Я решительно и замотивированно вышла из магазина.

Глубокий вдох.

Выдох.

Воздух был всё таким же вонючим и химическим, но теперь это почти не раздражало. Почти.

Надо было решать. Серьёзно решать, без дураков и без притворства.

Я слаба. Я беспомощна. Это факт, и от него не убежать.

Магия — не панацея. Наоборот, именно из-за тупой надежды на магию я и остаюсь никчёмной. После возвращения из шахты я думала: «Я маг, я сильная, я смогу». А потом — забросила учёбу. Забросила дурацкое домашнее задание Войцеха. Вместо этого я таскалась с Марией по крышам, бесила аристократов и чувствовала себя крутой. А когда дошло до дела — меня скрутили, как котёнка, и посадили на кол.

Даже ни одного заклинания не успела прочитать. Потому что рот был заткнут тряпкой.

Потому что я слабая.

Потому что я рассчитывала на магию, а магия — это всего лишь слова. Отними у меня голос — и я никто.

От досады я закатала рукава толстовки и села прямо на бордюр, обхватив колени руками.

Взглянула на свои руки. Ну… Они чуть-чуть толще, чем должны быть у одиннадцатилетней девочки. Но не более.

У меня нет ни физической силы — те жалкие мышцы, что остались после шахты, ничто против чистокровных гвардейцев.

Нет оружия. Да и будем честными — когда мы стреляли с Марией из пневматических винтовок, я была никудышным стрелком. Помню, как целилась в ту дурацкую подушку и радовалась, что вообще попала.

А по движущейся цели? Смешно.

Фехтовать мечом я тем более не умею — не графиня, не учили.

Так что же мне делать? Что я умею? Какой у меня должен быть план?

Я опустила голову. Тени текли мимо, равнодушные и бесконечные. Я смотрела на свои руки — худые, бледные, с выступающими венами и следами засохшей крови под ногтями. Эти руки таскали вагонетки. Эти руки держали Марию за плечи. Эти руки обнимали Якуба. И эти же руки были бессильны что-либо изменить.

Обычно всё и всегда за меня делали другие.

Я всегда была никчёмной.

В шахте — выживала только потому, что отец вдолбил в меня заклинание отключения боли. У работорговцев — выжила только потому, что Иван подобрал меня на складе. Во дворце — прибилась к Марии, как бездомный котёнок, и она защищала меня, кормила меня, спасала меня. Даже Войцех, старый извращенец, и тот пытался меня чему-то научить, а я...

А я забила. Иван сказал мне, что я не говно — и я поверила, как дура. Поверила и расслабилась. Перестала учиться. Перестала готовиться.

А потом поспешила целоваться с Якубом.

— Класс, Мила, — процедила я сквозь зубы. — Молодец, Мила. Это ведь очень поможет спасти Марию.

Слова упали в пустоту. Никто не ответил.

Я подняла голову и уставилась в белёсое небо, затянутое смогом. Солнца, как обычно, не было видно. Да и не нужно оно мне.

Мне нужна сила. Оружие. Хоть что-нибудь. Хоть что-то, с чем я могу справиться сама.

Я перебирала варианты, и каждый был хуже предыдущего.

Магия без слов? Я пыталась — не выходит.

Бессмертие? Оно не помогает мне победить, оно просто позволяет мне умирать снова и снова. Я как таракан, которого можно раздавить сто раз, но таракан всё равно не может дать сдачи.

Но что-то в этом было. Что-то, что я упускала.

Я встала с бордюра и сунула руки в карманы новых штанов. Пальцы нащупали что-то твёрдое — камешек? Нет, монетка. Старая, медная, из моего мира. Как она здесь оказалась? В первый раз я не смогла ничего вынести. А в этот мир, значится, можно?

Я вытащила монетку и повертела в пальцах. Парвус. Самая мелкая деньга. Двенадцать таких — один грош.

Забавно. Откуда у меня вообще монетка? Я же никогда ничего в жизни не покупала.

Ну и что можно купить за один парвус? Ничего. Разве что...

Я подняла голову и огляделась. Город-призрак. Бесконечные магазины. Тени, которые не замечают, как я беру их вещи.

Я могу зайти в любой из магазинов и взять всё, что угодно. Но это здесь. А там, в реальном мире, это исчезнет. Нельзя вынести отсюда оружие. Нельзя вынести ничего, кроме собственного тела.

Кроме собственного тела.

Я опустила взгляд на свои руки. Тело. Моё тело — это единственное, что я могу вынести отсюда. Моё тело, которое исцеляется. Моё тело, которое возвращается после смерти. Моё тело, которое не может умереть.

И что толку? Вона, умерла разок. Не хочу больше.

Я сидела на бордюре, сжимая в кулаке дурацкий парвус, и чувствовала, как внутри закипает злость. Даже не злость — отчаяние. Я хотела стать сильной. Хоть как-нибудь. Хоть чуть-чуть. Я зажмурилась и попыталась — ну правда, попыталась! — захотеть. «Хочу быть сильной». Ничего. «Хочу быть быстрой, как Мария». Ничего. «Хочу, чтобы у меня было оружие». Пусто. «Хочу хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь силу, ну пожалуйста, ну хоть так, хоть вот так, хоть...»

Ничего не происходило. Чуда не случилось.

Я открыла глаза и уставилась на свои руки. Руки никчёмной, беспомощной, бракованной девчонки.

— Отлично, — пробормотала я. — Просто замечательно. Я даже захотеть нормально не могу.

Я поднялась с бордюра и подошла к витрине — просто чтобы посмотреть на эту неудачницу. В отражении на меня смотрела тощая фигура в бесформенной толстовке, с капюшоном, надвинутым на глаза. Мальчик? Девочка? Не поймёшь. И слава богу. Я всмотрелась в своё лицо — бледное, с тёмными кругами под разноцветными глазами. А потом опустила взгляд ниже. И замерла.

Шрамы. На руках, на предплечьях, на шее — везде, где кожа проглядывала из-под одежды. Белые, розовые, бугристые полосы, которые я заработала в шахте. Кнут надсмотрщика оставил их на мне навсегда, и даже смерть не смогла их убрать. Я умирала трижды — на крыше, на колу, от пуль. Моё тело исцелялось, возвращалось, восстанавливалось. Но шрамы оставались.

Как клеймо. Как приговор.

Как надпись «Смотрите, меня можно избивать кнутом весь год, и ничего за это не будет».

— Исчезните, — прошептала я. — Пожалуйста. Я хочу избавиться от всего, что напоминает о шахте.

И вдруг я почувствовала, как эфириалы внутри меня встрепенулись. Не так, как при чтении заклинания — мягче, тоньше. Они заструились по телу, пробежали по рукам, по шее, по спине, и в их потоке было что-то... послушное. Как будто они ждали только этого — чёткого, ясного желания.

Я смотрела в отражение и видела, как шрамы исчезают. Не мгновенно, но достаточно быстро, чтобы я успела заметить: белые полосы тают, розовые рубцы разглаживаются, кожа становится ровной и гладкой.

Как будто и не было ничего. Как будто я никогда не таскала вагонетки в темноте. Как будто я никогда не лежала на грязном полу и не ждала, когда кнут опустится снова.

Я замерла. Шрамы исчезли.

Часть моей жизни, моей истории, моей боли — просто стёрлась. И от этого стало страшно. Не радостно — страшно. Потому что эти шрамы были моими. Они напоминали мне, кто я и через что прошла. Они были доказательством, что я выжила. Что я не сломалась.

А теперь их нет.

Я подняла руку и провела пальцами по предплечью. Гладкая кожа. Ни следа. Я сглотнула ком в горле и заставила себя дышать ровно.

Это ведь хорошо, правда?

Я хотела от них избавиться.

Я сама этого хотела.

И это сработало. Значит, я могу не только убирать, но и...

— Когти, — сказала я вслух. — Хочу когти. Как у Дианы. Острые. Чтобы царапаться.

Эфириалы внутри меня снова ожили.

На этот раз я чувствовала их движение более осознанно — они текли к кончикам пальцев, сгущались там, перестраивали что-то. Я смотрела на свои руки, и мои ногти — обычные, короткие, обломанные — начали меняться. Они вытянулись, заострились, стали чуть темнее на концах.

Не такие длинные, как у Дианы, — скорее, как коготки котёнка, который только учится царапаться. Но настоящие. Острые. Я провела пальцем по тыльной стороне ладони — на ощупь острое. Вполне может оставить царапину. Даже, наверное, до крови.

— Не поняла, — пробормотала я, разглядывая свои новые когти. — Вот это — получилось. А стать сильной — нет. Почему? Как это вообще работает?

Ответа не было, но меня вдруг накрыло какое-то дурацкое, совершенно неуместное веселье. Я заметила над витриной маленький тёмный кружочек — такой же глаз-камеру, как те, что висели в магазине. Он смотрел прямо на меня. И вместо того, чтобы смутиться или спрятаться, я вдруг расплылась в улыбке.

— Смотрите! — громко объявила я, глядя прямо в камеру и растопыривая пальцы с когтями. — Я — кошечка! Мяу-мяу!

Я сделала «лапку» — согнула пальцы и провела когтями по стеклу витрины. Раздался противный скрежет, и на гладкой поверхности остались пять параллельных царапин. Я хихикнула. Глупо, по-детски, но мне было плевать.

— У меня теперь есть смертельное оружие, — сообщила я камере и помахала когтями перед объективом. — Бойтесь, гвардейцы. Бойтесь.

Я сделала глубокий вдох, всё ещё улыбаясь, и вдруг ляпнула — просто взяла и ляпнула, не подумав:

— Хах. Этим оружием я могу разве что расцарапать спину Якубу, когда он меня…

Я замерла. Улыбка сползла с лица, сменившись выражением крайнего ужаса. Щёки залились краской — я чувствовала, как они пылают, хотя в этом городе, казалось, вообще не могло быть жарко. Уши заполыхали, хвост сам собой взметнулся и замер трубой.

— Нет, — прошептала я. — Нет-нет-нет. Я не это имела в виду.

Но я именно это имела в виду. Я сказала «когда». КОГДА, НЕ ЕСЛИ. Как будто это уже было. Как будто я признала это. Как будто...

— Я СКАЗАЛА «КОГДА»! — мой собственный крик эхом разнёсся по улице. — Я дура! Я полная, абсолютная дура! Марию, возможно, прямо сейчас убивают, а я тут... а я тут изображаю кошечку перед камерой и думаю о... о...

Я не смогла договорить. Просто закрыла лицо руками — теми самыми, с новыми когтями, — и застонала.

Мысли, которые я весь день гнала от себя, нахлынули разом: Мария, которую уводят гвардейцы. Её лицо, запрокинутое назад в попытке поймать мой взгляд. Её крик — то, что я не слышала, но что эхом звучало у меня в голове. Якуб, который, может быть, уже рванулся к столице, узнав про переворот.

И я — здесь, в другом мире, в новой одежде, занимаюсь откровенным, полнейшим бредом.

— Я испорченная, — прошептала я в ладони. — Я извращенка. Я хуже всех. Я...

Я резко выдохнула и опустила руки.

Нет. Так нельзя. Если я сейчас по третьему кругу начну себя жалеть — я не выберусь отсюда.

Жалость парализует. А мне нужно действовать. Мария ждёт. Мне нужно вернуться. Мне нужно быть там.

Я посмотрела на свои когти, на царапины на стекле витрины, на отражение — девчонку в толстовке, без шрамов, с дикими глазами и новым смертельным оружием, которое убить могло только смехом.

— Ладно, — сказала я своему отражению. — Хватит дурачиться. Нужно что-нибудь сделать.

Надо что-то сделать.

Надо.

…ДА БЛЯТЬ ДА НЕ ЗНАЮ Я ЧТО ДЕЛАТЬ! КУДА МНЕ ИДТИ?! ДА! Я ПОЛНАЯ, НИКЧЁМНАЯ ДУРА!..

Тц, опять чуть не начала рефлексию.

Да, я могу просто взять и расстрелять все окрестности магией и выбраться как и в первый раз. Но толку? Я всё ещё никчемная.

И почему эти гвардейцы такие умные? Нет бы стоять как столбы, пока я буду читать заклинания…

Вдох. Выдох.

Пойду куда глаза глядят.

Глаза глядят вправо от витрины. Ну, значит, мне туда.

Я успела сделать шагов десять, не больше. Улица впереди была пуста — только тени текли своим бесконечным потоком, и мне это уже казалось почти нормальным.

А потом воздух в двух шагах от меня сгустился, пошёл рябью, и из ничего возникла Диана.

Просто появилась. Как в прошлый раз исчезла — без звука, без вспышки, без предупреждения. Только что было пусто — и вот она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Её крылья — огромные, белые, каждое размером с неё саму — мягко колыхнулись, устраиваясь за спиной.

Красные глаза впились в меня с трудно передаваемым словами выражением. Смесь недоверия, отвращения и острого, холодного интереса. Как будто она смотрела на диковинного зверька, который только что сделал что-то невозможное.

— Ты! — выпалила я, останавливаясь так резко, что едва не споткнулась. — Ты меня бросила! Просто взяла и исчезла! А у меня были вопросы!

Диана молчала. Просто смотрела. Её лицо — надменное, с этими рубиновыми глазами и идеально очерченными скулами — не выражало ни капли раскаяния. Она перевела взгляд на мои руки (когти, разумеется, спрятать я не могу), потом на витрину за моей спиной (царапины на стекле), потом снова на меня.

И приподняла бровь. Одно это движение было красноречивее любой тирады. «Ты серьёзно?» — говорила её бровь. «Ты меня спрашиваешь, как будто ответ не очевиден?»

— Что? — я скрестила руки в ответ, пытаясь изобразить уверенность. — Я не знаю, что тут происходит! Ты говорила про «подключение», про «эфиросферу» — что это вообще значит? Как мне вернуться? Как мне помочь Марии? И почему у меня получается то одно, то другое, а что-то — вообще никак?

Тишина. Диана смотрела на меня, как на ребёнка, который спросил, почему вода мокрая. Не то чтобы она не знала ответа. Скорее, сам вопрос казался ей настолько глупым, что она не считала нужным на него отвечать.

— Ты издеваешься? — наконец произнесла она. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и в нём звучало оскорбление пополам с усталостью. — Ты стоишь здесь, в этом месте, с правами, которых нет ни у кого из живущих, и спрашиваешь меня, «как тебе вернуться»?

— Я не знаю, что значит «права»! — огрызнулась я. — Я не знаю, что это за место! Я просто умираю и оказываюсь здесь, и...

— Ты не «умираешь», — перебила она, и в её голосе мелькнуло раздражение. — Ты переподключаешься. Твоё тело там — всего лишь оболочка. Настоящая ты — здесь. Всегда была здесь.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слов не было. В голове пытались улечься все эти слова — «переподключаешься», «оболочка», «всегда была здесь», — но они отказывались складываться во что-то осмысленное.

А потом мой взгляд снова упал на её крылья. На этот пушистый, мягкий на вид белый пух у основания, на длинные маховые перья, которые касались земли, когда она стояла. Они были прекрасны. Не просто красивы — завораживающи. Как облако, которое можно потрогать.

— Можно... — начала я и запнулась. Потом набрала воздуха. — Можно погладить твои крылья?

Тц! Что я вообще сказала? Зачем?

Ну да. У меня есть важное дело, но… Они такие мягонькие на вид…

Мне показалось, или время остановилось. Диана замерла. Её лицо, до того выражавшее сложную смесь недоверия и презрения, вдруг стало абсолютно пустым. Как будто её мозг только что наткнулся на ошибку, которую не мог обработать.

— Что? — переспросила она таким тоном, будто я предложила ей раздеться.

— Ну... они выглядят очень мягкими, — я уже сама понимала, как глупо это звучит, но отступать было поздно. — Я никогда не видела крыльев. Настоящих. Ну, то есть видела у птиц, но они мелкие и не даются. А у тебя... у тебя они большие. И пушистые. Можно?

Диана открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

 Кажется, впервые за всё время нашего знакомства она не знала, что сказать. Её крылья чуть дрогнули — то ли от возмущения, то ли от растерянности. А потом я, не дожидаясь ответа (она же не сказала «нет»!), просто подошла и провела ладонью по её крылу.

Оно было пушистым.

Очень.

Мягче, чем мех на ушах Марии. Мягче, чем ворс на том дурацком пледе, который Якуб накинул мне на плечи на пирсе.

Я зарылась пальцами в пух у основания, там, где крыло крепилось к спине, и замерла.

И в этот момент я почувствовала это.

Под моими пальцами текли эфириалы. Не мои — чужие. Они струились сквозь тело Дианы, как кровь по венам. Я чувствовала их направление, их ритм, их плотность. Вот здесь — сгусток энергии, запасённый в основании крыла. Вот здесь — поток, текущий к кончикам перьев. Вот здесь — тонкая, едва заметная нить, соединяющая её с чем-то... с чем-то огромным. С эфиросферой.

Я не понимала, откуда я это знаю, — просто знала. Словно я сама была частью этого потока.

И среди всех этих потоков, где-то на периферии, я нащупала что-то странное. Какой-то узел. Что-то, что было не частью её тела, а... программой? Командой, которая ждала активации? Я не знала, как это назвать. Но оно было там. И оно было... неактивным.

— Что ты делаешь? — голос Дианы прозвучал напряжённо, но я не обратила внимания.

Я просто подумала: «А что, если нажать?» И, не успев даже осознать, что делаю, нажала.

Активация боевых протоколов. Выброс адреналина и эндорфина. Использовать внешние энергоносители. Отключить ручное управление. Переход в автоматический режим.

Я знала эти слова. Я читала их когда-то — в кабинете отца, в старой книге с тёмно-бордовым переплётом. Я тогда случайно их активировала, и...

Но сейчас они звучали не у меня в голове, а где-то в её теле. В её эфириалах. Я почувствовала, как узел развязался, как по телу Дианы прокатилась волна энергии — горячей, мощной, всепоглощающей, — и в тот же миг она изменилась.

Её красные глаза расширились, зрачки сузились в точки. На лице — я успела это увидеть, прежде чем отшатнуться, — расплылась широкая, безумная, совершенно нечеловеческая улыбка. Она вскинула руки, и вокруг них закружились потоки эфириалов — плотные, видимые даже без магии. Огненные шары. Вихревые потоки. Цепные молнии. Всё разом. Всё, что она могла.

И всё это полетело в меня.

Первый взрыв ударил в грудь, и мой свитер разлетелся клочьями. Второй — в плечо, и рукав отлетел в сторону, обнажая голую руку. Третий, четвёртый, пятый — они сыпались, как град, и я чувствовала только лёгкое покалывание. Как тогда, когда я упала с небоскрёба. Как тогда, когда нож в горле просто исчез. Моё тело в этом мире не могло пострадать.

Но одежда — одежда была другой. Она рвалась. Горела. Разлеталась клочьями.

— Ты!.. — заорала я, пытаясь прикрыться остатками свитера. — Ты извращенка! Хватит!

Диана не слушала. Её лицо сияло эйфорией, она смеялась — звонко, заливисто, — и продолжала обстреливать меня заклинаниями одно за другим.

Я металась, прикрываясь руками, а моя одежда — моя новая, классная одежда, которую я только что выбрала, — превращалась в лохмотья. Я чувствовала, как горят щёки, как уши пылают, как хвост стоит трубой, и единственное, что я могла, — это орать на неё и пытаться сохранить хоть какие-то остатки приличий.

— Ты ненормальная! Хватит! Я голая! Слышишь?! ГОЛАЯ!

А она смеялась и стреляла. И стреляла. И стреляла.

Мир вокруг начал тускнеть. Я заметила это краем глаза — небо из белёсого становилось почти прозрачным, стеклянные башни теряли очертания, а звуки города-призрака становились глуше и глуше. То же самое, что в первый раз. Когда я колдовала слишком много и реальность треснула.

И тут я поняла: она не может меня убить.

Но она может опустошить эфиросферу вокруг нас. Выжечь столько энергии, что этот слой реальности просто не выдержит. И меня выбросит обратно. Снова. Без предупреждения. Без подготовки.

— Подожди! — крикнула я, но голос потонул в грохоте очередного взрыва.

Мир треснул. Как разбитое стекло. Как тогда, на крыше, как тогда, у стены после расстрела. Я почувствовала, как меня засасывает в эту трещину, как реальность вокруг сворачивается в точку, и последнее, что я увидела, — Диана, которая стояла среди дымящихся руин витрин, всё ещё улыбаясь, и смотрела на меня с тем же выражением.

Недоверие. Отвращение. Интерес. И эта безумная эйфория.

И я провалилась в темноту. Голая, злая, с когтями на пальцах и с одной-единственной мыслью: «Я ей это припомню!».

Я открыла глаза и увидела небо. Серое, затянутое дымом, но настоящее. Живое. Пахло гарью, кровью и сырой землёй. Я лежала на брусчатке, в луже собственной крови, и грудь болела так, будто меня только что расстреляли.

Потому что меня только что расстреляли. Хах.

Первая мысль была глупой, но я ничего не могла с собой поделать: время остановилось. Пока я была там — в этом странном городе-призраке, в эфиросфере, — здесь не прошло ни секунды. Я уже знала это. Ещё в первый раз, когда я провела в том мире несколько дней, а на крыше Мария всё ещё бежала ко мне. И сейчас — я видела их. Тех самых гвардейцев, которые только что всадили в меня четыре пули. Они стояли в десяти шагах, спиной ко мне, и о чём-то негромко переговаривались.

Они ещё не знали. Они думали, что я мертва.

Вторая мысль была горькой, но ожидаемой. Я скосила глаза на свои руки. Ногти — обычные, короткие, обломанные, с траурной каймой засохшей крови. Я провела языком по губам — кляпа не было. Уже спасибо. Платье, то самое, рваное, с дырой от кола и четырьмя пулевыми отверстиями на груди, всё ещё было на мне. Шрамы от кнута, которые я стёрла в эфиросфере, снова покрывали плечи. Все изменения, которые я делала там, исчезли. Тело исцелилось — раны закрылись, боль утихала с каждым ударом сердца, — но ничего больше. Ни когтей, ни гладкой кожи, ни одежды. Всё, что я строила, рассыпалось.

Ну и ладно. Я и так это подозревала. Одежда же никогда не переносилась. Почему тело должно быть иначе?

Кто-то из гвардейцев обернулся. Наверное, услышал шорох — я пошевелилась, пытаясь сесть. Его лицо, только что расслабленное, вытянулось в гримасе крайнего недоумения. Он дёрнул товарища за рукав. Тот обернулся. Ещё один. Они смотрели на меня — на грязнокровку с четырьмя дырками в груди, которая только что лежала трупом, а теперь сидит и хлопает глазами, — и не верили своим глазам.

— Какого... — начал один.

Я открыла рот, чтобы прочитать заклинание.

Не успела. Третий гвардеец оказался быстрее. Он метнулся ко мне, схватил за плечи и зажал рот ладонью — грубой, вонючей, в перчатке, пропахшей… чем-то. Я замычала, попыталась вырваться, но он держал крепко. Мои руки были свободны, но что толку? Без голоса я — никто. Слабая, беспомощная, никчёмная. Как всегда.

И тут я почувствовала это.

Его пальцы сжимали моё лицо, и сквозь грубую кожу перчатки, сквозь мою собственную ярость и страх, я ощутила течение эфириалов. Слабое, как у Дианы, но всё равно такое же. Они текли сквозь его тело — не так, как у меня, а иначе: закрученные в узлы, сжатые в пружины, ждущие активации. И среди этих узлов, где-то глубоко, я нащупала то самое. То, что уже видела. То, что уже нажимала.

Боевые протоколы.

Я не думала. Я просто дёрнула. Как в прошлый раз — без слов, без заклинаний, одним желанием. И узел развязался.

Активация боевых протоколов. Выброс адреналина и эндорфина. Использовать внешние энергоносители. Отключить ручное управление. Переход в автоматический режим.

Гвардеец замер. Его хватка на моём лице ослабла, а потом и вовсе исчезла. \

Я отшатнулась от него, отползла на пару шагов, вскочила на ноги. Он стоял столбом, и на его лице — я видела это и не могла отвести взгляд — медленно, как трещина на стекле, расползалась безумная, неестественно широкая улыбка. Его глаза стали пустыми, зрачки расширились, а потом он развернулся к своим товарищам.

Они ещё ничего не поняли. Один даже шагнул к нему, что-то спросил. И тогда гвардеец ударил.

Это было страшно. Он был чистокровным волком — быстрым, сильным, с рефлексами, которые обычному зверочеловеку и не снились. Он убил первого прежде, чем тот успел вскрикнуть. Второго — ударом в горло, хруст костей я услышала даже отсюда. Третьего повалил на землю и продолжал бить, даже когда тот перестал шевелиться. Кровь летела во все стороны, смешиваясь с грязью и пеплом.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела. В голове было пусто. Ни торжества, ни ужаса — только холодная, отстранённая ясность.

Я сделала это. Я. Без голоса. Без заклинания. Просто коснулась — и превратила зверочеловека в машину смерти.

Как тогда, в детстве, когда прочитала те же слова и убила всех вокруг, не осознавая этого.

Последний гвардеец упал. Тот, кого я активировала, стоял над телами своих товарищей, тяжело дыша, и всё ещё улыбался. Его глаза блуждали, ища новую цель. Меня.

 Он дёрнулся в мою сторону, но я уже читала заклинание.

Цзицюнь идун чжидянь. Цюаньбу нэнлян шифан. Фаци синдун.

Огненный шар сорвался с моей ладони и ударил его в грудь. Он даже не попытался увернуться. Просто стоял и улыбался, пока пламя пожирало его тело. А потом рухнул — мёртвый, наконец-то мёртвый.

Я опустила руку. Вокруг меня лежали трупы. Четыре гвардейца, которых я убила просто потому, что они были на пути.

Нашивки на мундирах пропитались кровью, и я вдруг вспомнила ту комнату, где я проснулась в крови своих родителей. Тогда я тоже не хотела этого. Тогда я тоже не понимала, что делаю.

Нет. Стоп. Это другое. Я не убиваю невинных. Я защищаюсь. Я защищаю Марию.

Я вытерла губы рукавом, чувствуя, как дрожат пальцы.

В голове крутилась только одна мысль: это сработало. Что бы это ни было — боевые протоколы, активация, — я могу это делать. Могу касаться и запускать в других ту же магию, что когда-то разрушила мою жизнь.

Это оружие. Страшное, бесконтрольное, но оружие.

И у меня нет другого.

Я сжала руки в кулаки и зашагала вперёд — туда, откуда доносились крики и взрывы. Туда, где была Мария. Теперь у меня был шанс. Не большой, не уверенный, но шанс.

И я использую его до конца.

Я побежала через сад дворца — вернее, не бежала, а перебегала от укрытия к укрытию, пригибаясь за обгорелыми кустами и перевёрнутыми скамейками. Впереди громыхали взрывы, слышались крики и звон металла.

Дворец горел. Настоящий пожар, не тот, что я видела в прошлый раз, — теперь пламя взметнулось над восточным крылом, и чёрный дым застилал небо.

Гвардейцев на моём пути оказалось трое. Они стояли у входа в боковую галерею, перегородив дорогу. Заметили меня сразу.

— Стоять! — крикнул один, вскидывая винтовку.

Я остановилась. Не потому, что испугалась, — просто так было нужно. Я стояла и ждала, пока они подойдут. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя не двигаться.

Пусть схватят. Пусть подойдут ближе.

— Это та самая грязнокровка, — процедил второй, подходя и хватая меня за плечо. — Которая с браслетом. Ты же вроде сдохла?

Я не ответила. Моя рука метнулась к его запястью — туда, где под грубой тканью мундира текла струйка эфириалов.

Я почувствовала этот узел, эту спящую команду, и дёрнула.

Активация.

Гвардеец замер. Медленно, как в кошмаре, его лицо исказилось безумной, неестественной улыбкой. Он развернулся и бросился на своих товарищей. Те даже не успели понять, что происходит. Крики. Хруст. Кровь на брусчатке.

Я не стала ждать, пока он закончит, — нырнула в галерею и побежала дальше.

Следующий отряд встретил меня у фонтана. Четверо. Я снова дала себя схватить. Снова ладонь ко рту — ну, это уже даже обидно, могли бы придумать что-то новое. Хотя нет, не нужно. Меня и так устраивает.

Снова чужая ладонь на моём лице. И снова — толчок, активация, безумная улыбка. Пока берсерк крушил своих, я спокойно пошла дальше.

Хах. Надо же. У меня по-настоящему сильнейшее оружие в мире. Я даже не маг — я что-то другое. Что-то, что может касаться и ломать. Я могу превратить любого врага в машину смерти. Могу...

Ну, только для начала нужно потрогать жертву. И желательно — чтобы у жертвы был этот странный узел в эфириалах. А он есть не у всех. Я как-то чувствую одного из гвардейцев — пусто. Ни узла, ни протоколов. Обычный чистокровный, без встроенной программы. Значит, это работает не на всех. Только на тех, кто... Кто что? Модифицирован? Связан с эфиросферой? Не знаю. Потом разберусь.

Интересно, а что ещё я могу активировать?

Может, можно сделать какую-то мозгопромывку так? Не просто берсерка, который крушит всё подряд, а что-то более тонкое? Чтобы они слушались моих приказов, а не пытались прикончить в конце. Представить только: я касаюсь офицера — и он разворачивается и ведёт меня к Марии. Я касаюсь стражника у её двери — и он сам открывает замок...

Блять.

Я замерла посреди коридора.

БЛЯТЬ.

О чём я думаю! Там же сейчас Мария!

Прямо сейчас её могут тащить в темницу, или пытать, или казнить, или делать с ней что-то такое, чего я даже представить боюсь! А я тут стою и размышляю о применении моей магии! Как будто у меня есть время! Как будто это вообще сейчас важно!

Стоп. Дыши. Главное — спасти её. Всё остальное — потом. Если даже меня убьют — плевать. Я уже умирала. Я бессмертная.

Ну, просто умирать больно. Очень больно.

Но я вытерплю. Я всегда терплю.

Держись, Мария. Я иду. Я тебя спасу. Чего бы это ни стоило.

Я сорвалась с места и побежала вперёд, в само здание горящего дворца.

Я нырнула в боковой коридор, прижимаясь к стене, и только здесь, в относительной тишине, до меня дошло, что на самом деле происходит во дворце.

Не просто отдельные стычки, не просто гвардейцы, которые казнят грязнокровок. Это была война. Настоящая, полноценная, двумя сторонами.

Гвардейцы в королевских цветах — те самые, что носили форму с гербом и подчинялись офицерам, — стреляли не в толпу. Они стреляли в солдат. В ополченцев. В зверолюдей, одетых в простые мундиры без знаков различия, но с оружием в руках.

Я видела, как один из них — молодой парень с кошачьими ушами, грязнокровный, — выскочил из-за угла с винтовкой наперевес и упал, срезанный залпом. Видела, как ополченцы отстреливались, укрываясь за перевёрнутыми столами и баррикадами из мешков.

Те, кто убил пана Кресовского. Они устроили переворот. Он начался. И дворец стал полем боя.

Я прижалась спиной к холодному мрамору, переводя дыхание. В окне, выходящем во внутренний двор, мелькали вспышки взрывов магии. За стенами дворца, в городе, поднимался дым — густой, чёрный, сразу в нескольких местах.

Горели не только дворцовые постройки. Горела Варшава.

— Так, — прошептала я себе под нос. — Значит, если я попадусь на глаза кому-нибудь, меня пристрелят. В лучшем случае. В худшем — снова посадят на кол. Или сделают что похуже.

Тц, да почему я об этом постоянно думаю?!

Я оглядела коридор. Здесь, в боковом крыле, было тише. Бой шёл где-то в парадных залах, у тронного, может быть, уже прорвались к королевским покоям. Но эти коридоры — узкие, служебные, предназначенные для прислуги — пока пустовали. Я знала их наизусть. Мы с Марией исходили их вдоль и поперёк за те бесконечные дни, когда прятались от фрейлин и гвардейцев, чтобы нас не вернули на уроки. Мы смеялись, бегали, играли в прятки — и я, сама того не зная, выучила каждый закоулок. Где скрипит половица. Где можно проскользнуть за гобелен. Где подсобка с вёдрами, в которую никто никогда не заглядывает.

Удивительно, как хорошо я это запомнила. Удивительно, как полезно.

Я двинулась вперёд — бесшумно, как училась ещё в особняке отца, когда любой шорох мог привлечь внимание родителей. Годы практики. Сначала — чтобы не слышать их. Потом — чтобы не попасться надсмотрщику. Теперь — чтобы спасти Марию. Мои босые ноги ступали по холодному мрамору, и я не издавала ни звука. Платье, рваное и окровавленное, липло к телу, но не шуршало — слишком мокрое для этого.

На перекрёстке коридоров я замерла. Впереди послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Я метнулась за статую какого-то давно почившего героя, вжалась в нишу и затаила дыхание. Двое гвардейцев прошли мимо, перебрасываясь короткими фразами:

— ...западное крыло зачищено. Мятежники отступают к воротам.

— А Король?

— В тронном зале. Охрана усилена. Приказ — держать до последнего.

Они прошли, и их шаги затихли. Я выждала ещё минуту, потом выскользнула из укрытия.

Тронный зал. Значит, Марию наверняка держат там. Это одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что я знаю дорогу. Плохо — потому что там будет полно гвардейцев. И не просто гвардейцев, а отборных, тех, кто охраняет самое ценное.

Но я уже знаю, что делать.

Я скользнула дальше, в тень, и стала частью дворца — такой же незаметной, как паутина в углу. Как всегда. Как в шахте. Как в особняке. Как везде, где я была чужой и лишней.

Я кралась по коридору, прижимаясь к стене, когда впереди загрохотали выстрелы — совсем близко, за поворотом. Я замерла, вжалась в нишу за статуей и выглянула ровно настолько, чтобы увидеть: ополченцы прорвались в это крыло. Они бежали по коридору, стреляя куда-то вглубь, и гвардейцы отступали, огрызаясь редкими залпами.

На моих глазах один из ополченцев упал, схватившись за плечо, но его товарищи даже не замедлились — просто перешагнули и побежали дальше.

Я дождалась, пока стрельба сместится в соседний зал, и скользнула дальше. Прямо через место перестрелки. Пули выбили крошку из стены над моей головой, но я даже не пригнулась — просто шла, как тень, как призрак, которого нельзя убить.

В захваченном крыле было тише. Гвардейцев здесь уже не осталось — только ополченцы, которые, как ни странно, не спешили двигаться дальше. Я заглянула в одну из комнат и увидела такое, от чего у меня свело челюсти. Двое мятежников деловито сгребали в мешок серебряные канделябры. В другой комнате ополченец срывал со стены гобелен, пока его товарищ выковыривал драгоценные камни из рамы.

Мародёрство. Они грабили дворец прямо во время боя.

Ну да. Логично. Потом-то может оказаться, что золото уже кто-то другой украл. Надо брать своё сейчас. Революция революцией, а серебряные ложки — это святое.

Я уже собиралась красться дальше, когда из соседней комнаты донёсся крик.

— Нет! Пожалуйста, нет!

Я встала как вкопанная. Ноги приросли к полу. Сердце — моё глупое, всё ещё бьющееся сердце — пропустило удар.

Да, Марию удерживают. Да, я на пути к ней. Да, я уже заставила одних и других устроить резню — боевые протоколы, которые я активировала у тех гвардейцев, выкосили целый отряд.

Я убила больше зверолюдей за последние полчаса, чем за всю предыдущую жизнь… Ну, если не считать тот сон.

Но я просто не могу пройти мимо. Никто не должен пережить то же, что и я сама. Никто. Даже если это не Мария. Даже если это кто-то, кого я никогда не видела и не увижу.

Я рванула дверь.

В комнате было двое. Ополченцы — грязнокровные, судя по тусклым хвостам, — прижали к стене молодую служанку. Кошку. Её форменное платье было разорвано, передник сбился набок, а глаза — огромные, полные слёз — смотрели на меня с ужасом и надеждой одновременно. Один из мародёров уже расстёгивал ремень. Второй обернулся на звук двери и уставился на меня.

На секунду он замер. А потом хмыкнул.

— О, ещё одна, — протянул он, оглядывая моё рваное платье, голые ноги, спутанные волосы. — Иди сюда. Тут всем места хватит.

Он подошёл ко мне вразвалочку, ухмыляясь, и протянул руку к плечу. Его пальцы коснулись моей кожи.

И я нажала.

Активация.

Узел развязался у него внутри. Я видела, как его лицо застыло, как начала расползаться безумная улыбка. Но я не стала ждать, как в прошлые разы. Не стала смотреть, как он набросится на товарища, не стала слушать хруст костей и крики. Я просто использовала паузу — ту короткую секунду, когда берсерк ещё не начал двигаться, — и вскинула руку.

… Цзицюнь идун чжидянь …

Цепная молния.

Разряд сорвался с моих пальцев и ударил его в грудь. Он дёрнулся раз, другой, захрипел и рухнул на пол — уже мёртвый. Улыбка так и застыла на его лице.

Второй мародёр даже не успел понять, что случилось. Он ещё держал служанку за плечо, когда я схватила с пола винтовку — ту самую, что выпала из рук убитого, — и, почти не целясь, нажала на спуск. Щелчок клапана. Грохнул резкий хлопок сжатого воздуха — пуля ударила мародёра в плечо, он взвыл и отдёрнулся от служанки. Я выстрелила ещё раз, в грудь. Хлопок — он упал.

Тишина. Только звон в ушах. На самом деле, клапан очень громкий. Страшно представить, что случилось бы с моими нежными ушками, если бы был какой-нибудь взрыв. Хаха. Взрыв. Ну и идиотизм. Ни в одном из миров не сделают такое дурацкое оружие, которое бы калечило слух стрелка.

Я опустила винтовку. Служанка стояла, вжавшись в стену, и смотрела на меня. Её глаза были такими же огромными, как и минуту назад, но теперь в них не было надежды. Только ужас. Она переводила взгляд с двух трупов на пол — на девочку в рваном платье, босую, со страшной улыбкой и безумным блеском в глазах, которая только что убила двоих за пару секунд.

— Всё, — сказала я, пытаясь говорить мягко. — Они тебя не тронут. Ты в безопасности.

Она не ответила. Только вжалась в стену ещё сильнее и тихо, едва слышно, заскулила. Она боялась меня. Гораздо больше, чем боялась их.

Я сделала шаг к ней, и она зажмурилась, ожидая, наверное, чего угодно — удара, выстрела, ещё чего-то страшного. Я остановилась.

Внутри что-то сжалось, но я заставила себя не думать об этом.

Некогда. Совсем некогда.

— Уходи, — бросила я через плечо, уже поворачиваясь к двери. — Спрячься. Бой ещё не кончен.

Я сжала винтовку крепче и зашагала вперёд. Тронный зал ждал. Мария ждала. Всё остальное — потом.

Ничего. Пусть боится. Пусть думает, что я чудовище. Главное — она жива. И никто больше не сделает с ней того, что сделали со мной.

Я вышла из комнаты, всё ещё чувствуя спиной взгляд перепуганной служанки, и тут же замерла.

Пять стволов. Пять пневматических винтовок смотрели на меня с разных сторон. Ополченцы — грязнокровные, с тусклыми хвостами и уставшими, но цепкими глазами, — стояли полукругом, перекрывая коридор. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул. Один, с серыми волчьими ушами, процедил:

— Надо же, вот и та, что устроила тут мясорубку.

Ну конечно. Щелчки пневматики. Они их услышали.

Я замерла, опустив руки. В голове пронеслась быстрая, как молния, мысль: мне пиздец. Опять. Опять боль, опять смерть, опять этот чёртов город-призрак, и Мария, которая ждёт, пока я тут...

— Брось винтовку, — скомандовал тот же ополченец.

Я разжала пальцы. Винтовка с глухим стуком упала на пол. Всё равно она мне не поможет. Против пятерых — никаких шансов. Даже с моими новыми фокусами.

Меня схватили за плечи. Грубо, без церемоний. Я дёрнулась и попыталась нащупать узел боевых протоколов в эфириалах того, кто меня держал, — уже привычным движением, как в прошлые разы.

Пусто.

Блять. У этого их нет. НЕТ!

— Стой, стой! — вырвалось у меня. — Не надо! Я пойду сама!

Он не слушал. Просто толкнул в спину — не больно, но обидно. Я споткнулась, пошла вперёд, а он продолжал тыкать стволом мне в поясницу.

Эй! Это вообще-то неприятно! Я и так иду! Я не сопротивляюсь! Зачем тыкать-то? Там вообще-то и так больно…

Но тут до меня дошло. Они ведут меня в главный зал. Я видела, как коридор впереди расширяется, как появляются высокие резные двери — те самые, что вели в тронный. Если главный зал занят ополченцами, значит, гвардейцев там нет. Значит, Мария... Что с Марией?! Её держат там? Или её уже...

Я рванулась вперёд, почти бегом, и конвоир едва успел подхватить меня за шкирку.

— Куда? — рявкнул он.

— Ведите, — бросила я, не оборачиваясь. — Ведите скорее. Я не буду сопротивляться. Честное слово.

Если меня ведут туда, где держат Марию, — пусть. Так даже быстрее, чем пробираться тайком.

Я шла почти вровень с конвоиром, не обращая внимания на ствол в спине, не обращая внимания на боль в босых ногах, не обращая внимания ни на что.

Только одна мысль билась в висках: «Только бы она была жива. Только бы жива».