Меня втолкнули в тронный зал, и я едва не споткнулась о тело, лежащее прямо у входа. Гвардеец. Мёртвый. Вокруг были ещё — горы трупов в королевских цветах, обломки баррикад из мешков с песком, перевёрнутые канделябры, осколки стекла. И целая армия ополченцев, заполнившая зал от стены до стены.

Я узнала их сразу. Пан Станислав — старый лис, советник королевы, тот самый, что так любезно принимал нас с Марией. Теперь он стоял в центре зала, отдавая приказы, и его лицо было жёстким, как никогда. Рядом с ним — Иван. Бесхвостый, безухий, с этим своим вечным спокойным выражением лица, которое сейчас казалось чужим. И Войцех. Мой наставник, старый извращенец, придворный маг, который почему-то был здесь, среди мятежников, а не защищал корону.

Все трое окружили массивную дубовую дверь в подсобное помещение — что-то вроде кладовой для столового серебра. Из-за двери доносился крик.

— Мы так не договаривались!

Голос Королевы. Я узнала его сразу, хотя он никогда не звучал так. Исчезли эти льстивые нотки, эта наигранная застенчивость, это вечное «ах, я всего лишь слабая женщина». Остался только страх. Чистый, животный страх загнанного в угол зверя.

— Вы обещали! — кричала она. — Вы обещали жизнь! Вы клялись! Мы заключили сделку!

Пан Станислав молчал. Войцех что-то тихо сказал ему — я не расслышала слов. Иван смотрел на дверь всё с тем же холодным выражением. А потом заговорил — ровно, без эмоций, как будто зачитывал приговор:

— Беатриса, открой дверь. Это конец.

И тут я увидела Марию.

Она стояла у стены, вцепившись пальцами в камень, и смотрела на дверь подсобки. Её лицо было белым как мел. Уши прижаты к голове, хвост безжизненно лежит на полу. А к её затылку приставлен ствол винтовки. Ополченец — молодой, с лисьими ушами — держал её на прицеле, и его палец лежал на спусковом крючке.

— Если не откроешь, — произнёс Станислав в сторону двери, — принцесса умрёт. Ты слышишь меня, Беатриса? Твоя дочь умрёт прямо здесь.

— Нет! — крикнула Королева из-за двери. — Вы не посмеете! Вы обещали!

— Обещал не я, — холодно ответил Станислав и сделал жест.

Мария закрыла глаза.

— Мама... — прошептала она. Одно только слово. Тихое, жалобное, полное такого отчаяния, что у меня внутри всё оборвалось.

Она всё ещё не верила. После всего, что Королева сделала — после того, как издевалась, унижала, использовала, — она всё ещё надеялась. Всё ещё ждала, что мать одумается, что материнская любовь окажется сильнее страха.

И сейчас, глядя на запертую дверь, из-за которой доносились крики, она всё ещё цеплялась за эту надежду. Как дура. Как маленькая, глупая дура, которая не хочет верить, что её мать — чудовище.

А Королева за дверью — я слышала это, слышала каждую интонацию, каждый всхлип, — говорила. И говорила она не о Марии.

— Это нечестно! Мы заключили сделку! Вы не можете нарушить слово! Я выполнила всё, что обещала! Я дала вам доступ! Я...

— Ты дала нам всё, что могла, — перебил её Станислав. — Поэтому ты больше не нужна. Открой дверь, и, возможно, мы оставим тебе жизнь.

Молчание. А потом из-за двери донеслось — тихо, сдавленно:

— А Георг? Что будет с Георгом?

Я смотрела на эту дверь, и в груди у меня разгорался такой огонь, какого я никогда не чувствовала раньше. Даже в шахте. Даже на колу. Даже когда меня расстреливали. Это была ярость — чистая, белая, испепеляющая.

Эта стерва ради собственной шкуры продала всё королевство. Продала дочь. И сейчас, когда её дочери приставили винтовку к затылку, она спрашивает — что будет с Георгом? С её мужем? С её братом? С тем, кто был ей дороже дочери? Или, может, ей просто нужно было торговаться до конца — цепляться за любую соломинку, за любую жизнь, кроме той, что она уже списала со счетов?

Мои руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони до крови, но боль помогла. Помогла не сорваться, не броситься вперёд с голыми руками на целую армию. Помогла думать.

Я слаба. Я никчёмна.

Меня держит конвоир, и я не могу вырваться — у него нет боевых протоколов, нечего активировать. Рот открыт, меня не заткнули тряпкой — могут заткнуть в любой момент, если я начну колдовать. Я могу прочитать заклинание — одно, может, два, прежде чем меня скрутят.

Но поможет ли это Марии? Если я ударю огненным шаром в ополченца с винтовкой — успеет ли он нажать на курок? А если я превращу в берсерка кого-то из окружающих — что, если он нападёт не на тех? Что, если он убьёт Марию раньше, чем я успею что-то сделать?

Я перевела взгляд на Марию. Она стояла, прижавшись щекой к холодному камню стены, и смотрела на дверь подсобки. Смотрела так, будто ждала, что створка сейчас распахнётся, и мать выйдет — живая, настоящая, любящая. Скажет: «Мария, прости меня». Скажет: «Я люблю тебя». Скажет хоть что-то, что сделает всё это не таким страшным.

Но дверь молчала. Королева — молчала. И тишина эта была хуже любого крика.

— Мама... — снова прошептала Мария, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

Огонь внутри меня полыхнул с новой силой, но теперь к нему примешалось что-то ещё. Что-то холодное и острое. Осознание, которое пришло не из головы — из сердца, из того самого места, где сидела вся моя ненависть и вся моя любовь.

Я не дам ей умереть. Даже если для этого придётся сжечь весь этот зал. Даже если для этого придётся умереть самой — снова и снова, пока не получится. Я бессмертная. А она — нет.

Я должна что-то придумать. Должна. Сейчас.

Я обвела взглядом зал и вдруг замерла, заметив то, что упустила раньше. Фигуру, стоявшую в тени, поодаль от основной группы. Виктория. Она была здесь — с каменным лицом, с опущенными плечами, без оружия, но и без страха. Она тоже смотрела на дверь подсобки, но в её глазах не было ни надежды, ни отчаяния. Только холодное, мрачное удовлетворение. Как будто она ждала этого момента.

Как будто она знала, что так будет.

Она не поможет. Даже если я попрошу. Она слишком долго была тенью Королевы, чтобы теперь вмешиваться. Но сам факт того, что она здесь... Что-то это значило.

Что-то, что я ещё не понимала.

Вдох. Выдох. Думай. Думай. Думай.

Я опустила голову, пряча лицо за спутанными волосами. Конвоир за моей спиной переминался с ноги на ногу, всё ещё тыча стволом в поясницу. Я почти не замечала этого. Я смотрела на свои руки — обычные, слабые, но не бесполезные. На браслет на хвосте — символ, который я носила как проклятие. На рваное платье, пропитанное кровью — моей и чужой.

Нет. Не смей сдаватбься. Ты не никчёмна. Ты — единственная, кто может её спасти. Думай. Блефуй. Делай что угодно, но не сдавайся.

Я набрала полную грудь воздуха. Голос, когда я заговорила, прозвучал громко и ровно — гораздо увереннее, чем я себя чувствовала.

— Станислав! Ты слышишь меня? Это Мила. Да, та самая грязнокровка, которую Иван спас. У меня к тебе предложение. Ты хочешь умереть? Я могу это устроить!

Тишина обрушилась на зал, как молот. Даже раненые перестали стонать. Иван обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Войцех нахмурился, и его рука дёрнулась к поясу, где, наверное, была спрятана палочка или ещё какое-то оружие. Станислав медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону. Конвоир, державший меня за плечо, сжал пальцы крепче.

Никто не двинулся с места. Я почувствовала, как страх, только что сковывавший горло, сменяется азартом. Дрожащим, отчаянным, но азартом.

— Ты не веришь? — продолжила я, и голос мой окреп. — А зря. Ты знаешь, на что я способна. Ты знаешь, что я уже умирала — и вернулась. Ты знаешь, что я могу убивать взглядом. Разве ты не замечал странных совпадений? Я уже много, много таких убила!

Боже, что я несу. По одному моему лицу наверняка видно, что это отчаянный бред. Грязнокровка в рваном платье, босая, которую держат за шкирку, угрожает главе заговора. Я выгляжу как безумная. Может, я и есть безумная.

Ну и пускай. Я спасу Марию. Мне нужна только она одна — на остальных плевать. Если эти слова дадут мне хоть секунду, хоть шанс — я использую его до конца. Пусть думают, что я сумасшедшая. Пусть думают, что я блефую. Главное — чтобы они отвлеклись. Главное — чтобы Мария жила.

Я перевела взгляд на Марию. Она смотрела на меня. Её губы чуть приоткрылись, и в пустых глазах на мгновение вспыхнула искра. Узнавание. Надежда? Или страх за меня?

Держись, Мария. Я здесь. Я тебя не оставлю. Я вытащу тебя, даже если для этого придётся сжечь весь этот зал вместе с собой.

Конвоир ослабил хватку. Не отпустил — просто перестал сжимать моё плечо так, будто я сейчас испарюсь. Я скосила глаза и увидела его лицо: удивление пополам с недоверием. Он смотрел на меня — грязнокровку в рваном платье, босую, которая только что угрожала главе заговора, — и не мог понять, шучу я или нет. И это было мне на руку.

Я сделала шаг. Маленький, незаметный. Просто переступила с ноги на ногу, как будто мне неудобно стоять. Никто не среагировал.

Станислав смотрел на меня со смесью отвращения и размышления. Так смотрят на того, кто только что сказал неприятную правду, которую все предпочли бы не слышать. Он перевёл взгляд на Ивана, потом на Войцеха. И застыл.

Потому что эти двое — два мага, зверочеловек и бесхвостый, которые знали больше остальных, — испугались. По-настоящему. Иван, всегда невозмутимый, смотрел на меня с выражением, которого я никогда не видела. Войцех, старый извращенец, растерял всю свою пошлую браваду и стоял бледный, сжав губы в тонкую линию.

Они оба молчали.

— Ты умеешь возрождаться, — произнёс Иван. Не спросил — констатировал. — Откуда?

— Из эфиросферы, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Там, где нет ни хвостов, ни ушей. Где тени ходят сквозь меня, а я хожу сквозь них.

Иван вздрогнул. Войцех прищурился. Я понятия не имела, что несу, — просто повторяла обрывки того, что говорила Диана. Но это работало.

— Что ты знаешь об эфиросфере? — голос Ивана стал тише и жёстче.

— Достаточно, — бросила я и сделала ещё один крошечный шаг. — Я знаю, что ты оттуда. Знаю, что ты колдуешь без слов. Знаю, что это место — не просто мир. Это интерфейс.

Слово было чужим, я сама не понимала его значение. Но его говорила Диана, так что я просто повторяю её непонятные слова.

 Иван побледнел. Он переглянулся с Войцехом, и я увидела, как старый волк едва заметно покачал головой. Не знаю, что это значило, но мне нужно было продолжать.

— Права, которых нет ни у кого. — сказала я и чуть не поперхнулась этими словами.

Иван открыл рот, но не произнёс ни звука. Я сделала ещё шаг. Ещё один. Я была уже в пяти метрах от Марии. Ещё немного — и я доберусь до того, кто держит винтовку у её затылка. Ещё немного — и я смогу дотянуться до него, коснуться, активировать узел или просто вцепиться в глотку.

Мария смотрела на меня. Её губы дрогнули, и в пустых глазах мелькнула тень узнавания. Она поняла. Она видела, что я делаю. И она молчала.

— Ты не можешь быть администратором, — произнёс Иван. — Это невозможно. Никто...

— Я умирала, — перебила я. — Много раз. И возвращалась. Разве это не доказательство?

Шаг. Ещё шаг. Четыре метра.

— Я активировала протоколы, — продолжала я, неся какую-то ахинею. — Боевые. В других. Я могу касаться и запускать.

Войцех вдруг подал голос. Тихий, хриплый:

— Она говорит правду. Я видел её после меча. На крыше. Она умерла — и вернулась.

Станислав перевёл взгляд с одного мага на другого, и на его лице впервые за всё время мелькнуло сомнение. Он не понимал, о чём мы говорим. Но он видел, что его маги — его главное оружие — колеблются. И это пугало его больше, чем все мои угрозы.

Три метра.

— Отпустите Марию, — сказала я, и мой голос прозвучал холодно, почти спокойно. — Отпустите, и я не трону вас.

— А если нет? — спросил Станислав.

Я улыбнулась. Той самой безумной улыбкой, которую видела у берсерков.

— Тогда я устрою вам всем такое, что вы будете вспоминать кол на площади как милосердие.

Два метра. Ещё чуть-чуть — и я доберусь до того, кто держит Марию. Его пальцы на спусковом крючке дрогнули. Он смотрел на меня, на Станислава, снова на меня и явно не знал, что делать. Его рука вспотела. Я видела каплю пота, стекающую по виску.

Ещё немного. Ещё самую малость. Только бы никто не дёрнулся. Только бы он не выстрелил.

Я сделала последний незаметный шаг. Теперь я была достаточно близко. Если он дёрнется — я успею. Если он нажмёт на спуск — я приму пулю на себя.

Давай. Только попробуй.

Дверь подсобки распахнулась с таким грохотом, что я на мгновение забыла обо всём — и о конвоире за спиной, и о стволе у затылка Марии, и даже о том, что я, кажется, стою босиком в луже чьей-то крови. Просто замерла, как и все в этом чёртовом зале.

В проёме стояла Королева.

И вид у неё был не «ах, я всего лишь застенчивая львица, спрячусь-ка за веер». Нет. Веера не было. В одной руке она сжимала кухонный нож, а другой держала за шкирку Короля Георга. Его Величество, как обычно, пьяный в стельку, даже не сопротивлялся. Просто висел в её хватке, свесив голову набок, и, кажется, вообще не понимал, что происходит. На его шее уже краснела тонкая полоска — лезвие прижалось к коже достаточно сильно, чтобы пустить кровь.

Ни хрена себе. Мать года. Сначала продала дочь, теперь мужа-брата в заложники взяла. У этой семейки семейные ценности просто зашкаливают.

Королева обвела зал безумными глазами и закричала, как базарная торговка, у которой стащили кошелёк:

— Станислав! — голос Королевы сорвался на визг. — Ты обещал! Ты клялся, что мы будем жить! Я дала тебе всё — доступ, планы, гвардию! Всё!

Станислав даже бровью не повёл. Смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрят на назойливую муху, залетевшую в суп. А она продолжала орать, прижимая нож к горлу мужа так, что на белоснежной коже выступила капля крови.

— Если я должна умереть — он умрёт со мной! Слышишь?! Ты его не получишь! Я сама! Я сама его убью!

Я перевела взгляд на Короля. Он просто стоял столбом, глядя куда-то в потолок, и на его лице было выражение… скуки? Обречённости? Как будто его дражайшая сестра-жена проделывала этот трюк уже не в первый раз, и ему просто надоело.

Ну и семейка. Просто цирк уродов. Мои родители хотя бы просто трахались за стеной, а эти режут друг другу глотки на публике. Ужас! Куда катится этот мир?.

А потом я посмотрела на Марию. И лучше бы я этого не делала. Потому что её лицо… О боже, её лицо. Она смотрела на мать — на ту, которая только что предлагала обменять жизнь дочери на свою, — и в её глазах больше не было надежды. Вообще ничего. Только пустота. Та самая, которую я видела у сломанных детей в шахте. У Искорки. У тех, кто уже не ждёт спасения.

— Мама… — прошептала она одними губами. — Почему…

Её последняя иллюзия рухнула. Не было больше «любящих родителей». Не было «доброй мамы, просто запутавшейся». Был только эгоизм. Чистый, концентрированный, готовый на всё. Даже на убийство собственного мужа. Даже на предательство дочери. ВСЁ РАДИ СЕБЯ ЛЮБИМОЙ.

Ну здравствуй, сестрёнка с веером. Вот ты и показала своё настоящее лицо.

И тут я заметила кое-что важное. Ополченец, тот самый, что держал ствол у затылка Марии, отвлёкся. Как и все в этом чёртовом зале. Он пялился на Королеву с отвисшей челюстью, и его палец на спусковом крючке дрогнул, ослаб.

Всего на мгновение.

Но мне хватило. Я рванулась вбок, отталкивая ствол. Железо обожгло ладонь холодом, грохнул выстрел — резкий хлопок сжатого воздуха, пуля ушла в стену, выбив крошку из мрамора.

Мимо.

Мимо головы Марии!

В тот же миг Мария ожила. Её рука метнулась вверх, перехватила винтовку и с львиной силой, о которой я так часто думала, вырвала оружие из рук ополченца. Тот даже пискнуть не успел — просто отлетел в сторону, как тряпичная кукла, врезался в колонну и сполз по ней.

Мария вскинула винтовку. Я видела её лицо — бледное, с дикими глазами, со следами слёз на щеках. Но губы были сжаты в тонкую, решительную линию.

Она выстрелила.

И не в ополченца. Не в Станислава.

В Королеву.

Сухой щелчок клапана — и пуля вошла Беатрисе точно в грудь. Её рука дёрнулась, и они оба — и Королева, и Король, которого она всё ещё держала, — рухнули на пол подсобки. Фонтан крови. Королева ещё пыталась что-то сказать, но изо рта выплеснулась только алая пена. Король лежал рядом, всё с тем же отсутствующим выражением лица, и на его белой рубашке расплывалось красное пятно.

Хах. Ну и денёк. Мария только что прикончила обоих родителей. Прилюдно. На глазах у всей революционной армии. Я горжусь ею. Серьёзно.

Но…

Тишина. Весь зал — ополченцы, маги, Станислав, даже Иван, — все замерли в ступоре, глядя на дверь подсобки. А потом десятки глаз медленно, очень медленно повернулись к нам.

ДА НАС ЖЕ ЩАС ПРОСТО ПРИКОНЧАТ НА МЕСТЕ! АААААА! БЫСТРО БЫСТРО БЫСТРО ЧЁ ДЕЛАТЬ?! ДУМАЙ ДУМАЙ ДУМАЙ!

В голове пронеслось миллион мыслей одновременно. Спрятаться. Стать невидимыми. Исчезнуть. Но как? Я не умею! Я даже платье себе нормальное сделать не смогла, куда мне до невидимости! Стоп. Невидимость? Нет, это сложно. А что я могу? Что я могу прямо сейчас?!

Огонь. Взрыв. Дым.

Мои губы уже шевелились. Транслит, вбитый в память годами тренировок, сорвался с языка раньше, чем я успела осознать, что делаю:

— Цзицюнь идун чжидянь! Цюаньбу нэнлян шифан! Фаци синдун!

Огненный шар, в который я вложила всю свою боль, всю ярость, весь страх, сорвался с моих ладоней и ударил в потолок над головами ополченцев. Грохот. Каменная крошка брызнула во все стороны, балки треснули, и часть свода — та, что была прямо над центром зала, — рухнула. Пыль поднялась столбом, серая, удушающая, заволокла всё вокруг.

Крики. Кашель. Ни черта не видно. Идеально.

А потом меня ударило. Что-то тяжёлое — кажется, обломок той самой балки, — врезалось в плечо и спину, сбило с ног, прижало к полу. Боль была яркой, ослепляющей, и я почувствовала, как хрустят рёбра.

Знакомое ощущение. Я уже умирала.

Снова.

В груди что-то булькнуло, и изо рта потекла кровь.

Четвёртый раз за день. Или пятый? Я сбилась со счёта. Зато Мария… Мария…

Сквозь пыль и кровавую пелену я увидела её. Она поднималась с колен — оглушённая, в ссадинах, но живая. Львиные усиления, чтоб их. Она тряхнула головой, разгоняя пыль, и её взгляд упал на меня — распластанную под обломками, с торчащей из-под завала рукой, с остекленевшими глазами.

— МИЛА!

Её крик прозвучал так, будто это её саму проткнули насквозь. Она бросилась ко мне, отшвырнула обломок одной рукой — одной! — и подхватила моё тело. Лёгкое, как пушинка. Я ничего не весила для неё. Никогда не весила.

Мир поплыл. Темнота накатывала мягкими волнами, и где-то на грани сознания я подумала: «Как же хорошо. Она жива. Она вытащила меня. А остальное… остальное не важно. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. А пока… пока можно и помереть. Самую малость».

И я провалилась в темноту с улыбкой. Честное слово.

Никогда до этого не было так приятно умирать.

Я снова пришла в себя в этом странном городе.

Вдох. Выдох.

Знакомый химический запах, знакомое белёсое небо, знакомый гул бесшумных машин.

Вообще, он довольно интересный, если задуматься.

Как вот он работает? Почему я здесь? Почему каждый раз, когда моё тело там превращается в кровавую отбивную, сознание перебрасывает именно сюда, а не в какую-нибудь уютную загробную жизнь с ангелами и арфами?

Хотя какие ангелы. С моей-то биографией — прямая дорога в другое место.

Впрочем, шахта уже была.

Я машинально опустила взгляд и тут же застонала. Платье. Вернее, то, что от него осталось. Обломки потолка довершили то, что начали кол и пули. Ткань висела клочьями, не прикрывая уже вообще ничего. Совсем ничего. Я стыдливо прижала руку к груди, которой у меня, по счастливому стечению обстоятельств, почти и нет, а хвост инстинктивно зажала между ног. Кончик хвоста дотянулся до пупка.

Я замерла, глядя на это безобразие.

— Надо же, — пробормотала я вслух. — Практическая польза от хвоста. Можно прикрыть наготу. Спасибо тебе, дурацкая полоска. Хоть раз в жизни пригодилась.

Глубокий вдох. Выдох.

Так. Сначала — магазин одежды. Тот самый, с камерами-глазками. Надеюсь, в этот раз они увидят что-то менее позорное, чем в прошлый.

Хотя о чём это я. Я же голая иду по улице.

Я нацепила примерно такой же наряд, как и в прошлый раз: огромную толстовку с капюшоном, бесформенную, мягкую, скрывающую всё, что могло бы выдать во мне девчонку; плотные синие штаны с кучей карманов; ботинки на толстой белой подошве. Волосы и так короткие, едва до плеч. Из зеркала на меня смотрел угрюмый подросток непонятного пола. Тощий, бледный, с вечно недовольным выражением лица.

— Вот бы увидеть лицо Войцеха, когда он узрит меня в таком виде, — хмыкнула я. — Наверняка разразится очередной пошлой тирадой про «юную леди, которая сегодня решила примерить мужскую роль». Старый извращенец. Хотя, если подумать, сейчас он, наверное, слишком занят государственным переворотом, чтобы комментировать мой гардероб.

Я уже собралась выходить, когда мой взгляд упал на тени за окном. Они текли своим бесконечным потоком — равнодушные, монотонные, не замечающие меня.

Но в прошлый раз я заметила кое-что странное. И сейчас, присмотревшись, убедилась: они не просто бесцельно бродят. Если проследить за одной тенью достаточно долго, можно увидеть, что у неё есть распорядок.

Вот этот, с портфелем, каждое утро идёт в стеклянную башню и сидит там до вечера. Вот та, с яркой сумкой, заходит в закусочную, заказывает невидимую еду и жуёт воздух.

Разумеется, воздух.

Я, конечно, не могу пропустить, чтобы такие вкусные булочки с мясом пропали зазря, так что стащила парочку прямо у них из-под носа. Призраки даже не моргнули.

А вечером тени возвращаются домой. Садятся в кресла. И смотрят в большие светящиеся пластины, нажимая на какие-то кнопочки. Компьютеры. Я запомнила это слово. Они тыкают в клавиши, водят пальцами по экрану, и их лица — пустые, безэмоциональные, — на мгновение озаряются чем-то похожим на... интерес? Удовольствие? Как будто там, за стеклом, есть другая жизнь, более настоящая, чем эта.

Я сидела на скамейке напротив одного из таких домов, жевала украденную булочку и смотрела, как тень в окне увлечённо режется в какую-то игру. И вдруг поймала себя на мысли:

Какого хрена я этим занимаюсь?

Мария сейчас в реальности несёт моё бездыханное тело на руках. Рыдает от страха и боли. Думает, что я умерла — снова, в очередной раз, у неё на глазах.

А я сижу тут, в другом мире, и изучаю повадки призраков, как какой-то чокнутый учёный. Может, у меня просто шок? Может, я так пытаюсь отвлечься от того, что моё тело там превратилось в фарш? Или...

Нет. Стоп. Есть кое-что ещё.

В прошлый раз я провела здесь несколько часов — гуляла, ела, даже на сцене выступала, как полная идиотка, — а когда вернулась, прошло всего несколько секунд.

Мария всё ещё бежала ко мне по крыше. Гвардейцы всё ещё стояли спиной, обсуждая, куда деть «труп».

Время в этом мире течёт иначе.

Значит, у меня есть время. Я могу сидеть здесь хоть неделю, разбираться, изучать, строить планы, — и вернуться ровно в тот момент, когда Мария подхватит меня на руки.

Но этого недостаточно. Мне мало просто умирать и воскресать. Я хочу понять, как это работает. Почему я не могу забрать отсюда ничего, кроме собственного тела? Почему в первый раз, когда я расстреляла этот мир заклинаниями, он «разрядился» и выбросил меня обратно?

Я задумалась, ковыряя носком ботинка трещину в асфальте. В первый раз — разрядился. Я колдовала, пока реальность не треснула, и меня выкинуло на крышу. Во третий раз — то же самое. Диана обстреляла меня заклинаниями, я даже сопротивляться не успела, и мир снова треснул. Кроме второго. Но тогда я вообще ничего не пыталась взять с собой — просто очнулась у стены с пулями в груди. И проверить теорию было нельзя.

— А что, если... — пробормотала я, и пальцы сами собой вцепились в край скамейки.

Что, если этот мир — не просто слой реальности? Что, если он — аккумулятор? Или генератор? И каждый раз, когда я колдую здесь, я трачу не просто эфириалы, а сам заряд этого места?

Поэтому после моих заклинаний всё тускнеет. Поэтому Диана, когда атаковала меня, опустошила эфиросферу настолько, что реальность треснула и выбросила меня обратно. В прошлые разы я ничего не могла вынести, потому что заряд кончался. Связь обрывалась. Мир «отключался» от меня — или я от него. А во второй раз я вообще ничего не колдовала. И ничего не пыталась взять. Поэтому и не узнала, можно ли что-то пронести.

— То есть, — прошептала я, глядя на свои руки, — если я хочу что-то вынести отсюда в реальность, мне нужно, чтобы заряд не кончился. Чтобы связь не оборвалась. Чтобы мир оставался... заряженным?

Но как это сделать? Как пронести что-то через границу, если даже мои когти и гладкая кожа исчезают при переходе? Может, нужно вынести это не на себе, а внутри себя? Или... или не «вынести» в прямом смысле, а сохранить знание? Понять принцип работы этой магии без слов — и использовать его уже там, в реальности? В конце концов, если я могу активировать чужие боевые протоколы касанием — этому я научилась именно здесь. И оно сработало там!

Я встала со скамейки и решительно направилась обратно в торговый центр. Мне нужно было место, где можно спокойно подумать.

И, желательно, с массажным креслом. Думается в нём почему-то лучше. Может, эфириалы так текут. Или просто вибрация приятная.

В прошлый раз я просидела в таком битый час, пока оно само не отключилось, и это было лучшее, что случалось со мной в обоих мирах. Мышцы, измотанные бесконечными смертями и воскрешениями, просто требовали продолжения банкета.

Но оба кресла были заняты.

Тени. Две штуки. Сидят, развалившись, смотрят в свои светящиеся пластины и даже не шевелятся. У одной на коленях — невидимая сумка, вторая лениво нажимает кнопки на подлокотнике, регулируя режим вибрации. Я замерла, не донеся ногу до пола.

Неслыханная наглость! Вообще-то тут я — единственный живой зверочеловек, и по всем законам здравого смысла массажное кресло должно достаться мне. Но нет. Даже здесь, в мире призраков, где я вроде как неуязвима и невидима, мне не хватает привилегий.

Хпмф, ну и не очень-то и хотелось!

Я сложила руки на груди, развернулась на пятках и прошагала к пустующему фуд-корту. Ладно. Без массажного кресла я тоже могу думать. Может, и к лучшему. Слишком расслабляться сейчас нельзя. Мария там, в реальности, плачет над моим трупом, а я тут? В кресле? Ну уж нет. Лучше сяду на жёсткую скамейку и буду страдать с комфортом.

Так вот, возвращаюсь к изначальной проблеме. Да. Как мне... ну не знаю... получить знания какие-нибудь? Я не могу просто взять и научиться чему-то, просто захотев. Это я уже пробовала — с крыльями, с силой, с чем угодно. Не работает. Значит, нужно понять принцип. Как это работает у Дианы? Как это работает у меня?

Когда случилось то, что было в прошлый раз, с Дианой... ну, когда я погладила её крылья, как полная дура, и случайно активировала её боевые протоколы... Я ведь не просто нажала на какой-то тумблер в её эфириалах. Я прикоснулась к ней, и почувствовала эфириалы внутри неё, как саму себя. Вот прямо те же потоки, что текут во мне, когда я колдую. Только чужие. И благодаря этому я поняла, как их воспринимать у других зверолюдей.

Вывод: научное открытие номер один — моё тело в эфиросфере состоит из эфириалов. Браво, браво! Где моя премия за открытие? Это перевернёт все научные исследования. Академики магического мира, трепещите. Грязнокровка из шахты только что переплюнула все ваши трактаты.

Я хихикнула, но тут же осадила себя.

Это кстати объясняет многое. Если я здесь — сгусток эфириалов, то я — призрак и тень. А все эти люди-тени, которые ходят мимо, — реальные. Они живые. Просто я для них — пустое место, потому что я состою из того, что они не воспринимают. Они не видят эфириалы. А я — вижу. Или, точнее, я и есть эфириалы.

Стоп. Я — эфириалы. Я могу взаимодействовать только с эфириалами. Значит... всё, что я трогаю здесь, — еда, одежда, кресла, — я не трогаю на самом деле? Это звучит странно и тупо, но вывод напрашивается сам: когда я что-то беру в руки, я это не беру в руки. У меня проецируется иллюзия, что я это взяла, а настоящий предмет остаётся на месте. Именно поэтому я могу стащить булочку у призрака, и он продолжает жевать воздух, думая, что она у него в руках. Потому что она у него в руках. Он её не терял. А я держу... что? Копию? Фантом? Эфирный слепок? Не знаю.

Но это объясняет, почему я ничего не могу вынести в реальность. Потому что я не забираю предмет. Я снимаю с него какую-то эфирную кальку, которая исчезает при переходе. Кроме... кроме знаний. Кроме умений. Кроме того, что я могу почувствовать и понять.

Да, да. Очень, очень странный мир. Но если это так, то я не могу "взять" отсюда силу. Я могу только "понять" её. Как в прошлый раз — поняла, как активировать чужие протоколы, и это сработало там. Значит, если я хочу научиться чему-то ещё, мне не нужно пытаться создать это здесь. Мне нужно понять, как это работает. Увидеть. Ощутить. И тогда, может быть, я смогу повторить это в реальности. Не силой — знанием.

Познание.

Тренировки.

Познание.

Тренировки.

Я повторяла это про себя, как мантру, шагая по торговому центру. Звучит солидно. По-научному. Как будто у меня есть план, а не просто импровизация в чистом виде.

И что я вообще надеюсь выяснить? Тайны вселенной? Смысл жизни? Почему булочки с мясом такие вкусные, а нормальной еды в моём мире не существует?

Тут же нет никаких учебников по магии. Вообще. Я обшарила библиотеку в первый раз — помню эти закорючки, которых не понимаю. Ни одного знакомого символа. Ни одной формулы. Только бесконечные ряды книг на языке, которого здесь, возможно, уже никто не помнит.

Что тут есть вообще магического? Я кидалась магией. Диана кидалась магией.

И ещё я себе отрастила коготочки.

Вот и весь список. Впечатляющий арсенал для спасения принцессы, ничего не скажешь.

Я остановилась у знакомой витрины — той самой, где в прошлый раз оставила пять параллельных царапин, изображая кошечку перед камерой. Камера, кстати, на месте. А вот когтей у меня больше не было — после возвращения они исчезли.

Но я помнила это ощущение. Помнила, как эфириалы текут к кончикам пальцев, сгущаются, перестраивают ногти во что-то более острое.

Я закрыла глаза и сосредоточилась. Не на словах — на чувстве. На желании. «Хочу когти. Острые. Как у кошки. Я — кошечка. Я должна царапаться». Знакомое покалывание пробежало по пальцам. Я открыла глаза. Ногти вытянулись, заострились, стали чуть темнее на концах. Точно такие же, как в прошлый раз. Хотя нет, вроде чуть больше.

— Мяу-мяу! Смотрите, смотрите, я снова кошечка! — я растопырила пальцы перед ближайшей камерой-глазком и сделала «лапку». — Бойтесь, гвардейцы. Бойтесь, предатели-советники. Вас всех ждёт страшная кара в виде... коготков. Очень острых коготков!

Тц, ну вот опять я дурачусь.

Впрочем, кто меня здесь увидит? Тени? Им плевать. Диана? Если она наблюдает — а она наверняка наблюдает, у неё тут везде эти дурацкие глазки, — то пусть смотрит. Пусть видит, что я в порядке. Что я всё ещё могу изображать идиотку перед камерой, даже когда моё тело там валяется под обломками.

Но ногти мне действительно нравятся. Острые. Я нарочно провела по витрине с нажимом — пять полосок на стекле намекают на присутствие страшного и опасного зверя поблизости. Зверь — это я. У него когти и дурацкая улыбка.

— Хи-хи. Кхм. Мяу! Хихихи.

Ладно. Ладно. Соберись, Мила.

Ты не просто так тут когти точишь.

Это был важный научный эксперимент. Правда!

Я нажала на стекло с такой силой, что уже была готова к страшной боли в пальцах — ну, знаете, когда ноготь загибается в обратную сторону и потом неделю болит.

Но ничего не произошло. Когти даже не погнулись. Они просто прорезали стекло, как масло. Значит, одежда портится — моя, во всяком случае, — а моё тело, даже после изменений, нет. Ни царапин, ни переломов, ни обломанных когтей. Я в этом мире неуязвима, что бы с собой ни делала.

Понятно. Ещё один бесполезный факт в копилку знаний об этой вселенной.

Вздох.

И что дальше? Я медленно побрела к выходу из торгового центра.

Снаружи всё тот же серый город, всё те же бесконечные тени, всё то же белёсое небо. Буду ходить по округе, пока не встречу эту кошку-птицу. Других идей у меня нет. Она единственная, кто может ответить на мои вопросы. Единственная, кто вообще может меня здесь видеть. И, возможно, единственная, кто знает, как мне выбраться отсюда, не умирая при этом.

Ну, или хотя бы как сделать так, чтобы мои когти оставались со мной в реальности. Было бы круто. Мария бы оценила.

Хм, вот бы и крылья как у неё. Такие же мягонькие, пушистые... Я на секунду зажмурилась, представляя: огромные белые крылья за спиной, мягкие перья, лёгкий ветер. Вот Мария обзавидуется, если они у меня будут. Будет гладить их и мурлыкать. И Якуб тоже. И мы втроём...

Так, стоп. Опять меня уносит не туда.

С надеждой посмотрела за спину. Никаких крыльев не отросло. Даже жалкого пёрышка.

Ну и ладно. Всё равно летать не умею.

От досады я пнула какой-то мусорный бак, стоявший у входа. Тяжёлый, зараза. С грохотом покатился по асфальту, распугивая голубей — настоящих, не теней, — и замер у стены.

Я потирала ушибленный палец, чувствуя себя полной дурой. Даже злость сорвать нормально не получается. Ну серьёзно. Я — бессмертная, могу активировать боевые протоколы в других, могу умирать и воскресать.

И пинаю мусорные баки. Прекрасная картина. Просто великолепная.

Мария бы сейчас точно сказала что-то вроде «крольчихи всегда так делают». А я бы огрызнулась. И мы бы подрались. И...

Тц. Я уже скучаю по ней. Даже по её дурацким подколкам. Особенно по ним.

Я уже всерьёз собиралась расстрелять всё вокруг магией — просто чтобы выпустить пар, раз уж никакого другого плана у меня не было, — когда воздух впереди пошёл рябью, и из ничего возникла Диана.

Стоит, скрестив руки, и смотрит на меня. Белые крылья сложены за спиной, красные глаза сверкают. И в них, кроме привычной смеси скуки и презрения, плещется что-то новое. Удивление.

Она, кстати, сама, по-видимому, удивлена, что я могу у неё это активировать — боевые протоколы. Ну, то есть она не ожидала, что какая-то грязнокровка, которую она тут встретила, вдруг возьмёт и запустит в ней то, что, наверное, должно быть под строжайшим контролем.

Я очень крутая, не так ли?

Кажется, она обижена. Нет, не кажется. Она точно обижена. Её ноздри раздуваются, крылья нервно подрагивают, а пальцы сжимаются в кулаки.

Ой, да ладно, ну активировала я у неё боевые протоколы, бывает. Вона, я и у себя их активировала, и ничего! Жить осталась! Ну, правда, в шахту попала. И родителей убила. И соседей. Но это детали.

— Ты! — её голос звенит от гнева. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?! Ты активировала директиву, которую нельзя отозвать! Ты вмешалась в структуры, которые даже я не могу...

Хпмф, в любом случае слушать крики и обвинения Дианы мне неинтересно. Она там что-то вещает про «уровни доступа» и «несанкционированное вмешательство», но я уже перестала вникать.

Вообще, она меня не боится? Она же видела, что я неуязвима. Что её огненные шары и молнии не причиняют мне вреда. Ну, то есть одежду портят, зараза, но меня саму — нет. А я вот, между прочим, могу активировать в ней что-то такое, от чего она потом сходит с ума и крушит всё вокруг.

Может, ей стоит быть повежливее?

Погодите-погодите. Я неуязвима. А Диана?

Мысль вспыхнула в голове, как молния — та самая, которой она в меня запустила в прошлый раз. Я неуязвима в этом мире. А она? Она ведь тоже здесь. Она состоит из эфириалов, как и я — я чувствовала это, когда гладила её крылья.

Но её тело здесь — такое же, как моё? Или другое?

Может, она уязвима? Может, я могу её ранить?

Я не думала. Я просто сделала. Резко подскочила к Диане — та даже не успела отреагировать, — и полоснула ей по крылу когтями.

Она вскрикнула. Коротко, резко, от боли. Крыло дёрнулось, и я вырвала целый клок перьев и пуха — белых, мягких, с капельками крови на кончиках. Они остались у меня в пальцах, тёплые и невесомые. На крыле расплылась алая рана, и кровь закапала на асфальт. Настоящая кровь. Красная.

Я аж удивилась — когти прошли сквозь неё, как сквозь масло. Как будто они действительно оружие, а не шутка. В момент удара я чувствовала странное покалывание, как во время применения магии — эфириалы во мне сгустились, отреагировали, и когти словно стали твёрже, острее, чем должны быть. Диана в ужасе отпрянула от меня, зажимая рану рукой, и в её красных глазах плескалось такое искреннее, такое первобытное изумление, что я на мгновение даже залюбовалась.

А потом она кинулась огненным шаром.

Естественно, взрыв мне не навредил. Ну, почти.

Я устояла на ногах, даже не пошатнулась. А вот одежда — моя новая толстовка, мои классные штаны с карманами, — всё это разлетелось клочьями. Опять.

Тц, она даже не представляет, как трудно найти что-то, что будет хорошо сидеть на мне! Эти магазины тут огромные, но подобрать размер на тощего подростка непонятного пола — тот ещё квест. А она спалила всё за секунду!

— Эй, извращенка, хватит меня снова раздевать! — заорала я, прикрываясь остатками толстовки.

Диана замерла. Её рука, уже готовая запустить следующее заклинание, повисла в воздухе. Она смотрела на меня — голую, злую, с когтями на пальцах и пухом в кулаке, — и, кажется, только сейчас до неё начало доходить.

Единственный вред, который она нанесла мне, — вред моей нежной детской психике.

Я всё ещё здесь. Я всё ещё цела. А она — ранена, истекает кровью, и её крыло подрагивает от боли.

Я ухмыльнулась. Вышло, наверное, жутковато. Но мне было плевать.

— Ну что, птичка, — протянула я, делая шаг вперёд. — Может, теперь поговорим спокойно? Или тебе нужно ещё раз убедиться, что твоя магия против меня бесполезна?

Пуф! И она просто исчезла.

Вдох. Выдох. Вдоооох...

— ДА ТЫ, БЛЯТЬ, ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ?! ХВАТИТ ПОЯВЛЯТЬСЯ И ИСЧЕЗАТЬ, НИЧЕГО НЕ ОБЪЯСНИВ! ПРОСТО СКАЖИ КАК ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ЭТОЙ ДЫРЫ!

Молчание.

Ещё молчание.

И ещё.

Только эхо моего крика заметалось между стеклянными башнями и затихло. Тени текли мимо, равнодушные, как всегда. Словно она не собирается возвращаться.

А может, и правда не собирается. Может, я её так напугала, что теперь она будет прятаться от меня по всем углам этой чёртовой эфиросферы. И я никогда не получу ответов.

От досады я пнула цилиндрический мусорный бак. Тяжёлый, зараза. Он покатился по асфальту с душераздирающим грохотом и замер у фонарного столба. Я застыла. Не потому, что бак покатился — подумаешь, великое достижение.

А потому что в голове, как искра, промелькнула идея.

Я же ранила Диану. Когтями. В том ударе было что-то — странное покалывание, как во время магии. Эфириалы во мне сгустились, и когти стали острее, твёрже, опаснее. Это было не просто «я ударила». Это было заклинание. Или не заклинание. Что-то другое.

Что-то, что я сделала инстинктивно.

Я замахнулась и ударила по мусорному баку когтями. Раздирающий звук. Вмятина. Когти не повредились — всё так же остры, всё так же целы. Но и металл не прорезали. Только обычная вмятина, как если бы я стукнула по нему камнем. И чувства покалывания не было. Вообще.

Я нахмурилась и уставилась на свои пальцы.

Как же его вызвать? Это точно, точно было какое-то заклинание. Или магия. Или что-то ещё. Ну, то, что в момент удара когтями по Диане я почувствовала — это неспроста. Не может быть спроста.

Я снова замахнулась. Ударила. Ещё раз. Ещё.

Я махала рукой минуту, две, три, нанося беспорядочные удары по баку, пока не сдалась. Когти не были повреждены, но заниматься бессмысленным действием было как-то тупо. Бак теперь выглядел так, будто его терзала стая диких кошек. Но не более того.

Почему оно не работает вообще?

Я села на помятый и побитый бак, скрестила ноги и уставилась на свою руку. Ноготочки выглядят неплохо — длинные, острые, чуть темнеющие к кончикам. Но стоит записаться на маникюр. Впрочем, это неточно. С моим-то образом жизни...

Как же я ударила? В тот момент, когда полоснула Диану, я не думала. Просто действовала. Но если покопаться в памяти, за секунду до этого... Я просто думала «ударить». Как тогда, по витрине. Когда дурачилась. Когда изображала кошечку перед камерой и хихикала. Может, это как-то связано? Может, это работает, только когда я... дурачусь?

Я зажмурилась.

Нет. Нет-нет-нет.

Я готова сгореть от стыда — настолько это глупо и дурацки со стороны выглядит. Но я уже ничего не теряю.

Ну, кроме остатков одежды и самоуважения.

Я слезла с бака, встала перед ним, растопырила пальцы.

Глубокий вдох. Выдох.

— Мяу!

Ударила «лапкой» — тем самым игривым, кошачьим движением, которое показывала камере. На баке появилась ещё одна вмятина. Обычная. Когти скрежетнули по металлу, но не прорезали его. Никакого покалывания. Никакой магии. Только тупая, бессмысленная вмятина на несчастном мусорном баке.

Я покраснела вся полностью — от кончиков ушей до основания хвоста.

Вот сейчас, в этот самый момент, я достигла НАСТОЯЩЕГО дна.

Пока Мария там рыдает над моим телом, пока революция пожирает дворец, пока судьба королевства висит на волоске, я, полуголая, сижу в другом мире и изображаю «кошечку». Мяукаю. На мусорный бак.

Это тупо. Тупо. Тупо!

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как горят щёки. Ну почему я такая... Такая ненормальная? Такая... несерьёзная? Даже когда мир рушится, я нахожу способ выставить себя полной идиоткой.

Может, это и есть моё истинное призвание? Не маг, не бессмертная, не спасительница принцесс. А просто маленькая, глупая кошка, которая мяукает на мусорные баки и краснеет от стыда.