Я сделала глубокий вдох-выдох. Огляделась по сторонам.

Дианы всё ещё нигде нет. Улицы всё так же полны теней, небо всё такое же белёсое, и где-то вдалеке гудит невидимый поезд.

Чтож, я знаю только один действенный способ покинуть этот город. Закидать его заклинаниями. Проверенный, надёжный, как кувалда. Неизящный, но рабочий.

Я уже занесла руку, чтобы начать стандартный обстрел витрин — просто чтобы выпустить пар и заодно разрядить эфиросферу, — но вдруг остановилась.

В прошлый раз я просто крушила всё подряд, как бешеная. Скучно. Банально. Не креативно. А раз уж я тут кошечка — и сама это признала, — то, пожалуй, попробую взрывами нарисовать что-нибудь миленькое. В конце концов, если это мой последний след в этом городе перед возвращением, пусть он будет... стильным.

Я вскинула руки и начала колдовать. Огненные шары срывались с пальцев один за другим, выписывая в воздухе дуги и врезаясь в стеклянную стену ближайшей башни.

Я не считала, но, наверное, чуть больше сотни ушло на то, чтобы выжечь на фасаде весьма масштабный рисунок кошачьей лапки. Огромной. Во весь небоскрёб. С подушечками и коготками.

Да, теперь башня выглядит миленько. Эстетично. Изысканно.

Надеюсь, никто не пострадал — тени всё равно не замечают взрывы моей магии, а Диана, если наблюдает, пусть оценит мой художественный вкус.

Я начала рисовать вторую лапку на соседнем здании — для симметрии, — и тогда мир окончательно разрядился.

Реальность треснула, как перегретое стекло, белёсое небо разлетелось осколками, и меня вышвырнуло обратно.

Очнулась я от боли в рёбрах. Их в прошлый раз, кажется, сломало обломком потолка. Мария бежит — нет, несётся — по коридору, прижимая меня к себе так, будто я вешу не больше пушинки. По её щекам текут слёзы, губы дрожат, и она что-то шепчет — я не разбираю слов, только интонацию: молитву? проклятие? моё имя?

— Мария... — выдавила я из себя вместе с остатками воздуха.

— МИЛА!

Она замерла на полуслове, едва не споткнувшись. Опустила взгляд на моё лицо — и просто расцвела. Честное слово, я никогда не видела её такой. Она в моменте как будто начала светиться изнутри — будто кто-то зажёг в ней солнце. Слёзы ещё текли, но она уже улыбалась, и улыбка эта была такой яркой, такой настоящей, что у меня от неё на секунду перехватило дыхание.

— Жива, — прошептала она. — Опять жива. Ты... ты невозможна. Ты самая невозможная крольчиха на свете.

— Я кошка, — прохрипела я.

— Конечно, — она улыбнулась ещё шире и прижала меня к груди так, что рёбра снова хрустнули. Я ойкнула, и она тут же ослабила хватку, испуганно заглядывая мне в лицо. Потом максимально нежно и аккуратно поставила меня на пол — ноги держали плохо, но держали, — взяла за руку и потянула в сторону восточного крыла, в служебные коридоры.

Мы двинулись по тем самым закоулкам, где когда-то бегали, прячась от фрейлин. Узкие, тёмные, здесь пахло пылью и старым деревом, и каждый угол был знаком до скрипа половицы. Это было наше единственное преимущество. Мы знали, где скрипит пол. Знали, где за гобеленом есть ниша для слуг. Знали, как пройти от кухни до библиотеки, ни разу не попавшись на глаза гвардейцам.

Дворец грохотал. Где-то в парадных залах ещё шёл бой — топот сапог, крики, резкие хлопки пневматических винтовок, стоны раненых. Ополченцы прочёсывали коридоры, выкрикивая приказы. Мы прижимались к стенам, замирали за статуями, пропуская патрули. Мария держала винтовку наготове, но не стреляла — слишком громко, слишком опасно. У меня нет ничего, кроме магии, которую я не могу применить без голоса. Если нас обнаружат — нам конец.

В одной из ниш мы наткнулись на служанку. Молодую кошку с рыжеватыми ушами. Она забилась в угол, обхватив колени руками, и смотрела на нас расширенными от ужаса глазами. На Марию с винтовкой, на меня в рваном платье, босую, перемазанную кровью.

Она не знала, кто мы теперь — жертвы или хищники. Мария приложила палец к губам, шикнула на неё, и служанка вжалась в стену ещё сильнее, зажмурившись. Мы пошли дальше, оставив её там.

Ничего. Пусть думает, что мы призраки. Может, так оно и есть.

Мы шли дальше по лабиринту коридоров дворца. Коридор был узким — из тех, где даже вдвоём не разойтись, не коснувшись плечом стены.

Мы двигались почти бесшумно, но он появился из боковой двери внезапно — ополченец с мешком через плечо. Мешок был набит так, что ткань трещала по швам, и из дыры торчал край позолоченного канделябра.

Мародёр. Награбил и теперь пробирался к выходу, подальше от основной схватки.

Мы замерли. Он замер. Три фигуры в узком коридоре, и разминуться невозможно — он стоял ровно посередине. Его взгляд метнулся с меня на Марию, с Марии на мешок, и обратно. Я видела, как в его глазах мелькнуло узнавание — принцесса, та самая, которую держали в заложниках, — а потом страх. Не перед нами. Перед тем, что его могут наказать за мародёрство. Что его добычу отнимут.

Он вскинул винтовку — неуклюже, одно плечо было оттянуто мешком, — но ствол смотрел прямо на Марию.

Я не успела. Только открыла рот, только начала поднимать руку, чтобы хоть что-то сделать — заклинание, толчок, хоть что-нибудь, — но Мария уже двигалась. Она бросилась вперёд с той скоростью, которую я видела лишь раз — когда она избивала того леопарда у фонтана. Её рука перехватила ствол, отводя его в сторону, и пуля ушла в потолок, выбив облако каменной крошки. А вторая рука — свободная, с растопыренными пальцами — схватила ополченца за голову. За подбородок и затылок. И рванула.

Хруст. Короткий, влажный, окончательный.

Ополченец обмяк мгновенно, даже не вскрикнув. Винтовка выпала из его пальцев и звякнула о каменный пол. Мешок соскользнул с плеча, и награбленное добро — серебро, подсвечники, какие-то шкатулки — рассыпалось по полу с оглушительным грохотом. Тело рухнуло следом, бесформенной кучей тряпья и плоти. Голова была вывернута под неестественным углом.

Мария замерла. Её руки всё ещё были подняты, пальцы всё ещё сжимали воздух там, где только что был чужой затылок. Она тяжело дышала, и я видела, как её плечи начинают дрожать — мелко, противно, неконтролируемо.

Это был первый раз. Не выстрел с расстояния, не удар в запале битвы, а вот так — вблизи, чувствуя хруст чужих костей. Чистой физической силой от усилений.

Она только что убила зверочеловека голыми руками.

Она сделала это ради меня. Ради нас.

Дрожь усилилась. Я видела, как она пытается унять её, сжимая и разжимая кулаки, и на её лице — бледном, перепачканном сажей и чужой кровью — застыло выражение осознания. Она только что перешагнула черту, которую сама для себя не знала, и теперь не могла понять, кто она после этого.

Я наклонилась, не говоря ни слова, подобрала винтовку убитого — пневматическую, с почти полным баллоном, — и повесила себе на плечо. Потом взяла Марию за локоть. Она вздрогнула от моего прикосновения, но не отдёрнулась.

— Ты его не убила, — сказала я ровно. — Ты нас спасла. Это разные вещи.

Она не ответила. Но её хвост — я заметила это краем глаза — дёрнулся и обвил моё запястье. На секунду. Потом отпустил. Дрожь в её плечах стала чуть тише.

— Идём, — бросила я, поправляя автомат на плече. — Тут скоро будет полно его друзей. А у меня нет настроения умирать ещё раз. Пятый за день — это уже перебор.

Мы двинулись дальше. Мария шла впереди, и её спина была прямой, как струна. Но я видела, как побелели костяшки её пальцев на рукояти винтовки.

И слышала, как она тихо, почти беззвучно, шепчет что-то себе под нос. Может, молитву. Может, проклятие. Может, просто моё имя.

Я не спрашивала. Просто шла рядом. Ради неё. Ради нас.

Мы почти добрались до развилки, где коридор расходился в сторону старой библиотеки и в сторону чёрной лестницы, ведущей к подвалам, когда они нас заметили.

Двое. Гвардейцы-роялисты. Видимо, из тех, кто выжил после бойни в тронном зале и теперь пробирались к выходу. Их мундиры были разорваны, лица перепачканы сажей, но винтовки они держали крепко.

— Стоять! — рявкнул один и, не дожидаясь ответа, рванулся ко мне.

Я попыталась отскочить, но он был быстрее — чистокровный, с волчьими ушами и рефлексами, которые мне и не снились. Его рука сомкнулась на моём плече, дёрнула на себя, и прежде чем я успела открыть рот, вторая ладонь — грубая, вонючая, в перчатке — зажала мне рот. Я замычала, забилась, но он держал крепко.

В панике я потянулась к его эфириалам — туда, где у других был этот знакомый узел, спящая программа, боевые протоколы. Нащупала. Дёрнула. Пусто. НИЧЕГО. Ни узла, ни программы. Обычный, чёрт бы его побрал, чистокровный, без встроенной магии. У этого гада не было «кнопки», на которую я могла бы нажать.

Мария вскинула трофейную винтовку. Я видела, как её палец ложится на спуск, как она целится — быстро, почти не думая. Хлопок. Пуля ударила второго гвардейца точно в грудь, он рухнул, даже не вскрикнув. Но первый, тот, что держал меня, уже пятился, прикрываясь мной как щитом, и тащил меня за собой.

Его рука всё так же зажимала мне рот. Я не могла колдовать. Не могла активировать протоколы. Ничего не могла.

— Подмога! — заорал он в коридор. — Сюда! Принцесса здесь!

Топот. Где-то уже слышались шаги — тяжёлые, множественные. Ещё минута, и нас окружат. Мария снова вскинула винтовку, но выстрелить не могла — я была прямо перед ним, и пуля пробила бы меня насквозь, прежде чем достать его. Её глаза метались, ища выход.

Тц, ну конечно. Она не хочет меня убивать, даже зная про моё бессмертие. Мда. Выхода нет. А хотя…

Я с силой впилась зубами в его руку. Почувствовала вкус крови — его крови, тёплой и солёной. Он взвыл, отдёрнул ладонь, и в этот короткий миг, когда мой рот оказался свободен, я выкрикнула заклинание.

Под ноги. Прямо в пол.

— Цзицюнь идун чжидянь! Цюаньбу нэнлян шифан! Фаци синдун!

Огненный шар взорвался у наших ног. Я успела зажмуриться, а потом мир превратился в боль — яркую, ослепительную, всепоглощающую.

Взрывная волна ударила меня в грудь, отбросила назад, и я покатилась по каменному полу, чувствуя, как горят ноги. Горели по-настоящему — пламя лизнуло босые ступни и икры, и кожа запузырилась волдырями. Гвардеец рухнул рядом со мной — мёртвый, обугленный, вообще без ног. Ему досталось больше. Я хотя бы знала, куда целиться.

— МИЛА!

Мария бросилась ко мне, отшвырнула в сторону тело гвардейца и упала на колени, оглядывая мои обожжённые ноги. Её лицо было белым как мел, а в глазах стояли слёзы — те самые, которые она, кажется, пролила за сегодня больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Ты дура! — крикнула она, стаскивая с себя остатки рукава и пытаясь обмотать мои ожоги. — Зачем ты это сделала?! Ты могла убить себя! Опять!

— Он... позвал подмогу, — прохрипела я. Слова давались с трудом — боль в ногах пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался где-то в позвоночнике. — Они бы нас окружили. А так... Тц, ай! Осторожнее! Это вообще-то мои ноги, а не дрова!

Мария затянула импровизированный бинт и, не слушая моих протестов, взвалила меня на спину. Легко, как пушинку.

Я обхватила её за шею, стараясь не касаться ожогами её платья, и уткнулась лицом в белые волосы. От неё пахло гарью и потом, и она всё ещё дрожала — то ли от гнева, то ли от страха.

— Никогда так больше не делай, — процедила она, ускоряя шаг и унося меня прочь, пока из-за поворота не высыпала стража. — Никогда. Ты не бессмертная, ты просто... просто дура с магией!

— Я бессмертная, вообще-то, — пробормотала я ей в затылок. — Но умирать всё равно больно. Очень больно. Так что я учту.

Она что-то буркнула в ответ — кажется, «самая невозможная крольчиха на свете», — но я уже не слушала. Я смотрела на её затылок, на то, как взмокли её волосы, на то, как напряжены плечи под моими руками. И внутри меня, под слоем боли и усталости, разливалось знакомое, предательское тепло.

Хах, точно, Мария обо мне беспокоится. Это так мило. Даже когда орёт и обзывает меня дурой. Особенно когда орёт и обзывает меня дурой.

— Ты сама дура, — прошептала я, но она не услышала. Или сделала вид, что не услышала. И ускорила шаг.

Мы вырвались из служебных коридоров в восточное крыло, и я сразу поняла: дальше хода нет.

Точнее, есть, но туда, куда нам надо — к выходу, к спасению, — путь перекрыт. Напрочь. В широком холле перед парадной лестницей кипел самый настоящий бой. Гвардейцы-роялисты забаррикадировались за перевёрнутыми столами и мешками с песком, отстреливаясь от наступающих ополченцев. Воздух гудел от пневматических хлопков, воняло гарью и кровью, и под ногами хрустело битое стекло.

Мария замерла, вглядываясь в спины ополченцев. Я видела, как её лицо — только что бледное и заплаканное — вдруг исказилось той самой холодной яростью, которую я помнила по фонтану. По леопарду. И по моменту, когда она выстрелила в собственную мать.

— Они... — прошептала она, и её голос дрожал от ненависти. — Они все здесь. Предатели. Убийцы. Те, кто хотел меня казнить. Кто убил тебя.

— Мария, — я схватила её за локоть. — Их там десятка два. Нас двое. У меня ноги обожжены, ты на адреналине держишься. Это безумие.

Но она уже не слушала. Её глаза остекленели, она вскинула трофейную винтовку и, прежде чем я успела её остановить, выстрелила. Один из ополченцев, тащивший ящик с боеприпасами, рухнул лицом вниз. Его товарищи обернулись, и на их лицах мелькнуло то самое недоумение — откуда? кто? — которое дарит эффект неожиданности.

Я выругалась сквозь зубы и вскинула свою винтовку.

Безумие. Полное безумие. Она погубит нас обеих. Но, чёрт возьми, если она идёт в огонь, я пойду за ней. Как всегда.

Первые секунд десять мы косили их, как в тире. Мария стреляла почти не целясь — яростно, метко, каждый выстрел находил цель. Я палила как из автомата, стараясь хотя бы задеть гвардейцев на баррикаде, и краем глаза видела, как ополченцы падают, кричат, пытаются перестроиться. Эффект неожиданности работал.

Но ненадолго.

Один из гвардейцев на баррикаде наконец увидел нас. Я видела, как его лицо исказилось — сначала удивление, потом узнавание. Принцесса? Здесь? С грязнокровкой? И стреляет в спину мятежникам?

Но он не стал разбираться. Он просто выстрелил. Пуля ударила в стену рядом с моей головой, выбив крошку.

— ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ! — заорал кто-то с баррикады. — СВОИ!

Но было поздно. Мы уже были под перекрёстным огнём. Ополченцы, опомнившись, развернулись к нам, и теперь пули летели со всех сторон. Я нырнула за колонну, Мария — за соседнюю.

Её лицо было перекошено от ярости и боли, и я видела, что она понимает: она облажалась. Это была тактическая ошибка. Её ошибка. Вызванная яростью, а не разумом.

А потом она вскрикнула. Коротко, резко, и её винтовка с грохотом упала на пол. Я выглянула из-за колонны и увидела, как она зажимает плечо рукой, а между её пальцев течёт кровь — яркая, алая, на белой коже.

— МАРИЯ!

Один из ополченцев — молодой, с лисьими ушами и безумными от битвы глазами, — уже бежал к ней, перепрыгивая через тела. Он видел, что она ранена и безоружна. Лёгкая добыча.

Я не думала. Я просто выскочила из-за колонны и бросилась ему наперерез.

Пуля вошла в живот. Яркая, ослепительная боль — я уже знала эту боль, она была почти родной, — и я по инерции сделала ещё шаг, другой, а потом мои ноги подкосились, и я рухнула на колени. Из живота толчками выплёскивалась кровь, заливая и без того безнадёжно испорченное платье.

Но я была уже рядом с ним. Достаточно близко, чтобы коснуться. Моя рука метнулась вперёд и прижалась к его ноге. Внутри его тела струились эфириалы. Я нащупала этот узел — спящий, ждущий, — и рванула.

Активация.

На этот раз сработало. Я видела, как его глаза расширились, как зрачки сузились в точки, как на лице — ещё секунду назад искажённом боевым азартом — расцвела та самая безумная, неестественно широкая улыбка.

Он развернулся и открыл огонь по своим. Двое рухнули сразу, даже не поняв, что случилось. Третий — офицер, судя по нашивкам, — попытался вырвать у него винтовку, но берсерк выстрелил ему в живот. Его самого убили через пару секунд — ополченцы, опомнившись, изрешетили его пулями, но своё дело он сделал.

Хаос. Крики. Паника. Никто больше не смотрел на нас.

А я лежала на холодном каменном полу и смотрела, как темнота накатывает мягкими волнами. Боль в животе из острой стала тупой, далёкой, почти чужой.

Я умирала. Снова. Который раз за день? Пятый? Шестой? Я сбилась со счёта.

Мария — я видела её сквозь кровавую пелену — появилась надо мной. Её плечо было залито кровью, но она не обращала внимания. Она подхватила меня на руки, прижала к груди и побежала — не к баррикаде, не к лестнице, а в пролом в стене, который, кажется, образовался от взрыва.

Я видела её лицо — мокрое от слёз, перекошенное от боли и страха, — и мне хотелось сказать ей: «Всё в порядке, я вернусь, я всегда возвращаюсь». Но изо рта выплеснулась только кровь. И я провалилась в темноту.

Эфиросфера встретила меня всё тем же белёсым небом, всё тем же холодным асфальтом под спиной. Я лежала, раскинув руки, и смотрела вверх. Даже вставать не хотелось. Просто лежать и смотреть, как плывут облака — или что там вместо облаков в этом чёртовом городе. Химический смог? Не важно. Мысли текли вяло, как вода в засорённой канаве, и все они были об одном.

Каждая такая смерть высасывает из меня силы. Не физические — те возвращаются, — а что-то другое. Что-то внутреннее, какую-то мою частичку. Волю? Душу?

И каждая такая смерть заставляет Марию переживать. А Марию заставлять переживать нельзя. Она и так на грани. Она и так сегодня потеряла всё — родителей, корону, будущее. Если она потеряет ещё и меня...

Нет. Я не могу ей этого позволить. Я должна быть сильной. Я должна быть живой. Не для себя — для неё.

Я поднялась на ноги. Дианы вокруг не было — ни на скамейках, ни на крышах, ни в воздухе. Не появилась. Может, обиделась. Может, боится. Может, ей просто плевать.

Ладно. Без неё даже быстрее.

Я вскинула руки и начала колдовать — огненные шары, один за другим, в серое небо. Не целясь, не думая, просто выпуская магию, пока эфиросфера не начала трещать и тускнеть. В прошлый раз я рисовала кошачьи лапки, сейчас не было настроения. Просто вверх. Просто прочь отсюда.

Я вернулась в тело от резкой боли. Мария несла меня на руках, прижимая к груди, и её плечо, которое она даже не перевязала, всё ещё кровоточило. Она шла через какой-то тёмный коридор и тихо, почти беззвучно плакала. Не рыдала в голос, как раньше. Просто слёзы текли по её щекам, капали мне на лицо, и она даже не пыталась их вытирать.

— Пожалуйста, — шептала она, не замечая, что я очнулась. — Пожалуйста, больше не умирай. Я больше не выдержу. Слышишь? Не выдержу. Ты — единственное, что у меня осталось. Не оставляй меня. Никогда. Никогда...

— Мария, — прохрипела я.

Она вздрогнула и опустила взгляд. Её глаза — красные, заплаканные, — встретились с моими, и на мгновение в них вспыхнула та самая искра. Облегчение. Счастье. И тут же — гнев.

— Ты опять! Опять!

— Я знаю. Прости. Я обещаю — больше не буду. Ну, по крайней мере, постараюсь.

Она всхлипнула, прижала меня крепче и пошла дальше. Я уткнулась лицом в её окровавленное плечо, чувствуя, как по щекам текут уже её слёзы, и думала о том, что больше никогда не заставлю её плакать.

Никогда. Чего бы мне это ни стоило.

Путь наружу казался невозможным. Мы зашли в какую-то в какой-то довольно широкую комнату — не то кладовую, не то заброшенной гостиной для прислуги. Сели на пол, прижавшись друг к другу, и я впервые за этот бесконечный день почувствовала что-то похожее на... тишину. Не спокойствие — просто отсутствие немедленной угрозы.

Мария сидела, привалившись спиной к ящику, и даже не морщилась, пока я стягивала с неё остатки рукава. Пуля прошла навылет — хороший знак, — но рана всё ещё кровоточила, и края были рваными. Я оторвала полосу от своего и без того растерзанного платья и принялась перевязывать её плечо, стараясь не делать резких движений. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что я снова и снова прокручивала в голове момент, когда она вскрикнула и выронила винтовку.

— Боеприпасов почти нет, — сказала я, закончив перевязку и проверяя свою винтовку. — Два выстрела в баллоне. Может, три. Этого не хватит даже на короткий бой.

Мария молчала. Она смотрела в пол, на свои руки — те самые, которыми только что ломала шеи и убивала, — и её лицо было таким же серым, как стены этой подсобки. Я видела, как она устала. Не физически — львиные усиления держали её на ногах, — а как-то глубже. Как будто из неё вынули стержень.

— Мила, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я... я думаю, нам надо остановиться.

— Остановиться? — я подняла бровь. — В смысле, отдохнуть? Согласна. У меня ноги гудят так, будто я пробежала марафон. А, стоп, я не бегала — меня несли. Но всё равно гудят.

— Нет, — она покачала головой. — Я не об этом. Я думаю... я должна сдаться.

Я замерла. Руки, перебиравшие баллоны, застыли. Я медленно подняла на неё глаза.

— Что? — мой голос прозвучал ровно, но внутри уже начинало закипать.

— Я принцесса, — продолжила она, всё ещё глядя в пол. — Ценный заложник. Меня не убьют сразу — я нужна им для переговоров. Для легитимности. Для суда, в конце концов. А ты... ты сможешь уйти. Пока меня будут допрашивать, пока будут решать, что со мной делать, ты выберешься. Ты умная. Ты выживешь. Ты всегда выживаешь.

— Ты сейчас серьёзно? — я отложила автомат и встала. Вернее, попыталась встать — ноги тут же подкосились, и я оперлась о стену. Плевать. — Ты предлагаешь мне бросить тебя и сбежать? Как крыса? Как последняя...

— Как разумный зверочеловек, который хочет жить! — она наконец подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Я не хочу, чтобы ты снова умирала из-за меня! Ты уже трижды сегодня погибла у меня на глазах! Трижды, Мила! Я больше не могу на это смотреть! Лучше я сдамся, чем увижу, как ты опять...

— Заткнись! — рявкнула я, и мой голос сорвался на крик. Я сама не ожидала от себя такой ярости. — Заткнись, Мария! Ты вообще слышишь, что ты несёшь?!

Она вздрогнула и замолчала. А меня понесло.

— «Ценный заложник»? «Не убьют сразу»? Ты хоть понимаешь, что они с тобой сделают?! Они будут пытать тебя. Ломать. Унижать. Ты для них не принцесса — ты трофей. Символ старой власти, которую нужно растоптать. Ты видела, что они сделали с твоими родителями? С твоей матерью, которая им поверила? Они обещали ей жизнь, а потом заперли в подсобке и шантажировали твоей головой! Ты правда думаешь, что тебя ждёт что-то другое?!

— Но ты сможешь уйти! — крикнула она в ответ. — Ты выживешь! Ты всегда...

— А ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО?! — я ударила кулаком по ящику, и тот жалобно скрипнул. Рёбра отозвались болью, но мне было плевать. — Зачем мне жить, если тебя не будет?! Ты — единственное, что у меня есть! Ты и Якуб! Вы — моя стая, моя семья, моё всё! Я не для того умирала столько раз, чтобы теперь просто взять и уйти! Я не для того возвращалась! Я не для того...

Голос сорвался. Я замолчала, тяжело дыша, и почувствовала, как по щекам текут слёзы.

Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Я не должна была плакать. Я должна была быть сильной. А я реву, как маленькая девчонка.

— Ты сама говорила, — прошептала я уже тише, — что никогда меня не оставишь. Что я твоя. Что мы вместе. Ты обещала. А теперь ты хочешь сдаться? Хочешь, чтобы я ушла? Чтобы я жила где-то там, одна, зная, что тебя где-то пытают? Это, по-твоему, жизнь?!

Мария смотрела на меня расширенными глазами, и её губы дрожали. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

Дверь распахнулась. Мы замерли.

В проёме стояли пятеро ополченцев с винтовками наперевес. Их стволы смотрели прямо на нас. Любое движение — и мы трупы. Мария инстинктивно потянулась к винтовке, но я перехватила её руку.

Бесполезно. Их слишком много, и они уже здесь. Пятеро ополченцев смотрели в нашу сторону. У двоих на лицах было удивление — видимо, не ожидали найти здесь принцессу. У троих — холодная, деловая решимость. Один уже поднимал винтовку к плечу.

Быстро. Быстро. Думай. Огненный шар? Не успею — пока прочитаю транслит, нас уже прикончат. Стрелять? Нечем. Что? Что ещё?!

В голове вспыхивает та самая мысль. Безумная. Страшная. Но другого выхода нет.

Боевые протоколы. Я активировала их у гвардейцев — они превращались в машин смерти. Я активировала их у Дианы — и она чуть не разнесла полгорода. А что, если активировать их у Марии? У моей Марии. У той, что сейчас стоит рядом. Она же львица. У неё усиления, которые я даже измерить не могу. Если протоколы сработают на ней — она превратится в такое, чего этот дворец ещё не видел. Но она убьёт меня. Я же буду ближайшей целью. Она придёт в себя, вся в крови, и поймёт, что сделала. И это сломает её. Возможно, навсегда.

Нет времени. Выбора нет. Я воскресну. Всегда воскресаю. А она — нет. Если нас схватят, её убьют по-настоящему.

Я тянусь к ней. Пальцы дрожат, в жилах стынет кровь, но я заставляю руку двигаться. Коснуться её щеки. Мокрой от слёз. Почувствовать этот узел — он есть, я знаю.

Активация. Узел развязывается. Я чувствую, как по её телу прокатывается волна — горячая, мощная, всепоглощающая. Её рыдания обрываются на полуслове.

Она замирает. А потом её глаза встречаются с моими. Пустые. Зрачки расширены на всю радужку. И эта улыбка. Безумная, неестественная, растягивающая губы до ушей. Совсем как у тех гвардейцев. У моей Марии теперь такое же лицо.

— Прости, — шепчу я одними губами. — Я вернусь.

Она не слышит. Она уже не здесь. Она кидает меня на пол — так, что, кажется, слева что-то сломалось — и поворачивается к ополченцам. Те как раз вскидывают винтовки.

Что было дальше, я помню обрывками. Мария двигалась так быстро, что глаз не успевал. Удар — и первый ополченец отлетает к стене с проломленной грудной клеткой. Второй успевает выстрелить, но пуля проходит мимо — она уже сместилась, уже за спиной у третьего, и его шея хрустит в её руках.

Кровь. Много крови. Она размазывает её по лицу, по своей белой гриве, по порванному платью. И смеётся. Это даже не смех — вой, от которого у меня волосы на хвосте встают дыбом. Четвёртый пытается бежать. Она догоняет его в три прыжка. Пятый падает на колени и что-то кричит, молит о пощаде — она не слушает.

Хруст. Тишина. Вся пятёрка лежит на полу в неестественных позах. Мария стоит над ними, тяжело дыша, и смотрит на свои руки.

А потом её взгляд находит меня.

Я ещё жива. Лежу у стены, зажимая бок, и пытаюсь не отключиться. Она делает шаг. Второй. Её лицо всё в крови, и эта безумная улыбка всё ещё на месте. Она не узнаёт меня. Для неё я — просто цель. Последняя цель в этом секторе.

Но я не буду убивать её. Ни за что.

— Мария... — хриплю я, но бесполезно. Её пальцы уже смыкаются на моём горле. Рывок. Боль — острая, знакомая, — и я чувствую, как моя шея ломается. Темнота. Я проваливаюсь в неё с одной-единственной мыслью: «Только бы она простила себя. Только бы дождалась, пока я вернусь».

Снова эфиросфера. Снова белёсое небо.

Я лежала на асфальте и молотила кулаками по холодной земле, выбивая искры. Горло саднило фантомной болью, хотя в этом мире моё тело было целым.

Снова расстреляла воздух огненными шарами, даже не целясь. Просто вверх, в серую пелену, пока реальность не треснула и не выбросила меня обратно.

Наверное, даже если количество жизней у меня бесконечно, я всё равно рано или поздно свихнусь от пережитого. Я уже чувствую, как что-то внутри меня ломается — не кости, не органы, а что-то другое. То, что не восстанавливается при воскрешении. То, что делает меня мной.

— Хихихи... Ахахахаха! Свихнусь?! — я расхохоталась в голос, и смех этот был страшнее любого плача. — Я свихнулась ещё год назад, когда убила родителей! Какое там «свихнусь»?! Я уже давно психованная! Уже тогда, когда проснулась в крови и не поняла, что случилось! Уже тогда, когда мама гладила меня по голове, а меня тошнило! Я всю жизнь такая! Всю жизнь!

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Я закрыла лицо руками и глубоко вздохнула.

Ладно. Хватит истерик. Мария ждёт.

Я вскинула руки и выпустила последнюю серию огненных шаров в небо. Мир пошёл трещинами. Белёсое небо разлетелось осколками. Меня вышвырнуло обратно.

Открываю глаза. Надо мной — свод дворцового зала. Пыль. Кровь на полу. И Мария. Сидит на коленях, уткнувшись лицом в ладони, и её плечи дрожат. Рядом валяется моё тело.

Она уже пришла в себя. Протоколы отключились — наверное, после того, как в зоне поражения не осталось целей. И теперь она понимает, что сделала.

Я сажусь. Шея жутко болит, хотя уже срослась. Каждая смерть — это агония, а воскрешение — будто тебя заново собирают из кусков. Все старые раны затянулись, но мышцы помнили каждую. Я осторожно повела головой — хрустнуло, но терпимо.

— Мария...

Она вздрогнула. Опустила руки. Её лицо всё в засохшей крови и слезах, глаза красные, губы дрожат. Она смотрит на меня — и не верит. Переводит взгляд на трупы рядом, потом снова на меня. Живую. С абсолютно целой шеей.

— Ты... — её голос срывается. — Ты... ты заставила меня... Ты!..

Она бросается на меня. Я думала — ударит. Но она вцепляется в мои плечи и начинает трясти, как тряпичную куклу.

— Ты совсем с ума сошла?! Ты понимаешь, что я... что я тебя... Я же тебя УБИЛА! Своими руками! Ты знаешь, каково это?! Смотреть на свои руки и понимать, что я сделала?! А ты... ты стоишь тут, живая, и... и...

Она замолкает. Её трясёт. Рыдания душат, она не может говорить. А потом она сгребает меня в охапку и прижимает к себе так, что рёбра трещат. Я чувствую, как её слёзы капают мне на макушку.

— Никогда, — хрипит она мне в волосы. — Никогда больше так не делай. Слышишь? Я лучше сама сдохну, чем ещё раз через это пройду. Ты поняла?

— Поняла, — говорю я. — Не буду.

Вру, конечно. Если придётся — сделаю снова. И она это знает.

Но сейчас я просто обнимаю её в ответ, и мы сидим среди трупов, в разрушенном зале, две идиотки, которые только что прошли через ад и каким-то чудом всё ещё живы. Ну, одна — чудом. Вторая — по расписанию.

Я уткнулась носом в её плечо и тихо, чтобы она не слышала, прошептала:

— Хах. Точно, Мария обо мне беспокоится. Даже когда сворачивает мне шею. Особенно когда сворачивает мне шею. Это так мило.

Мы выдвинулись далее.

Кухни встретили нас запахом остывшей золы и прокисшего супа. Где-то здесь, среди опрокинутых котлов и рассыпанной муки, ещё недавно суетились повара, но теперь всё было пусто и тихо — только редкий хруст битого стекла под ногами.

Мы пробирались мимо разделочных столов, когда заметили свет в глубине коридора. Не свет даже — отблеск масляной лампы, пробивающийся сквозь щели в двери большой кладовой для провизии.

Мария толкнула дверь, и мы замерли. Внутри были зверолюди. Их десять — поварята в заляпанных фартуках, две молодые горничные, судомойки с красными от холода руками, старый истопник с перепачканным сажей лицом. Они забились в дальний угол, как стадо овец перед грозой, и при нашем появлении вздрогнули, сжались, а потом — узнали её. Принцессу. И на их лицах, серых от страха, вдруг расцвела надежда. Та самая, которую я уже видела сегодня, и которая никогда ничем хорошим не кончается.

— Ваше Высочество! — истопник, кряхтя, поднялся на ноги и схватил Марию за руку. Его пальцы дрожали, а глаза — выцветшие, старческие — смотрели на неё с таким отчаянием, что у меня внутри всё сжалось. — Вы же нас не бросите? Вы же спасёте нас?

Мария открыла рот, но не успела ответить. Я услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, с металлическим лязгом — так ходят только вооружённые зверолюди, которые никуда не спешат, потому что уверены: их добыча никуда не денется.

Зачистка. Ополченцы методично проверяли помещение за помещением. Я уже знала, что это значит. Мародёрам свидетели не нужны. Они затыкают всех — и слуг, и знать, и грязнокровок. Им плевать. Трупы не болтают.

Я перевела взгляд на дверь. Хлипкая, старая, с ржавой щеколдой, которую можно вынести одним ударом приклада. Потом на окно — заколочено. Потом на Марию. Она тоже всё поняла.

Мы переглянулись, и я увидела в её глазах то же, что билось сейчас в моей голове: времени — секунд тридцать, не больше. Выхода нет. Точнее, есть. Один. Для двоих.

Мария схватила меня за плечо и потащила к неприметной дверце в дальнем углу кладовой. Я знала эту дверцу — мы когда-то прятались здесь, играя в прятки. Подпол для овощей, холодный и тёмный, с земляным полом и старой рассохшейся крышкой.

Там хватит места для двоих. Но только для двоих. А если открыть крышку — она скрипнет. Громко. Слуги услышат. Поймут, что их бросают. Начнётся паника, шум, и тогда ополченцы точно поймут, что в кладовой кто-то есть.

Вариантов не было. Мы можем спрятаться, но только если слуги до последнего будут верить, что принцесса с ними, и будут сидеть тихо. Или мы можем попытаться увести их — но бежать толпой из десяти зверочеловек по простреливаемым коридорам?

Это смертный приговор для всех. Включая нас.

Мария посмотрела на меня. В её глазах была та самая львиная ярость, которая требовала броситься в бой, умереть красиво, утащить за собой хоть пару врагов. Она сжала кулаки, и я видела, как желваки ходят под кожей. Но она не дура. Она понимала расклад. Шаги уже грохотали совсем близко.

— Простите, — прошептала она одними губами. Не слугам. Мне. Или себе самой.

А потом мы нырнули в подпол.

Мария держала слуг взглядом до последнего — я видела, как она смотрит на них, и в этом взгляде было столько всего намешано, что мне стало физически больно. А я бесшумно, миллиметр за миллиметром, прикрывала крышку. Истопник — тот самый старик, который только что смотрел на неё как на спасительницу, — теперь глядел на захлопывающуюся лазейку с выражением зверочеловека, который только что увидел, как его бог повернулся спиной и ушёл.

Надежда в его глазах угасла. Медленно. Как свеча, которую задувают не резким выдохом, а долгим, мучительным сквозняком.

Крышка закрылась. Темнота. Холод. Запах сырой земли и старых овощей. Мария прижалась ко мне всем телом, и я чувствовала, как она дрожит — не от холода, не от страха за себя. От того, что она только что сделала. Через минуту дверь кладовой вышибли. Грохот, крики, топот сапог.

— Всем на пол! Обыскать! Кто здесь главный? Отвечать!

Выстрелы. Один, второй, третий. Короткие хлопки пневматики — и сразу за ними крики, переходящие в хрип. Слуги даже не пытались сопротивляться — они просто кричали. Сначала громко, отчаянно, а потом всё тише, пока не наступила тишина.

Мы лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и не проронили ни звука. Я смотрела в чёрный потолок подпола и считала выстрелы. Раз, два, три... Больше десяти. Кого-то добивали. Смех. Звук падающих тел. Потом шаги — уже не тяжёлые, а деловитые, обычные, как будто грузчики уходят после разгрузки вагона.

Хлопнула дверь. Тишина. Только запах крови просочился сквозь щели в крышке, смешиваясь с сырой землёй.

Мы лежали неподвижно ещё долго — я не знаю, сколько. Минуту? Десять? Час? Время в темноте теряет смысл. А потом Мария уткнулась лицом в моё плечо и глухо, без интонаций, произнесла:

— Я их бросила. Бросила. Бросила.

Она повторяла это, как заведённая, и её голос был пустым, как у той белки Искорки.

Я не знала, что сказать. «Ты спасла нас»? «У тебя не было выбора»? «Это была тактическая необходимость»? Все эти слова были правдой, но сейчас правда была хуже лжи.

Поэтому я просто обняла её. Крепко. И мы лежали так, пока она не перестала дрожать. Это случилось не скоро. Честно говоря, я не уверена, что она перестала дрожать вообще. Может, дрожит до сих пор, просто я уже привыкла.

— Ты не бросила, — сказала я наконец. — Ты сделала выбор. Дерьмовый. Самый дерьмовый из возможных. Но другого не было. И если ты сейчас начнёшь себя винить, я тебе врежу. Честное слово. У меня сил нет, но я врежу.

Она не ответила. Но её рука нашла мою в темноте и сжала. Наверное, это что-то значило. Я не спрашивала. Просто сжала в ответ.

Мы выбрались из подпола, когда шаги стихли окончательно. В кладовой было тихо после резни. Я старалась не смотреть по сторонам, но запах сказал мне всё, что нужно. Мария шла впереди, и её лицо было серым, как пепел. Мы не говорили о случившемся. Не сейчас. Может быть, никогда.

Дворец — лабиринт. Я знала это, но Мария знала лучше. Каждый закоулок, каждый тайный проход, каждая скрипучая половица. Она вела меня через боковые галереи, где когда-то висели портреты предков, а теперь зияли пустые глазницы сорванных рам. Мы почти добрались до выхода, когда в одной из таких галерей наткнулись на них.

Странная группа. Двое детей — мальчик и девочка, лет шести-семи, грязные, заплаканные, с одинаковыми рыжеватыми ушами. Они жались друг к другу, как котята в грозу. За ними стоял поварёнок-подросток с разбитым в кровь лицом — кажется, ему прилетело прикладом по скуле. А перед ними, заслоняя всех троих, возвышалась Кухарка.

Ну, та самая. Она ещё всегда злобно зыркала на нас, когда мы воровали еду с подносов. Чистокровная кошка с обвисшими ушами и вечно поджатыми губами.

Сейчас в её руках был огромный мясницкий нож, которым она когда-то разделывала туши, и она наставила его прямо на Марию. В глазах кухарки не было привычной злобы. Там был животный, первобытный страх.

Она не видела принцессу. Она видела чужака. Врага. Того, кто угрожает детям.

Вероятно, ни работали на кухне, прятались от посторонних глаз, и когда началась резня, их должны были пустить в расход вместе со всей прислугой. Но кухарка спрятала их. Они забаррикадировались в этой галерее и ждали смерти.

Мария подняла руки ладонями вперёд и заговорила — спокойно, как с испуганным зверем:

— Мы не враги. Мы просто хотим пройти. Мы не тронем вас. Опусти нож, пожалуйста.

— Не подходи! — взвизгнула кухарка, и нож в её руке дрогнул. — Ты такая же, как твоя мать! Такая же гнилая аристократка! Тебе плевать на нас! Тебе всегда было плевать! Всё это — из-за вас! Из-за королевской семьи! Вы устроили эту бойню, а мы — расходный материал! Я не дам тебе забрать моих внуков! Не дам!

Дети заплакали громче. Поварёнок смотрел на Марию во все глаза, и в его взгляде смешивались ненависть и надежда — та самая, которую я уже столько раз видела сегодня и которая всегда разбивалась о реальность.

Где-то вдалеке снова хлопнули выстрелы. Ближе. Ополченцы прочёсывали этаж. Если они услышат крики кухарки — конец всем.

Я сделала шаг вперёд, отодвигая Марию в сторону. Кухарка взмахнула ножом — хаотично, без техники, но с безумной силой загнанного в угол зверя. Лезвие вспороло мне предплечье от запястья до локтя. Боль была острой, яркой, но я даже не вздрогнула. Просто смотрела, как кровь брызжет на каменный пол и моё рваное платье получает ещё одно пятно.

В конце концов, какая разница? Оно и так уже было безнадёжно испорчено.

— Уберите нож, — сказала я ровно, глядя в глаза кухарке. — Мы уходим. Пожалуйста. Вы нас не видели. Мы вас — тоже. Просто дайте нам пройти.

Кухарка колебалась. Её нож всё ещё был занесён, но она уже не атаковала. Её глаза метались между мной, моей окровавленной рукой, Марией и плачущими внуками за спиной. И в этот момент Мария сделала то, чего я не ожидала.

Она толкнула меня за спину — аккуратно, но твёрдо, заслоняя собой, — и встала между мной и ножом. Она могла бы вырвать это оружие одной рукой. Могла бы убить кухарку на месте. Львиные усиления — против старухи с кухонным ножом, это даже не смешно.

Но вместо этого она опустилась на колени. Принцесса. Перед кухаркой. В своём рваном, окровавленном платье, с перевязанным плечом, с чужой кровью на лице — она встала на колени и опустила голову.

— Простите, — сказала она тихо, но отчётливо. — Простите за всё. За мою семью. За этот дворец. За то, что вы прятали своих внуков по углам, пока мы пировали в тронном зале. За то, что моя мать... — её голос дрогнул, но она продолжила, — ...за всё, что сделала моя мать. Я не она. Я не хочу, чтобы умирали дети. Просто дайте нам пройти.

Кухарка замерла. Нож в её руке дрожал так сильно, что я боялась — упадет. Она смотрела на коленопреклонённую принцессу, на её склонённую белую голову, на мою кровь, капающую на пол, на своих внуков, которые затихли.

А потом её лицо — жёсткое, перекошенное страхом и ненавистью, — вдруг сломалось. Она всхлипнула. Нож опустился. Кухарка прижала свободную руку ко рту и заплакала — беззвучно, как плачут те, кто давно разучился плакать вслух.

Она кивнула. Просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Мария поднялась с колен, взяла меня за здоровую руку, и мы прошли мимо. Кухарка не двигалась. Она стояла, прижимая к себе плачущих внуков, и смотрела нам вслед. Не знаю, что было в её глазах — благодарность, ненависть, неверие? Наверное, всё сразу.

Когда мы отошли на безопасное расстояние — за поворот, в тень, подальше от чужих ушей, — я заметила, что Мария плачет. Беззвучно, не останавливаясь. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью и сажей, и она даже не пыталась их вытирать.

Она только что извинялась перед женщиной, которая её оскорбляла и ранила её подругу. За грехи своей семьи. За всё.

Не знаю, что и сказать. Поэтому… просто сжала её руку крепче. Она сжала в ответ.

Мы уже почти добрались до канализации. Я буквально чувствовала запах свободы — ну, насколько можно чувствовать запах свободы, когда вокруг воняет гарью, пылью и кровью. Но, как обычно, что-то пошло не так.

Он появился из-за поворота — один, без поддержки. Совсем молодой парень, лет пятнадцати, не больше. Лис, но хвост тусклый, грязнокровный. Винтовка в его руках ходила ходуном, как пьяный матрос на палубе. Он явно не был профессиональным солдатом — может, вчерашний крестьянин, которого завербовали посулами свободы и равенства, всучили оружие и отправили зачищать дворец.

Он увидел нас — двух окровавленных, растрёпанных девочек, — и замер. Не выстрелил. Просто выставил винтовку дрожащими руками и заорал срывающимся голосом:

— Стоять! Не подходите! Я буду стрелять! Я правда буду!

Мария сжала челюсти. Я буквально слышала, как скрипнули её зубы. Она всё ещё была на взводе после всего, что случилось — после кладовой, после кухарки, после того, как она на коленях вымаливала прощение у собственной прислуги.

Я схватила её за руку и зашептала:

— Давай обойдём. Он сам нас боится больше, чем мы его. Посмотри на него — он сейчас в штаны наложит. Тут можно через соседнюю галерею...

Но ополченец уже заметил движение. Он вскинул винтовку, целясь Марии в грудь. Я сорвалась с места и побежала на него. Просто рванулась в его сторону.

— МИЛА!

Он в панике нажал на спуск. Пуля прошила мне плечо навылет — я почувствовала, как она входит спереди и выходит сзади, оставляя аккуратное сквозное отверстие. Боль была яркой, ослепительной, но я не упала. Инерция несла меня вперёд, и я врезалась в него всем телом, как снаряд. Мы рухнули на пол. Винтовка отлетела в сторону, звякнув о камень. Я оказалась сверху, прижимая его к полу, и в этот момент поняла, насколько жалко мы выглядим.

Маленькая, тощая, окровавленная девочка в рваном платье сидит верхом на взрослом парне и удерживает его. Адреналин — страшная сила. Он ещё секунду назад был готов убить, а теперь просто закрыл лицо руками и залепетал, захлёбываясь слезами:

— Пожалуйста, не убивайте... Пожалуйста, я не хотел... Меня заставили... У меня мать больная, я просто хотел… *хнык* Я не знал, что так будет... Простите...

Мария подошла сзади. Я услышала, как щёлкнул предохранитель поднятой винтовки. Ствол упёрся парню в затылок. Я посмотрела на Марию снизу вверх. Её лицо было каменным, но в глазах что-то дрогнуло.

Она колебалась. Принцесса, львица, убившая собственных родителей и не моргнувшая глазом, колебалась. Потому что этот парень — он не был врагом. Он был таким же пушечным мясом, как и все мы. Грязнокровный, который поверил в красивую ложь о свободе и равенстве, а попал на бойню. Он просто хотел лучшей жизни.

Как и я когда-то. Как и все в этой чёртовой стране.

Я положила ладонь на ствол винтовки и мягко отвела его в сторону.

— Уходи, — сказала я парню. — Брось всё и беги. Через сад, там выход к реке. Никому не говори. Просто исчезни.

Он смотрел на меня снизу вверх — с таким выражением, будто я была не грязнокровкой в рваном платье, а святой, спустившейся с небес. Потом вскочил и побежал. Спотыкаясь, не оглядываясь, врезался плечом в косяк — и исчез в темноте коридора.

Мария опустила винтовку. Молчала долго. А потом сказала — ровным, бесцветным голосом:

— Он расскажет о нас. Если бы мы его убили — он бы не рассказал.

— Знаю, — ответила я, поднимаясь на ноги и зажимая простреленное плечо. Кровь уже начала сворачиваться — повезло, пуля прошла навылет, кость не задета. — Если хочешь, можешь расстрелять в спину убегающего.

Она не стала. Просто закинула винтовку на здоровое плечо, взяла меня за руку, и мы побрели дальше.

Я не знаю, правильным ли было это решение, или нет. Может, этот парень приведёт за собой целый отряд. Может, из-за нашего милосердия мы обе погибнем. Но это был выбор. И мы его сделали. Вместе.

Так или иначе, я была занята бормотанием заклинания лечения как мантры. Вроде помогает…

Я думала об этом, пока мы шли, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Глупо, правда? Простреленное плечо, смертей за сегодня больше, чем у иной кошки за девять жизней.

А я улыбаюсь. Потому что мы отпустили его. Потому что мы ещё не стали чудовищами. Потому что где-то там, в этом горящем дворце, бежит к реке перепуганный лисёнок, и он будет жить.

Может быть. Если повезёт.

До свободы оставались считанные шаги. Коридор упирался в массивную дубовую дверь, за которой был спуск в канализацию. Ещё немного — и мы бы дышали свободой. Ну, как свободой. Вонючим воздухом канализации, но всё же. По сравнению с повсеместным запахом крови, это был бы практически курорт.

И тут вышел патруль. Отряд ополченцев. Шесть-семь зверочеловек. Заметили нас сразу — мы как раз вывернули из-за угла и замерли, как две испуганные мыши.

Я приготовилась к крикам, к выстрелам, к тому, что сейчас снова придётся либо умирать, либо активировать протоколы в ком-то из них. Мария рядом со мной напряглась, её рука легла на приклад трофейной винтовки.

Всё по новой. Который раз за день? Я уже сбилась со счёта.

Но вместо этого их командир — пожилой волк с седыми ушами и уставшим, добрым лицом — вдруг опустил оружие.

— Боже мой, — выдохнул он, разглядывая нас. — Дети.

Я посмотрела на нас его глазами. Две девчонки. Одна еле стоит на ногах, вторая зажимает раненое плечо. Одежда — драная, окровавленная, покрытая слоем известковой пыли, из-за которой наши волосы стали одинаково серыми — не разобрать, где белая грива принцессы, а где тёмные патлы грязнокровки.

Чумазые, дрожащие, жалкие. Не бойцы. Не угроза. Просто дети, которые каким-то чудом выжили в мясорубке дворцового переворота.

— Вы откуда? — спросил волк. — Где ваши родители?

Мария открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Я тоже молчала. Просто смотрела на них — на этих взрослых, которые не пытались нас убить. Они смотрели на нас с жалостью. Это было так непривычно, так чуждо после всего, что случилось, что я просто не могла подобрать слова.

— Да что ж вы стоите, — спохватилась женщина из отряда — кошка с рыжими ушами и добрыми глазами. — Они же замёрзли насмерть. И раненая! Эй, у кого есть вода? Плащи давайте.

В мгновение ока нас окружили заботой. Это было... неправильно. До жути неправильно.

Плечи Марии укутали в тёплый шерстяной плащ. Другой накинули на меня — пахнет табаком и чем-то домашним, печным дымом, что ли. Раненое плечо Марии ловко и нежно забинтовали — та самая кошка, приговаривая «потерпи, милая, потерпи». Мне сунули в руки флягу с тёплым чаем — сладким, с мятой. Я машинально сделала глоток. Руки дрожали.

— Бедные, — вздохнул кто-то. — Совсем ещё маленькие. Как вы здесь оказались?

— Мы... — начала Мария, но осадилась. — Мы просто прятались.

— Понятное дело, что прятались, — кивнул волк. — Тут все прячутся. Ничего, девочки. Вас теперь не обидят. Мы вас выведем. Тут недалеко лазарет развернули, там и отдохнёте, и поедите нормально.

Они улыбались. Они действительно, искренне, по-зверочеловечески заботились о нас. Как взрослые, которые встретили беспризорных детей. Как нормальные взрослые. Не монстры. Не извращенцы. Не насильники. Просто зверолюди, которые хотели помочь.

И я внутри себя чувствовала себя хуже, чем монстр. Потому что знала, что сейчас сделаю.

Иван, Войцех и Станислав ищут нас. Прямо сейчас прочёсывают дворец. У них наверняка есть наши описания. Может, уже знают, что мы ушли через восточное крыло. Если эти ополченцы хотя бы словом обмолвятся, что встретили двух девочек — одну белую, одну тёмную, — нас выследят. Нас найдут. Марию либо убьют, либо сделают заложницей. И всё, через что мы сегодня прошли, будет зря.

Эти добрые зверолюди подпишут нам смертный приговор, сами того не зная. И единственный способ этого избежать — сделать то, чего они не заслуживают.

— Простите, — прошептала я.

Волк не расслышал. Наклонился ко мне, всё ещё улыбаясь:

— Что, маленькая?

— Простите. Простите. Простите...

Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с пылью и кровью. Я протянула руку и коснулась его груди.

Активация.

Я почувствовала этот узел — такой же, как у всех, у кого были модификации, — и дёрнула. Волк замер. Его глаза расширились, зрачки сузились в точки. И на лице — на этом добром, уставшем лице — начала расползаться та самая безумная улыбка.

Мария уже знала этот сценарий. Она рванула в сторону, утягивая меня за собой. Вовремя. Волк-берсерк развернулся к своим товарищам — к тем, кто только что заботился о нас, кто отдал нам свои плащи, кто напоил меня чаем, — и начал убивать.

Крики. Хруст. Кровь на стенах. Я смотрела. Не отворачивалась. Я обязана была смотреть.

Кошка, что бинтовала плечо Марии, умерла первой — просто не успела понять, что случилось. Поварёнок, тот самый, что дал мне фляжку, пытался бежать — волк догнал его в два прыжка. Ещё один. Ещё.

Я смотрела, как умирают зверолюди, которые только что были ко мне добрее, чем кто-либо за всю мою жизнь, ну, кроме Марии и Якуба, и понимала, что я монстр. Не жертва. Не «испорченная обстоятельствами».

Я — монстр.

Я хуже тех, кто мучил детей в шахтах, потому что те были откровенными тварями и не притворялись. А я... я сначала позволила им проявить заботу, принять их тепло, почувствовать себя зверочеловеком рядом с ними — и потом убила их. Всех. Чужими руками, но моих рук дело.

Мария тянула меня за руку, но я не могла отвести глаз. Я смотрела на растоптанную фляжку с мятным чаем, на бессмысленно добрый шерстяной плащ, пропитанный кровью, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается окончательно. Не кости. Не органы. То, что не восстанавливается при воскрешении. То, что делает меня мной.

Хотя, наверное, это уже не важно. Я уже давно не та Мила, что злилась на родителей и мяукала во дворце. Та Мила была глупой. Эта — просто мёртвая внутри.

Последний ополченец упал. Берсерк стоял над телами, тяжело дыша, и всё ещё улыбался. Я подняла руку.

— Цзицюнь идун чжидянь...

Огненный шар ударил его в грудь. Он рухнул замертво. Я опустила руку и пошла к выходу. Мимо тел. Мимо растоптанной фляжки с мятным чаем.

Мария не говорила ни слова. Она просто шла рядом, приобняв меня за плечи, и в глазах её было то же самое, что и у меня. Понимание. Мы только что сделали то, чего не прощают.

Мы выжили. Но какой ценой?

У двери я остановилась и обернулась. На полу, среди крови и пустых плащей, валялся чей-то шарф. Детский. С вышитой птичкой. Наверное, его связала мать. Или сестра. Я не знала.

Я подняла его и зажала в кулаке.

— Простите… — прошептала я, и сама не знала, кому это обещаю. Мёртвым? Себе? — Простите. Я всё исправлю. Весь этот мир. Я клянусь.

Дверь подалась с тяжёлым, неохотным скрипом. За ней была темнота. Густая, влажная, пахнущая так, что меня перекосило ещё на пороге.

Канализация.

Та самая, через которую мы с Марией когда-то сбежали из дворца на нашу первую прогулку. Тогда это было приключением — опасным, захватывающим, чуть-чуть пугающим. Она тащила меня за руку, я блевала через каждый шаг, а она ржала надо мной и обещала, что в городе будет весело. И ведь было.

Теперь мы спускались в ту же вонючую дыру, но ни о каком веселье речи не шло. Мария тяжело опиралась на моё плечо — простреленное плечо всё ещё кровоточило сквозь повязку, несмотря на всю мою магию и всё умение той бедной кошки, что бинтовала её.

Царствие ей небесное. Или что там у них, у атеистов.

Моё собственное плечо, пробитое пулей и кое-как замотанное обрывками платья, горело при каждом шаге. Дыра в плече пульсировала в такт сердцу. Но это всё было терпимо. Я к боли привыкла.

А вот к запаху — нет.

Первая же волна миазмов ударила в нос, и меня согнуло пополам. Желудок, в котором не было ничего, кроме мятного чая и крови, сжался в спазме. Меня вырвало желчью прямо на склизкие камни.

Мария остановилась, терпеливо пережидая. Она не смеялась. Не подкалывала. Просто стояла, опираясь на стену, и ждала, пока я отдышусь.

— Помнишь, — прохрипела я, вытирая рот рукавом, — как ты говорила, что я привыкну?

— Помню, — тихо ответила она.

— Ты соврала.

— Знаю.

Мы двинулись дальше. Медленно. Шаг за шагом. Я держала её за талию, она обнимала меня за плечи, и вместе мы составляли одно шаткое, хромающее, но всё ещё функционирующее тело.

Вода хлюпала под ногами, где-то в темноте пищали крысы, и единственным источником света был тусклый масляный фонарь, который Мария зажгла ещё наверху.

Мы не разговаривали. Не потому, что нечего было сказать. Наоборот — сказать нужно было столько, что проще было молчать. О том, как она на коленях просила прощения у кухарки. О том, как я активировала протоколы в добром волке. О детях в кладовой. О её матери, которая торговалась за свою жизнь ценой жизни дочери. Обо всём, что мы сегодня сделали и что сделали с нами.

Мария просто шла. Раненая, измотанная, с пустым, ничего не выражающим лицом. И я шла рядом. Мы не нуждались в словах. Мы обе понимали: мир, который мы знали, рухнул. Дворец горит. Родители мертвы — она убила их сама. Заговорщики ищут нас, чтобы либо убить, либо использовать.

У нас нет союзников. Нет дома. Нет ничего, кроме друг друга и этих вонючих туннелей под городом.

И странное дело — от этой мысли становилось почти спокойно. Потому что самое страшное уже случилось. Мы прошли через ад и выбрались. Вдвоём. И пока мы вместе, пока она хромает рядом, а я поддерживаю её за талию, — всё остальное не имеет значения.

Я поймала себя на том, что больше не задыхаюсь от вони. То ли нос привык, то ли мысли увели куда-то далеко.

Наверное, это и есть тот самый момент, когда нервная система говорит: «Всё, с меня хватит, дальше вы без меня». Ну и ладно. Я тоже устала. Мы обе устали. Но мы шли. Медленно, спотыкаясь о крысиные хвосты и скользкие камни, но шли.

Прочь из дворца. Прочь из прошлого. В темноту. В неизвестность.

Вместе.