, и тебе скормят местную капусту, — буркнул Казик, не отрываясь от еды. — Сиди и радуйся, что Ян хоть что-то раздобыл.

Мария, в отличие от Якуба, ни капли не страдала брезгливостью. Она уселась за стол и с аппетитом принялась за еду. Её вообще было трудно смутить после того, как мы неделю жрали объедки у дороги. Я села рядом, и она, даже не повернув головы, машинально зачерпнула кусочек рыбы и сунула мне в рот.

— Ешь давай. Тебе нужны силы.

Вкус. Блять. ВКУС.

Он ударил по рецепторам, как кувалда. Может, эта рыба была абсолютно свежей и нормально приготовленной. Может, картошка была самой обычной. Но мой мозг, мой предательский, травмированный, измученный мозг, в этот момент сложил два плюс два и получил миллион. Рыба. Принудительное кормление. Рот, который открывается против воли.

Я рухнула на пол. Мой желудок сократился в спазме, и меня вывернуло прямо на каменный пол подвала. Вывернуло с такой силой, что я едва не захлебнулась. Нет, не как в канализации. Хуже. В канализации была просто вонь. А здесь... здесь была память. Год в приюте. Каждый завтрак, обед, ужин. Я вспомнила это всё разом — серую, склизкую, вонючую массу, которую повар-мудак скармливал нам, ухмыляясь. Вспомнила, как мы давились ею, потому что ничего другого не было.

Меня рвало и рвало. Я слышала, как кто-то кричит — кажется, Якуб. Как кто-то роняет стул. Всё происходило как в тумане.

— Что с ней?! — голос Якуба, полный ужаса, доносился как сквозь вату. — Что случилось?!

— Она синеет! — заорал Ян, и его висячие уши затряслись от страха. — Казик, за лекарем! За сестрой! За кем-нибудь!

Я слышала топот ног — Казик и Ян рванули наверх. Кто-то заботливо убрал волосы с моего лица. Якуб. Он опустился рядом на колени, прямо в лужу, в которую меня только что вывернуло, и придерживал мою голову.

— Мила, Мила, пожалуйста, — его голос дрожал. — Это из-за еды? Это отравление? Что ты съела?! Что нам делать?!

Мария была рядом. Я чувствовала её руку на своей спине. Она ничего не кричала. Просто гладила меня по спине и ждала. Наверное, она понимала больше остальных.

Меня скрутило снова. Я хрипела и давилась желчью, хотя в желудке уже ничего не было. Слёзы градом текли из глаз, смешиваясь с рвотой на полу. Я пыталась вдохнуть, но каждый вдох прерывался новым спазмом. Это было унизительно. Это было страшно. Я — бессмертная, я — монстр, я — та, кто активирует боевые протоколы в других и сворачивает шеи, — валяюсь в собственной блевотине из-за кусочка рыбы.

Наконец, спазмы начали стихать. Я лежала на холодном полу, прижавшись щекой к камню, тяжело дыша и чувствуя, как по лицу размазаны слёзы и всё остальное. Якуб и Мария молчали. Они просто были рядом. И тогда, собрав остатки сил, я прохрипела:

— В приюте...

Голос сорвался. Я сглотнула и попыталась снова.

— В приюте нас кормили рыбой. Тухлой, — из глаз снова брызнули слёзы. — *Хнык*. Такой... такой мерзкой, что даже собаки не ели. Самой дешёвой. Гнилой. С червями. А мы ею давились... на завтрак, обед, ужин... *Хнык*. Каждый день. Год. Я не могла её есть. Меня рвало каждый раз. Но всё равно заставляли. Повар... мудак... он смотрел, как меня тошнит, и ухмылялся. А надсмотрщик бил кнутом, если я не доедала. И я ела свою блевотину. Снова и снова... *Хнык*.

Я замолчала. В подвале повисла мёртвая тишина. Слышно было, как потрескивает огонь в печи и как где-то наверху хлопнула дверь — наверное, Казик с Яном вернулись с подмогой. Якуб застыл, и его лицо побелело как полотно. Его пальцы, которыми он придерживал мою голову, дрожали. Я никогда не видела такой гримасы ужаса и отвращения — не ко мне, а к миру, который мог сотворить такое с ребёнком. Мария молчала. Её рука, лежавшая на моей спине, сжалась в кулак. Я слышала, как она глубоко, прерывисто вздохнула. Таким тоном она говорила с кухаркой в горящем дворце. Тоном, в котором больше не было ни капли львиной ярости. Только холодная, всепоглощающая пустота.

— Понятно, — тихо произнесла она.

И в этом "понятно" прозвучал приговор. Не знаю, кому именно — тому повару, надсмотрщику, или всей этой чёртовой системе. Наверное, всем сразу. Я закрыла глаза. Мне было стыдно. Стыдно за то, что я сломалась на ровном месте, за то, что напугала их, за эту чёртову рыбу, которая до сих пор имела надо мной такую власть.

— Простите, — прошептала я. — Я испортила ужин...

Меня всё ещё мутило. Где-то на грани сознания пульсировала тупая боль в животе, а перед глазами, стоило их закрыть, вставала та самая картина: серая, склизкая масса на жестяной миске, ухмыляющаяся морда повара, свист кнута. Я сжалась в комок, пытаясь отогнать эти образы.

В подвал ввалились Казик и Ян, а с ними — две монахини, которых они успели перехватить по дороге. Те самые сёстры-медведицы, что стояли на воротах. При виде меня, скорчившейся на полу в луже собственной рвоты, они на мгновение замерли, но быстро взяли себя в руки. Якуб, всё ещё бледный как смерть, коротко объяснил им ситуацию. Без деталей. Просто сказал, что у меня пищевая реакция на рыбу.

Казик почесал затылок, переглянулся с Яном, и они оба сконфуженно потупились.

— Ну, мы это... — протянул Казик, потирая подбородок, — повара из нас, прямо скажем, не ахти. Это всё, на что наших талантов хватило.

Сёстры понимающе закивали. Одна из них — та, что повыше и пошире в плечах, — решительно заявила, что сейчас принесёт нормальную еду, поваренную книгу и продукты. Пока они ушли наверх с Яном и Казиком, Ян без лишних слов схватил тряпку и принялся убирать грязь с пола. Его уши виновато свисали, хвост нервно подёргивался. Бедняга. Он явно чувствовал себя ответственным за эту катастрофу.

Хах, Ян. Самый совестливый вор в мире.

Мария тем временем заварила мне чай. Она ничего не говорила — просто протянула кружку, и я, дрожащими руками, приняла её. Горячая жидкость обожгла горло, но помогла. Немного. Якуб подхватил меня на руки и усадил на кровать, подальше от места происшествия. Сел рядом, положил свою тёплую, сухую ладонь мне на плечо. Он не знал, что ещё может сделать. Я чувствовала его напряжение, его беспомощность. Но само его присутствие — молчаливое, надёжное — уже помогало.

Казик умчался наверх, пообещав принести чистую одежду для нас с Марией. Мария аккуратненько поднесла кружку к моим губам и поила меня чаем, как маленькую. Её пальцы были холодными и уверенными. Якуб гладил меня по голове. Не по той, проклятой точке за ухом, а просто для утешения, медленно проводя ладонью по спутанным волосам.

Сёстры вернулись. Принесли корзину с овощами, свежий хлеб, какую-то потрёпанную поваренную книгу. Казик вернулся следом, вручил нам охапку чистой одежды и, заявив, что "настоящий мужчина должен уметь не только стрелять, но и готовить", торжественно удалился на кухню. Ян, закончив с уборкой, увязался за ним — видимо, на подмогу.

Мне всё ещё было плохо. Тело ломило, перед глазами плыли круги. Мария деловито, без лишних церемоний, переодела меня, как куклу из тех времён. Просто взяла и переодела. Я даже не сопротивлялась. Якуб деликатно отвернулся к стене и переоделся сам.

Странное ощущение. Вроде бы и мне очень плохо, и я слабая, беспомощная, как тогда, в шахте или в чулане. Но впервые за долгое время я не боюсь этой слабости. Не боюсь, что меня ударят, пока я лежу. Не боюсь, что надо мной посмеются. Я просто лежу и позволяю им заботиться обо мне.

И тут, в этом убогом подвале, где воняет рыбой и рвотой, меня накрыло осознание. Я чувствую, что если даже рухну, то меня поднимут. Обидчика порвут. Меня отмоют. Уложат в кровать, накроют одеялом, будут гладить по голове и поить чаем. И будут держать до тех пор, пока я не встану, даже если на это уйдёт вся жизнь. Не потому, что я вещь, не потому, что я полезная, а просто потому, что... я их. А они — мои.

Эта пустота внутри, которая образовалась после смерти родителей и года в аду, вдруг перестала болеть. Она… заполнилась.

— Мария... Якуб... — прошептала я, глядя в тёмный потолок. — Спасибо.

Мария отставила кружку и, ничего не говоря, прижалась ко мне плечом. Якуб, так и не найдя правильных слов, просто накрыл мою ладонь своей. И от этого их молчаливого, простого тепла я вдруг поняла:

Несмотря ни на что, я — самая счастливая грязнокровка в этом сраном мире.

Я лежала, прижатая с двух сторон тёплыми, надёжными телами. Мария уткнулась носом в моё плечо, её дыхание было ровным и спокойным. Якуб обнимал нас обеих, и его широкая ладонь мягко поглаживала мои волосы. От них пахло баней, чистотой и чем-то родным, домашним.

Мне было тепло. Легко. Хорошо. Так хорошо, как не было целую вечность. Я прямо в раю.

А потом у плиты закричали.

— ТЫ КРЫШКУ-ТО ЗАЧЕМ СНЯЛ, ИДИОТ?! — голос Казика сорвался на фальцет. — ОНО ЖЕ ТУШИТЬСЯ ДОЛЖНО! А ТЕПЕРЬ ВСЁ СГОРЕЛО!

— Я думал, надо помешать! — оправдывался Ян, и его висячие уши, я уверена, тряслись от страха. — Ты сам сказал «помешивай»!

— Помешивай, а не выпаривай! Это рагу, а не... не знаю... галета какая-нибудь! Блять, Ян, ну как можно быть таким бестолковым?! Вся кухня провоняла гарью!

Запах горелого действительно пополз по подвалу, перебивая даже остатки рыбного фиаско. Я вздохнула. Меня всё ещё мутило, но любопытство и чувство долга пересилили.

Я встала, пошатываясь. Мария тут же подхватила меня под локоть, Якуб — под другой. Меня, как королеву на троне, бережно повели к месту катастрофы.

Картина маслом. Казик с поварёшкой в одной руке и пустой сковородой — в другой. Ян с тряпкой наперевес и глазами, полными вселенской скорби. На плите — остатки того, что когда-то было овощным рагу. Теперь это было нечто чёрное и дымящееся.

— Мы это... извините, — пробормотал Казик, опуская плечи. — Повара из нас, прямо скажем, не очень.

— Вообще никакие, — добавил Ян и шмыгнул носом. Его уши безвольно висели, и весь он выглядел как побитый щенок.

И что теперь делать? Мы переглянулись. Пара львов из королевской семьи. Два... у меня просто нет слов, чтобы описать их бестолковость без оскорблений. Казик с его сигарой и Яном — один вор и неудачливый картёжник, второй — легендарный плакса. И я. Самое сложное блюдо, которое я когда-либо готовила, — это жаренные на палочке кусочки крысы в шахте.

Между прочим, было вкусно. По-настоящему. Я даже соль тогда украла у повара, чем до сих пор горжусь.

— Ладно, — сказала я, решительно отстраняясь от своих телохранителей. — Я попробую. Только что-нибудь простое.

— Ты уверена? — Мария прищурилась. — Ты всё ещё бледная.

— Зато вы все — криворукие, — отрезала я. — Если я сейчас не поем нормальной еды, меня снова вывернет. Уж лучше я сама. Тыкву видели? Крупу?

— Видели! — хором ответили Казик и Ян.

— Несите.

Кулинарная новелла «Каша с тыквой, или Как я чуть не убила свою семью кухонным ножом»

Ингредиенты: я, тыква, пшено, вода, соль, масло. И два королевских наблюдателя, которые больше мешают, чем помогают.

Шаг первый: подготовка.

Я вооружилась ножом и уставилась на тыкву. Тыква уставилась на меня в ответ. Ничья.

Мария стояла справа, скрестив руки, и пристально следила за процессом, словно я не кашу варить собиралась, а, как минимум, обезвреживать бомбу.

— Ты её неправильно режешь, — заметила она. — Надо соломкой.

— Это тыква, а не аристократ на дуэли, — огрызнулась я. — Ей плевать на форму.

— Нет, ну правда, — Мария наклонилась и, не спрашивая разрешения, выхватила у меня нож. — Смотри. Соломкой. Она так быстрее приготовится.

Она ловко нарезала пару кусочков ровными, красивыми полосками. Ну надо же. Умеет. Львиная грация даже здесь пригодилась.

Хпмф, и ничуть мне не завидно.

Я вырвала нож обратно. Дальше резала сама. Кривее, но сама.

Якуб вызвался промыть пшено. Звучит просто, да? Взять миску, налить воды, слить. У него ушло на это полчаса. Полчаса, серьёзно…

— Там ещё одна соринка, — бормотал он, вылавливая что-то невидимое из миски. — И ещё одна. И ещё... Подождите, это была не соринка, это откололся кусочек миски. Простите.

Он поднял на меня глаза, полные такого искреннего раскаяния, что я не смогла злиться. Просто забрала у него миску и поставила на стол.

— Спасибо, Якуб, — сказала я, сдерживая рвущийся наружу смех. — Ты очень помог.

— Правда? — он просиял так, будто я подарила ему новую мастерскую.

Я залила крупу водой и поставила на плиту. Мария, решив, что я недостаточно быстро управляюсь, взялась за дрова. Через минуту печь пылала так, будто мы собрались плавить сталь. Каша забурлила, как вулкан, и я едва успела убавить жар.

— Сестрёнка, — ласково сказала я, — ты лучшая во всём, что касается драк и выживания. Но кухню оставь мне.

— Хи-хи, ладно. — она пожала плечами. — Я просто хотела помочь.

Я закинула тыкву, посолила, плеснула каплю масла и накрыла крышкой. Аромат, ммм, АРОМАТ! По подвалу поплыл запах сладковатой тыквы и пшена. У меня заурчало в животе, а Якуб с Марией переглянулись и синхронно сглотнули слюну. Даже Казик высунулся из своего угла и принюхался.

— Ну, — сказала я, когда каша наконец была готова, и разложила её по тарелкам, — кто первый? Только предупреждаю: если кого-то стошнит, я за себя не отвечаю.

Якуб осторожно попробовал ложку. Его глаза расширились.

— Это... это вкусно! — выдохнул он. — Правда вкусно! Лучше, чем на королевской кухне!

— Ты просто никогда не пробовал кашу с тыквой, — хмыкнула Мария, жуя. — Но да, неплохо. Для крольчихи.

— Я тебе сейчас эту кашу за шиворот засуну, — пообещала я, но улыбка сама собой растянулась до ушей.

Казик с Яном набросились на еду так, будто их не кормили неделю. Ян, с набитым ртом, что-то бормотал про то, что это лучший день в его жизни. Казик молча ел и только одобрительно кивал.

Я сидела и смотрела на них. На эту странную, бестолковую, разношёрстную компанию, которая собралась в подвале женского монастыря. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от каши. От них.

— Спасибо за ужин, Мила, — тихо сказал Якуб, сжимая мою ладонь.

— Угу, — буркнула я, отворачиваясь, чтобы скрыть предательский румянец. — Ешь давай. А то остынет.

Я зачерпнула ложкой своё творение. Ну, что тут сказать... Вышло посредственно. Пшено немного разварилось, тыква могла бы быть послаще, а соли я, кажется, всё-таки пожалела.

Да-да, я избаловалась на дворцовой кухне, отрицать не буду. После тех изысканных завтраков, где Зузанна кормила меня с ложечки деликатесами, эта каша — просто топливо для организма. Не более.

Но, кажется, Яна, Якуба и Казика это совершенно не волновало. Они ели с таким аппетитом, будто до этого неделю питались одной рыбой. Ну, положа руку на сердце, они примерно так и питались. Ян вообще чуть не плакал от счастья. С него станется. Якуб уплетал за обе щеки, и в его глазах светилась такая искренняя благодарность, что мне стало почти неловко.

Мария ела спокойно, с достоинством, но я видела по её лицу лёгкую, едва заметную тень. Она благодарна. Правда. Но она всё равно скучает по стряпне той самой кухарки — лучшей во всём королевстве.

Хпмф. Ну и ладно. Пусть скучает. В следующий раз постараюсь лучше. Я раздобуду специй. Найду рецепт. Может, даже научусь у местных сестёр чему-нибудь стоящему. Я обязательно превзойду эту дворцовую кухарку. Не из гордости. Просто... Мария заслуживает вкусной еды. И Якуб заслуживает. И эти два оболтуса, Казик с Яном, тоже, пожалуй, заслуживают.

После ужина всех разморило. Казик с Яном устроились в своём углу, постелив кровати, и почти мгновенно захрапели. Мы втроём отправились к нашей импровизированной кровати — старому, но крепкому топчану, застеленному чистым бельём, которое принесли сёстры.

Мария сидела на краю и пыталась сменить повязку на плече. Рана заживала хорошо, спасибо знахарке и моей магии, но всё ещё требовала ухода. Она намазала мазь и теперь неуклюже пыталась завязать бинт одной рукой. Получалось откровенно плохо. Ткань сползала, узел не держался.

— Дай сюда, — я подошла и села рядом.

Мария молча протянула мне концы бинта. Я аккуратно, стараясь не сделать больно, затянула повязку. Мои пальцы работали ловко, почти на автомате. Потом, повинуясь какому-то внезапному порыву, я закрыла глаза и прошептала заклинание. То самое, для ускорения восстановления. Эфириалы внутри слабо затрепетали, послушно заструились через мои пальцы к её плечу.

Я не знаю, помогло ли это на самом деле… Мария чуть вздрогнула, когда эфириалы коснулись её кожи, и посмотрела на меня. В её глазах не было насмешки. Только тепло.

— Спасибо, сестрёнка.

А потом она вдруг подалась вперёд и чмокнула меня в щёку. Быстро, легко, как пёрышко. И хихикнула. Мои щёки моментально залились краской, да так, что, наверное, можно было свечку зажигать.

— Ты!.. — я открыла рот, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле.

А Мария уже стояла, готовая разразиться очередной пошлой шуткой. Я видела этот блеск в её глазах, эту довольную, кошачью ухмылку.

«Ах, Мила, ты так краснеешь! Прямо как невеста в первую брачную ночь. Хи-хи, хочешь, я тебя ещё куда-нибудь поцелую?» — я буквально слышала эту фразу у неё в голове.

Но тут, слава богам, вошёл Якуб.

Он, не говоря ни слова, забрался на кровать, лёг рядом со мной и по-хозяйски обнял нас обеих. Мария, всё ещё хихикая, тут же прижалась к моему плечу. Я оказалась зажатой между ними двумя, как и всегда в последнее время. Тепло, приятно... Я чувствовала ровное дыхание Марии слева и спокойное, надёжное тепло Якуба справа. Его рука лежала на моей талии, и от этого простого, почти собственнического жеста внутри разливалось спокойствие.

Я в безопасности. Мы в безопасности.

— Только попробуй сказать ещё хоть слово, — прошептала я одними губами, обращаясь к Марии. — И я тебе ухо отгрызу.

Она тихо фыркнула, но промолчала. Лишь легонько сжала мою ладонь. Мир за окном медленно погружался в темноту. Я закрыла глаза и позволила себе расслабиться.

Окончательно. Полностью. Наконец-то.

Тц. Серьёзно?

Я так сладко спала. Впервые за долгое время мне ничего не снилось — ни шахта, ни кол, ни горящий дворец. Только тепло, уют и два тёплых тела по бокам.

И тут этот звон. Колокола грохотали где-то прямо над головой, наверху, в монастырской звоннице. Они что, специально их прямо над подвалом повесили? Чтобы даже те, кто прячется от мира, не смели пропустить утреннюю молитву?

Гррр. В следующий раз сама туда залезу и руки этому звонарю оторву.

Я открыла глаза. В подвале всё ещё царил полумрак — узкие окошки под потолком пропускали лишь первые проблески рассвета. Мария лежала слева, свернувшись калачиком, и обеими руками старательно зажимала уши. Её лицо было искажено страдальческой гримасой. Якуб справа делал то же самое, уткнувшись лицом в подушку и глухо постанывая.

Хах. Ну да. У них же слух не просто кошачий, а ещё и дополнительно усиленный магией. Бедолаги.

Я осторожно высвободилась из их и встала с кровати. Тело ныло, но это была приятная, знакомая боль после вчерашней бани, массажа и нормального отдыха. Я потянулась, размялась, хрустнув суставами. Сделала коротенькую зарядку — приседания, наклоны, махи руками. Те самые упражнения, что когда-то показывала мне Амалия, приговаривая: «У зверолюдей руки и ноги, а не лапы, не принижай себя».

Давно это было. Я даже не заметила, что улыбаюсь.

Краем глаза я заметила, что Казик спит в своём углу, даже не думая просыпаться. Он вообще, кажется, мог бы проспать и конец света. А вот Яна не было. Его лежанка пустовала, и одеяло было аккуратно сложено.

Бедолага, наверное, проснулся ещё раньше меня и теперь либо молится вместе с сёстрами, либо драит полы в трапезной. Или плачет

Я подошла к нашей кровати. Парочка всё ещё всерьёз надеялась уснуть, несмотря на колокольный ад.

Ну уж нет. Раз я встала — все встанут. Это закон.

Я решительно ухватилась за шиворот рубахи Марии и дёрнула. Раздался громкий треск. Очень громкий. Даже колокола на секунду словно затихли от неожиданности. Я замерла, всё ещё сжимая в кулаке кусок ткани. Нижняя рубаха Марии — видимо, старая и ветхая, выданная сёстрами, — буквально разошлась по швам. Прямо от воротника до пояса.

Ой-ой.

Мария моментально открыла глаза. Её взгляд упёрся в меня, потом в мою руку, всё ещё сжимавшую оторванный кусок ткани, потом — вниз, на собственное тело, которое теперь, скажем так, было не совсем одето.

Я замерла. Мария тоже замерла.

— МИЛА!!! — её визг перекрыл даже колокола.

Я сделала максимально невозмутимое лицо.

— А что такого? — я пожала плечами и даже невинно захлопала ресницами. — Все же свои тут. Ты же сама меня вчера в бане купала. И переодевала. И вообще, чего ты...

Я не договорила. Потому что мои глаза упали на Якуба. Якуб, разбуженный визгом, уже сидел на кровати и смотрел. Прямо на Марию, которая сейчас была... ну, в общем, не одета. Его лицо медленно, но верно заливалось густой краской, от шеи до кончиков ушей. Он открыл рот, закрыл, и я буквально услышала, как в его голове замкнуло все электрические цепи.

Мария взвизгнула снова и в мгновение ока стащила с кровати одеяло, завернувшись в него, как гусеница в кокон. Её уши прижались к голове, а глаза — огромные, голубые, полыхающие праведным гневом, — смотрели на меня с обещанием скорой и мучительной кровавой расправы.

— Ты... ты... — она задыхалась от ярости и смущения. — Я тебя сейчас...

— Бежим! — скомандовала я Якубу, и это был первый раз в моей жизни, когда я подала ему дельный совет.

Мы моментально вылетели из комнаты подвала. Якуб, спотыкаясь о собственные ноги, бежал впереди, я — за ним. За нашей спиной раздался грохот — кажется, Мария запустила в дверь чем-то тяжёлым. Надеюсь, не подсвечником. Подсвечник было бы жалко.

Мы выскочили на лестницу и остановились перевести дух. Якуб тяжело дышал, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Его лицо всё ещё было красным. Моё, наверное, тоже.

— Она нас убьёт, — прошептал Якуб.

— Знаю, — согласилась я. — Но зато она проснулась. Миссия выполнена успешно. Ну, почти.

Я замолчала, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Якуб посмотрел на меня, увидел эту улыбку и вдруг тоже начал смеяться — тихо, нервно, зажимая рот рукой. Мы стояли, как два идиота, и ржали над этой дурацкой, совершенно нелепой ситуацией.

Великая и ужасная Мила, только что чуть не получила по шее за испорченное утро. Не из-за политического заговора, не из-за предательства, а из-за того, что неловко дёрнула сестрёнку за рубашку

— Ладно, — сказала я, отсмеявшись, — надо найти ей новую одежду. И еду. И, наверное, цветы. И завещание написать.

Якуб только кивнул. И мы отправились на поиски — двое обречённых, понимая, что расплата неизбежна.

Первый пункт нашей миссии — раздобыть новую рубаху для Марии. И заодно что-нибудь для меня. А то моя старая одежда уже больше походила на половую тряпку, да ещё и провоняла гарью после вчерашнего кулинарного фиаско Казика.

Ходить полуголой по улице? Ну уж нет, спасибо. Я, конечно, бессмертная, но репутацию беречь надо.

Мы нашли сестёр в швейной мастерской — небольшой комнатке, заваленной рулонами ткани, нитками и недошитыми рясами. Пара монашек-кошек что-то строчили на швейных машинках с педалями, ещё одна — пожилая волчица — штопала покрывало. Увидев нас, они, кажется, ничуть не удивились. Видимо, слухи о "новеньких, которые всё ломают" уже разлетелись по монастырю.

— Нам бы одежду, — выдавил Якуб, всё ещё красный после утреннего инцидента. — Для Марии. И для Милы.

Сёстры переглянулись и закивали. Мне выдали рясу. Да-да, ту самую, монашескую. Стильную, чёрную, до пят, с капюшоном и широкими рукавами. Последний писк местной моды.

Я натянула её и покрутилась перед мутным зеркалом в углу. Выглядела я, как... ну, как монашка. Маленькая, тощая, с кошачьими ушами и ехидной улыбкой.

Хах. Если бы Войцех меня сейчас увидел, он бы, наверное, подавился своей пошлой шуткой. А, нет. Он бы всё равно вывернулся. «Ах, юная леди примерила образ невесты Христовой. Но мы-то знаем, что ваше сердце принадлежит...»

Тц. Что-то я отвлеклась.

Забавный факт я заметила, уже когда мы вышли из мастерской. Сёстры-крольчихи ходили с непокрытой головой. Их длинные уши торчали совершенно свободно. А вот все остальные — кошки, волчицы, лисицы, белки, — носили капюшоны или плотные платы. Я поначалу, признаться, напряглась. Подумала — ну конечно, очередное клеймо. Очередной способ унизить. Заставить ходить без головного убора, чтобы все видели их "позорные" уши. В этом грёбаном мире от такого ожидаешь чего угодно.

Но монашка-волчица, у которой я спросила об этом, лишь пожала плечами и объяснила будничным тоном:

— Да нет, милая. Они просто не могут нормально надеть головной убор. Слишком длинные уши, слишком чувствительные. Любая ткань трёт, давит, вызывает боль. Мы пробовали шить специальные, с прорезями, но они всё равно жалуются. Так что ходят так.

Мда. Я стояла и смотрела на группу крольчих, которые о чём-то весело щебетали у колодца. Их уши свободно колыхались на ветру. Ирония судьбы. Даже сама природа словно издевается над ними, лишая возможности соблюсти даже эту простую формальность.

Ну, с одеждой разобрались. Оставался второй, самый опасный пункт миссии — доставить рубаху Марии.

Я посмотрела на свёрток в руках Якуба. Потом на Якуба. Потом снова на свёрток.

— Так, — сказала я тоном, не терпящим возражений, — ты виноват. Ты её смутил. Ты и иди. Я здесь подожду.

— Что?! — Якуб уставился на меня с таким ужасом, будто я предложила ему в одиночку штурмовать дворец Станислава. — Но... но ты же сама её раздела! Ты дёрнула!

— А ты смотрел, — отрезала я. — Так что иди. Она меня убьёт. А ты... ты... ну, тебя она просто покалечит. Ты же жених. Тебе положено страдать.

Поражённый таким предательством, Якуб сжал свёрток в руках, опустил уши и обречённо поплёлся к лестнице в подвал. Выглядел он при этом как агнец, ведомый на заклание. Последний раз взглянул на меня через плечо — с немой мольбой и укором, — и скрылся в темноте.

А я, предвосхищая неизбежную расправу, поскорее смылась подальше от входа в подвал. Я, конечно, бессмертная, но умирать от рук разъярённой сестры, которую ты случайно раздела перед женихом, — это как-то глупо. Даже для меня.

Я бесцельно бродила по двору, наслаждаясь утренней прохладой и тем, что меня никто не пытается убить, когда наткнулась на Яна. Он сидел на скамейке у маленького садика с какими-то лекарственными травами и... общался.

С девушкой. С белкой.

Она сидела рядом, поджав ноги, и внимательно его слушала. Видимо, грязнокровная белка — потому что выглядела она как его ровесница, а не как маленький ребёнок. Её уши с кисточками забавно подрагивали, а хвост лежал на коленях.

Я замерла за углом. Это ещё что за сцена?!

— ...понятно, — говорил Ян тем самым своим мягким, чуть застенчивым голосом. — Мне тут тоже нравится. Тихо, спокойно. А ты... э-э-э... любишь орехи?

Белка приподняла бровку.

— Орехи?

— Ну да, — Ян, кажется, воодушевился. — Ну, лесные. Если их поджарить, они такие... хрустящие. Как ты. Ну, то есть не в смысле, что ты хрустящая, а в смысле, что...

Он осёкся, поняв, что сморозил чушь. Белка нахмурилась.

— Ты это сейчас на что намекаешь? На то, что я как орех — маленькая и твёрдая? И что меня надо отжарить?!

— Нет-нет-нет! — Ян замахал руками, его уши затряслись. — Я не это имел в виду! Я просто... ты красивая, и я... Ой.

Белка, обидевшись на расистскую шутку, со всей дури ударила его кулачком в бок. Ян охнул, но не рассердился. Он смотрел на неё с таким выражением, с каким... о боги.

ЭТО РЕАЛЬНО НАШ ЯН?! ДА БЫТЬ ТАКОГО НЕ МОЖЕТ! ОН ЖЕ ТРЯСЁТСЯ ОТ СТРАХА ОТ ОДНОГО УПОМИНАНИЯ СЛОВА «ДЕВУШКА»!

А тут он сидит, получает по рёбрам от белки, и... улыбается? Смотрит на неё, как побитый щенок, который всё равно рад, что на него обратили внимание?

Да ладно. Мир сегодня точно перевернулся.

— Я не хотел тебя обидеть, — тихо сказал он, потирая ушибленный бок. — Честное слово. Просто орехи... ну... они правда вкусные. Особенно если их поджарить. Я могу тебя угостить как-нибудь.

Белка фыркнула и отвернулась, но её хвост, я заметила, чуть дрогнул. И щёки, кажется, порозовели. Ян, осмелев, продолжил что-то рассказывать — кажется, про то, как однажды Казик проиграл все деньги в карты и им пришлось неделю питаться одной капустой. Белка слушала, сначала насупившись, а потом её губы дрогнули в улыбке.

Чтож. Не буду нарушать их идиллию.

Кажется, Ян снова неудачно пошутил — на этот раз про то, что у белок, наверное, очень ловкие пальцы, раз они умеют чистить орехи, — и его снова избивают со всех сил. Но он смеётся. И она, кажется, тоже.

Хах. Надо будет потом у него спросить, как ему это удаётся. Может, секрет в слезах?

Я развернулась и пошла обратно к подвалу. Пора было узнать, выжил ли Якуб после аудиенции у разъярённой Марии. И заодно — позавтракать. В конце концов, это утро и так было слишком богатым на события. И всё это — ещё до завтрака.

Тц. Ненавижу ранние подъёмы.

Стоило мне переступить порог, как я услышала голоса. Мария и Якуб сидели на кровати и что-то активно обсуждали. Судя по интонациям, обсуждали они меня. И судя по этим же интонациям, ничего хорошего мне не светило.

— ...а потом мы её свяжем и будем щекотать, пока не признается, — говорила Мария с мрачным удовлетворением в голосе. — А ты её в это время будешь кормить рыбой. С ложечки.

— Я думал, мы просто поговорим, — робко вставил Якуб. — Ну, о том, что раздевать сестру перед посторонними — это не очень...

— Я не говорила о раздевании! Я говорила о том, что она нарочно! Специально! Чтобы нас поссорить! А потом...

Мария внезапно осеклась. Она посмотрела на меня — точнее, на фигуру в дверном проёме, закутанную в чёрную рясу с надвинутым на лицо капюшоном. Я замерла, стараясь даже не дышать. В полумраке подвала она видела только силуэт: маленькая, тощая фигурка. Монашка. Обычная сестра, пришедшая, наверное, проверить, не нужно ли чего гостям.

— Сестра? — голос Марии мгновенно изменился, стал вежливым, почти светским. — Простите, мы тут немного... эм... беседовали. Что-то случилось?

Я не ответила. Просто стояла, сжимая пальцы в рукавах рясы и борясь с рвущимся наружу смехом.

Она меня не узнала. Она реально меня не узнала! Ахахахаха! Слава Господу, что на мне эта дурацкая хламида! Слава капюшону! Слава монастырской моде! Я — гений маскировки. Величайшая шпионка современности.

Моё молчание затянулось. Мария нахмурилась и прищурилась, вглядываясь в темноту. А потом её ноздри дрогнули. Усиленный магией львиный нюх взял своё. Глаза Марии расширились, и я буквально увидела, как в них загорается осознание.

— Мила?..

Я медленно, театрально сняла капюшон. Мои уши встали торчком, а на лице застыло выражение «ну да, это я, и что?».

Мария моргнула. Потом её губы дрогнули. Потом она всхлипнула. А потом она рухнула на кровать и закатилась таким смехом, какого я не слышала с самой нашей первой драки у фонтана.

— АХАХАХАХАХА! — она дрыгала ногами в воздухе и хваталась за живот. — ТЫ... ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК... АХАХАХА! КАК МОНАШКА! НАСТОЯЩАЯ! АХАХАХА!

— Я и есть монашка, — мрачно ответила я. — Смирись.

— ТЫ ПРИЗНАЛА! — взвыла она, задыхаясь от смеха. — ТЫ НАДЕЛА РЯСУ! ЗНАЧИТ, ТЫ ПРИЗНАЛА, ЧТО ТЫ КРОЛЬЧИХА! АХАХАХАХА! ВСЁ! ТЕПЕРЬ ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ В ЭТОМ МОНАСТЫРЕ, ЧТОБЫ СДЕРЖИВАТЬ СЕБЯ! БУДЕШЬ МОЛИТЬСЯ О ВОЗДЕРЖАНИИ! АХАХАХАХА!

— Я не крольчиха! — заорала я, но это было бесполезно. Она меня не слушала. Она каталась по кровати, размазывая слёзы по щекам, и ржала так, что, казалось, стены тряслись. Якуб смотрел на это с выражением лёгкого офигевания, но, кажется, тоже сдерживал улыбку. Предатель.

Следующие десять минут Мария просто каталась со смеху. Она пыталась что-то сказать — «ты... ты... ряса... крольчиха...» — но каждый раз срывалась в новый приступ хохота. Я стояла, сложив руки на груди, и терпеливо ждала.

Тц. Ну сколько можно-то. Это всего лишь одежда. Практичная. Удобная. И вообще, я выгляжу в ней достойно.

А потом Мария внезапно замерла.

Её смех оборвался. Она медленно опустила взгляд вниз. На пол. На то самое место, где она только что каталась. А там, на каменном полу подвала, расплывалась небольшая лужица. В воздухе повисла звенящая тишина. Мария подняла глаза. Я проследила за её взглядом. У Якуба отвисла челюсть. У меня, кажется, тоже.

— Это... — начала Мария, и её голос дрогнул. — Это...

Я молчала. А что тут скажешь? Ситуация говорила сама за себя.

Лицо Марии, только что сиявшее от смеха, медленно, но верно залилось краской — в сто раз гуще, чем сегодня утром. Её уши прижались к голове, хвост безвольно повис. Потом краска сменилась выражением такого лютого, всепоглощающего унижения и гнева, что я невольно попятилась.

Блять. Ну вот. Теперь она точно не будет терпеть. Смех умер. Сейчас начнётся расправа.

— МИЛА!!! — её рёв был страшнее утреннего колокола. — Я ТЕБЯ...

Она не договорила. Просто вскочила и пулей вылетела из подвала. Кажется, в баню. Смывать с себя и с одежды следы конфуза. Якуб проводил её взглядом, потом посмотрел на меня, потом — на лужу на полу.

— Мила, — сказал он ледяным тоном. В его глазах не было ни капли сочувствия. — Ты... убери, пожалуйста, лужу.

— Что?! — возмутилась я. — Почему я?! Это Мария! Она сама! Это её вина! Я вообще стояла в другом конце комнаты!

— Ты отправила меня к ней с рубахой. Одного. Без поддержки. Она чуть не убила меня подсвечником. А теперь из-за тебя она описалась от смеха и будет злиться на нас обоих весь день. Так что... — он указал на лужу и скрестил руки на груди. Вид у него был непреклонный. Прямо как у пана Ольгерда когда-то. — Убирай.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Возразить было нечего. Якуб, милый, добрый, заботливый Якуб, что ещё вчера гладил меня по голове и говорил, что я самая лучшая, — сейчас смотрел на меня с выражением «ты идиотка».

И, пожалуй, он был прав.

— Ладно, — процедила я сквозь зубы. — Я уберу.

Якуб кивнул и демонстративно уселся на кровать, давая понять, что помогать не собирается. Видимо, всё ещё обижен за то, что я его отправила к Марии с рубахой. Кажется, он больше не будет терпеть продолжения такого отношения к себе.

Мда. И как я умудрилась поссориться со всеми всего за одно утро?

 Со страдальческим выражением лица я взяла тряпку, опустилась на колени и начала вытирать пол.

Вот так. Я на коленях, с тряпкой, вытираю лужу за своей сестрой. Которую она, строго говоря, даже не заставляла смеяться. Я не собиралась её смешить! Она сама! Сама начала ржать, как ненормальная!

— Это вообще она виновата, — пробормотала я, ожесточённо оттирая камень. — Я не крольчиха. И не собиралась её смешить. И не нарочно дёрнула рубаху. Всё само как-то...

Якуб, не оборачиваясь, хмыкнул.

— Я всё слышал.

— Заткнись, Якуб.

— Как скажешь, Мила.

Якуб сидел на кровати и смотрел на меня. Долго. Многозначительно. С выражением лица, которое ясно говорило: «Ну, и кто теперь будет готовить завтрак? Потому что я-то точно не умею а Мария в бане зализывает раны». И под этим взглядом я чувствовала себя так, будто это я во всём виновата. Хотя… Ну ладно, возможно, я действительно немного виновата в утреннем переполохе. Совсем чуть-чуть. Капельку. Но не признаюсь.

— Серьёзно? — спросила я у него, скрестив руки на груди. — Я тоже, вообще-то, готовить не умею. В моём резюме значатся только жареные крысы. Хочешь крысу на завтрак? Я могу организовать. Тут наверняка водятся.

Якуб промолчал, но его взгляд стал ещё выразительнее. Таким взглядом смотрят побитые щенки, которых несправедливо выгнали на мороз.

— Ладно-ладно! — я всплеснула руками. — Что-нибудь придумаю. В конце концов, у нас есть книга. И, наверное, где-то есть продукты. Так, Якуб. Ты идёшь за яйцами. Без яиц не возвращайся.

— Где я их возьму? — растерянно спросил он.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Хоть укради. Сам виноват, что отправил меня к плите.

Ворча что-то про «эксплуатацию бедных механиков» и «тиранию в отдельно взятом подвале», Якуб поплёлся наверх. А я взялась за поваренную книгу. Полистала страницы.

Та-а-ак. Яичница. Звучит достаточно просто, чтобы даже я не запорола. Жарить тосты на сковороде. Варить кашу. С этим я вчера уже справилась, значит, и сегодня получится. Наверное. Будем надеяться.

Я поставила воду для каши, развела огонь в плите, нарезала хлеб и принялась жарить тосты. К моему глубочайшему удивлению, Якуб вернулся довольно быстро — и с добычей. В руках он держал пять яиц. Я уставилась на него с таким изумлением, будто он притащил не яйца, а как минимум голову дракона.

— Где ты их взял?! — вырвалось у меня.

— Тут курятник есть, — ответил он, слегка удивлённый моей реакцией. — На заднем дворе. Я спросил у сестры-медведицы, она показала. Там тепло, и куры несутся.

— Курятник, — повторила я. — Надо же. В женском монастыре-тюрьме для крольчих есть курятник. Кто бы мог подумать.

Якуб пожал плечами и, довольный выполненной миссией, принялся тереться рядом со мной. То есть, он, конечно, думал, что помогает. На самом деле он путался под ногами, загораживал свет своей широкой спиной и чуть не опрокинул сковороду, когда потянулся за солью. Я терпела. Только один раз рыкнула, когда он попытался самостоятельно перевернуть тост и едва не уронил его на пол.

В остальном всё прошло на удивление гладко. Каша сварилась, тосты поджарились, яичница вышла... ну, чуть более сухой, чем хотелось бы, но вполне съедобной. Я даже почти не обожглась. Прогресс.

— Пахнет вкусно, — заметил Якуб, заглядывая через моё плечо.

— Отойди, — буркнула я. — Дышишь в затылок.

Но внутри мне было приятно. Совсем чуть-чуть. Самую малость.

И тут до меня дошло. Мы здесь уже битый час возимся. А Казика всё нет. Я огляделась по сторонам. Его лежанка была пуста и даже, кажется, не разобрана с ночи. Или я просто не заметила?

— Якуб, — медленно спросила я, помешивая кашу, — а где Казик?

Якуб замер.

— Не знаю, — ответил он после паузы. — Я думал, он с Яном. Или просто курит где-нибудь.

— Яна я видела. Он занят, э-э-э... — я замялась, вспоминая сцену с белкой. — В общем, он общается. Казика с ним не было. Я его вообще с утра не видела.

Мы переглянулись. Казик — тот ещё проходимец, конечно. Но просто так, ни слова не сказав, исчезнуть? Это даже для него странно. Он, конечно, мастер влипать в неприятности, но обычно он хотя бы предупреждает. Или орёт. Или Яна с собой тащит.

— Может, он просто вышел подышать свежим воздухом? — предположил Якуб без особой уверенности.

— Свежим воздухом? — я скептически приподняла бровь. — В женском монастыре, где ему запрещено находиться? Где его в любой момент могут скрутить сёстры-медведицы и вышвырнуть за ворота?

— Ну, когда ты так говоришь... — Якуб почесал затылок.

Я вздохнула и переложила готовую яичницу на тарелку.

Тц. Вот вечно с ними так. Только расслабишься — и кто-то обязательно пропадает.