Я должна была умереть.

Мысль пришла ясная, почти спокойная. С такими ранами не живут. Разорванная диафрагма, пробитые лёгкие, кол, прошедший через всю грудную клетку и вышедший у горла, — это смертельно. Это должно было убить меня сразу. Я не могла дышать. Сердце, по идее, должно было остановиться от болевого шока. Я должна была умереть ещё там, на крыше, когда меч вошёл в сердце.

Но я не умерла. Ни тогда. Ни сейчас.

Я висела. Чувствовала каждую миллисекунду боли — яркой, пульсирующей в такт ударам сердца, которое, вопреки всему, продолжало биться. Я смотрела на небо, затянутое дымом, на оранжевые отблески взрывов за стенами дворца. Где-то там уводили Марию. Где-то там горел город.

Я хотела заплакать, но не могла. Я хотела закричать, но кляп всё ещё был во рту, а лёгкие не наполнялись воздухом. Я не могла ничего. Только висеть. Только чувствовать, как кол медленно, секунда за секундой, убивает меня. И не убивает.

Я уже должна быть мертва. Как тогда, на крыше. Я должна была умереть. Почему. Почему?

Ответа не было. Только боль. Только бесконечное, безнадёжное ожидание конца, который всё не приходил.

Боль не утихала. Она пульсировала в такт сердцу, которое всё ещё билось, всё ещё гнало кровь по сосудам, и с каждым ударом я чувствовала, как кол внутри меня сдвигается на долю миллиметра — туда-сюда, туда-сюда, — и это микроскопическое движение отдавалось такой агонией, что я мечтала только об одном: пусть оно остановится.

Вокруг не было ни души. Гвардейцы ушли — я слышала, как стихают их шаги, как удаляется топот и приглушённые голоса. Где-то вдалеке всё ещё грохотали взрывы, но теперь они казались чем-то нереальным, как гром в другом мире. Мой мир сузился до пульсации в висках, до тряпки во рту, до влажного, булькающего звука, который вырывался из горла при каждой попытке вдохнуть.

Я попыталась позвать Марию. Просто открыла рот — насколько позволял кляп — и вытолкнула воздух. Получился только хрип. Булькающий, влажный, едва слышный. Кровь запузырилась на губах и потекла по подбородку.

Мария. Где ты. Они увели тебя. Я не смогла. Я ничего не смогла.

Сил не было. Даже на то, чтобы плакать. Я висела на колу, как пугало — точно такое же, какими крестьяне отпугивают ворон от полей, — и смотрела на серое небо, затянутое дымом от горящего где-то дворца. Облака были рваными, грязными, и в них отражались оранжевые отблески пожара.

Красиво. Странно, что я замечаю такие вещи. Наверное, это конец. Наверное, так и выглядит смерть: ты висишь на куске дерева, истекаешь кровью и думаешь о том, какие красивые облака.

Но я не умираю.

Эта мысль пришла откуда-то из глубин и была страшнее боли. Я должна была умереть ещё там, на крыше, когда меч прошёл сквозь сердце. Должна была умереть в шахте от бесконечных побоев. Должна была умереть в вагоне работорговцев, сгорая от лихорадки. Но я не умерла. Ни тогда. Ни сейчас. Я висела, пронзённая насквозь, и чувствовала каждую секунду, и не могла уйти. Что-то держало меня здесь, в этом теле, прикованной к этой агонии.

Почему. Почему я не могу просто...

Я закрыла глаза. Ресницы слиплись от крови. Темнота была мягкой, бархатистой, почти уютной. Я позволила себе провалиться в неё — просто перестала цепляться, перестала думать, перестала чувствовать. Мир вокруг умолк. Боль отступила не сразу — она угасала медленно, как затухающий пожар, оставляя после себя только тишину.

А потом под моей щекой оказалось что-то холодное и твёрдое.

Я открыла глаза. Надо мной было серое небо. Не то, что минуту назад — без дыма, без отблесков пламени, затянутое ровной белёсой пеленой. И пахло здесь иначе: не гарью, а химией и чем-то сладковатым. Я знала этот запах. Я помнила его.

Город-призрак.

Я лежала на холодном тротуаре, раскинув руки, и смотрела в белёсое небо. Вокруг высились стеклянные башни, скользили бесшумные машины, текли бесконечные потоки людей-теней без хвостов и ушей. Я села. Платье было порвано спереди, обнажая живот и пупок, и всё оно — некогда тёмно-синее — насквозь пропиталось кровью. Но под платьем не было ни дыры, ни раны. Только гладкая, чистая кожа. Ни шрама. Ни следа.

Я истерически хмыкнула. Звук получился жалким, надтреснутым.

— Видимо, кому-то очень нужна была заострённая палка, — просипела я себе под нос и тут же услышала, как дрожит мой голос. Он срывался, надламывался, и я знала почему. Потому что там, в реальном мире, я всё ещё висела на колу. Всё ещё истекала кровью. Всё ещё не могла умереть. А здесь — здесь моё тело было целым, и это пугало больше, чем сама казнь.

Я сидела на тротуаре, обхватив плечи руками (и когда это я успела замёрзнуть?), и пыталась понять, что теперь. В прошлый раз я колдовала, чтобы вернуться. Колдовала много, отчаянно, выжигая этот серый мир заклинание за заклинанием, пока не увидела сквозь пелену крышу дворца.

Но теперь... теперь я не знала, хочу ли возвращаться. Что меня ждёт там? Кол. Боль. Гвардейцы, которые, возможно, ещё не ушли. Мария, которую увели в неизвестность, и я ничем не могу ей помочь. Якуб, который, наверное, уже мчится к дворцу и не знает...

Мария!

Я вскочила на ноги. Сердце заколотилось где-то в горле. Мария. Они увели Марию. Пока я тут сижу, её могут казнить, или запереть, или сделать с ней что-то ещё более страшное. Я должна вернуться. Должна найти способ.

Я огляделась, пытаясь сориентироваться. И замерла.

В потоке теней, равнодушно спешащих по своим делам, мелькнула фигура. Не такая, как остальные. Настоящая. У неё были уши — кошачьи, острые, ярко-красные — и такой же красный хвост, который плавно покачивался при ходьбе. Чистокровная. Зверочеловек. А за спиной у неё...

Я моргнула, не веря своим глазам.

За спиной у неё были крылья. Настоящие. Белые, огромные, покрытые перьями, они мягко складывались за плечами, но когда она делала шаг, кончики маховых перьев касались земли. Как у ангела. Как у существа из тех старых книжек с картинками, которые мне читала Амалия.

Этого не может быть. Здесь не может быть зверолюдей. Здесь только тени. И у зверолюдей не бывает крыльев. Ни у одной расы. Никогда.

Но она была.

Я побежала. Просто вскочила и побежала, даже не успев подумать. Ноги несли меня сквозь поток теней, которые проходили сквозь моё тело, даже не замечая. Плевать. Я видела только её — ту, что была настоящей.

Вблизи она оказалась ещё более необычной. Лет двадцать пять, может, чуть старше. Красные глаза — не воспалённые, а именно красные, как рубины, и такого же глубокого, тёмного оттенка. Кошка. Определённо кошка — острые уши, гибкий хвост, который сейчас был обмотан вокруг талии, как пояс. Одежда... ну, назвать это одеждой можно было с большой натяжкой. Красное платье, расшитое золотом, но оно было настолько открытым, что даже моя мама в своём дурацком костюме горничной выглядела бы рядом с ней скромницей. Глубокий вырез спереди. Высокий разрез сбоку. Ткани — минимум. И крылья.

Но больше всего меня поразили крылья. Огромные, белые, каждое размером с саму девушку. Они мягко складывались за спиной, и кончики маховых перьев касались земли. Я никогда не видела ничего подобного. Это было невозможно. У зверолюдей не бывает крыльев. Ни у одной расы. Никогда. Но они были. Настоящие. Это было невозможно — и в то же время они были здесь, передо мной, настоящие, слегка подрагивающие от ветра, которого я не чувствовала.

И ещё — ногти. Точнее, почти когти. Длинные, заострённые, покрытые тёмно-красным лаком, они выглядели так, будто ими можно вспороть глотку одним движением.

Девушка смотрела на меня с выражением «ну вот, ещё одна». Как будто я была не первым растерянным призраком, который к ней подбегал.

— Ты кто? — выпалила я, останавливаясь в двух шагах от неё.

Она наклонила голову набок. В её взгляде мелькнули интерес и лёгкое удивление, как если бы стул, на который она собиралась сесть, вдруг заговорил.

— Ты меня видишь?

— Да, — ответила я, всё ещё пытаясь отдышаться после бега. Хотя, кажется, в этом мире усталость была не настоящей.

Девушка задумалась. Не так, как задумываются зверолюди, услышавшие странный вопрос, — не на секунду. Она именно задумалась. Надолго. Её рубиновые глаза уставились куда-то сквозь меня, в белёсую пелену неба, и она молчала, постукивая когтем по подбородку. Потом снова посмотрела на меня. Её красные глаза прищурились, и она оглядела меня с головы до ног, задержавшись взглядом на рваном, окровавленном платье.

— Я Диана, — сказала она наконец. — Теперь мой вопрос. Как ты это делаешь?

— А?

— Как ты меня видишь? — в её голосе появилась нотка раздражения, словно она повторяла очевидную вещь.

Я моргнула.

— Э-э-э... ну... Глазами.

Это было, наверное, самое глупое, что я могла сказать. Но я правда не знала, что ответить. Я видела её. Просто видела. Она была здесь — единственное живое, цветное, настоящее существо в этом городе призраков. Что тут объяснять?

Она выглядела ещё более задумчивой, чем до этого. Потом пробормотала себе под нос что-то про «уровень доступа» и «незарегистрированных пользователей». Я не поняла ни слова.

— Ладно, — перебила я её размышления, потому что время, даже если оно здесь текло иначе, было не бесконечным. — Как покинуть это место?

Диана посмотрела на меня со смесью непонимания, удивления и лёгкого оскорбления — как будто я спросила что-то настолько глупое, что она не могла поверить в серьёзность вопроса.

— Так же, как и подключилась. К чему тупые вопросы?

— Что такое «подключилась»? — я нахмурилась. — Меня убили, а потом я проснулась тут.

Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. И эффект они произвели неожиданный. Диана застыла. Её рука, до того лениво поправлявшая складку платья, остановилась на полпути. Красные глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего я не видела раньше, — не скука, не раздражение, а настоящий, живой интерес.

— Что? — переспросила она.

— Меня посадили на кол, — сказала я, и голос предательски дрогнул на последнем слове. — Гвардейцы. Во дворце. Там переворот, и... Я должна умереть. Но я не умерла. И оказалась здесь.

Диана наклонила голову набок, как птица, изучающая что-то необычное. Её губы беззвучно задвигались, и до меня долетали обрывки бормотания:

— ...искажение эфиросферы... невозможно... прямой нейроинтерфейс без оборудования... или... бот?.. Нет, она настоящая... Как она переподключилась без...

— Ты можешь объяснить по-зверочеловечески?! — не выдержала я.

Диана резко замерла. А потом — без предупреждения, без единого звука, — просто исчезла. Только что стояла здесь, в двух шагах от меня, с крыльями, сложенными за спиной, с рубиновыми глазами и этим раздражённо-скучающим лицом — и вот её уже нет. Я даже моргнуть не успела. Только воздух слегка дрогнул там, где она стояла.

Я осталась одна посреди бесконечного потока равнодушных теней. С рваным платьем, с засохшей кровью под ногтями, с гулкой, звенящей пустотой в груди.

И тут меня накрыло. Не страх — обида. Глупая, детская, иррациональная обида.

— Эй! — крикнула я в пустоту. — Ты вообще!.. Ты хоть объяснила бы!.. Я тебя вижу! Я настоящая! А ты просто взяла и!..

Голос сорвался. Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как глаза начинает щипать. Я сжала кулаки и огляделась. Город-призрак жил своей жизнью — равнодушной, монотонной, бесконечной. Но теперь я знала, что я здесь не одна. Что есть кто-то ещё, кто может меня видеть. Кто может ответить. И если она исчезла, значит, где-то здесь есть способ её найти — или способ заставить её вернуться.

Я задрала голову к белёсому небу и закричала:

— ДИАНА! ВЕРНИСЬ! МНЕ НУЖНО ВЫБРАТЬСЯ! МНЕ НУЖНО СПАСТИ МАРИЮ!

Эхо разнеслось между стеклянными башнями и затихло. Никто не обернулся. Никто не появился. Только далёкий гул машин и тихое гудение неона. Я опустилась на корточки и закрыла лицо руками. Внутри бурлила ярость пополам с отчаянием. Она была здесь. Она могла ответить. И она исчезла.

Ответа не было. Только гул машин, шаги теней и тихое гудение неона. Я вытерла нос рукавом и огляделась. В прошлый раз я вернулась сама. Колдовала, пока этот мир не начал трещать по швам. Значит, и сейчас смогу.

— Ладно, — прошептала я, поднимая руки и чувствуя, как эфириалы внутри отзываются, заструиваются по венам. — Сама справлюсь. Как всегда.

Я закрыла глаза, сосредоточилась на образе Марии — её белых волосах, голубых глазах, заплаканном лице, — и потянулась к ней всем своим существом.

Я просто захотела вернуться. Нет, не так. Не «захотела» — это слово слишком слабое, слишком бледное для того, что бушевало внутри. Каждая клетка моего тела кричала, требовала, рвалась обратно. К Марии. К Якубу. К чёртовой золотой клетке, к взрывам, к дыму, к гвардейцам с их холёными хвостами и презрительными взглядами. Плевать. Плевать, что это неправильно. Плевать, что так нельзя. Я ХОЧУ к ним. Я ДОЛЖНА вернуться. Я ХОЧУ.

Мир вокруг треснул, как разбитое стекло. Звук был таким, будто кто-то ударил молотом по зеркалу — резкий, короткий, окончательный. Белёсое небо разлетелось осколками, стеклянные башни пошатнулись и рухнули беззвучно, как карточный домик, а потом всё исчезло, сменившись темнотой.

Я открыла глаза. В прямом смысле — открыла, как после долгого сна. Тело слушалось не сразу, но я чувствовала его. Настоящее. Живое. Я стояла на том самом месте, где был кол. Вокруг меня — лужи крови, уже начавшей подсыхать и сворачиваться в тёмные, бурые сгустки. Платье пропиталось насквозь, став из тёмно-синего почти чёрным, и на животе зияла рваная дыра — та самая, через которую вошло остриё. Я потрогала живот. Кожа под рваной тканью была гладкой, чистой, без единого шрама. Только холодная. Очень холодная. Как у покойника. Или как у того, кто только что вернулся оттуда, откуда не возвращаются.

— Ха-ха, — выдохнула я в пустоту. — Хах. Ха. Я... вернулась?

Голос прозвучал хрипло и чуждо, будто не мой. Где-то вдалеке продолжали греметь взрывы — низкие, раскатистые, они сливались в непрерывный гул, похожий на грозу. Крики. Лязг металла. Кто-то отдавал команды, кто-то звал на помощь, и всё это смешивалось в какофонию, от которой закладывало уши. Бой шёл где-то совсем близко. Может быть, уже во внутреннем дворе.

Я нахмурилась, пытаясь заставить мозг работать. Нужно найти Марию. Это первое. Это главное. Но нельзя идти в открытую — меня узнают. Гвардейцы, офицер, те, кто меня казнил, — они увидят грязнокровку, идущую по дворцовым коридорам, и посадят на кол снова. Или сделают что похуже. Я должна быть осторожной. Должна прятаться, красться тенями, как в шахте, как...

Стоп.

Стоп. Стоп. Стоооооооооп.

Я замерла. Мысль, которая зародилась ещё там, в городе-призраке, но которую я так и не додумала до конца, теперь оформилась в нечто чёткое и пугающе ясное.

На крыше, когда меч прошёл сквозь мою грудь, — я должна была умереть. Сегодня, когда кол разорвал мне внутренности и вышел у основания шеи, — я должна была умереть. Дважды. Дважды смерть протягивала ко мне свои костлявые руки, и дважды я уворачивалась. Или не уворачивалась, а просто... возвращалась.

Я — бессмертна? Меня... невозможно убить?

На моём лице сама собой расплылась улыбка. Медленная, безумная, крадущаяся от уголков губ к глазам. Я чувствовала, как она растягивает кожу, как обнажает зубы, и ничего не могла с этим поделать.

Это было абсурдно. Невозможно. Противоречило всем законам магии, природы и здравого смысла. Я не могу просто пойти туда в открытую. Это самоубийство.

А если могу?

Я стояла посреди выжженного цветника, в рваном, окровавленном платье, с голыми ногами и браслетом на хвосте, и смотрела на дворец, из которого валил дым. Где-то там, за баррикадами, за гвардейцами, за железными дверями и мраморными лестницами, была Мария. И Якуб, возможно, уже тоже выехал сюда, чтобы спасти нас…

И если для этого нужно пройти сквозь строй гвардейцев, то я пройду. Потому что они могут меня ранить. Могут причинить боль. Могут даже убить — снова и снова. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Я одёрнула рваное платье, поправила волосы — всё равно вышло плохо, они слиплись от крови, — и сделала шаг в сторону дворца. Потом ещё один. Улыбка всё ещё была на моём лице. Безумная, страшная и — я чувствовала это — совершенно искренняя.

Ну что, гвардейцы. Попробуйте ещё раз.

Я шла по саду к дворцу, даже не пытаясь скрываться. Ноги сами несли меня вперёд, и в этом движении было что-то пьянящее, почти опьяняющее — наверное, так чувствует себя зверь, который слишком долго просидел в клетке и наконец вырвался. Где-то вдалеке гремели взрывы, кричали зверолюди, лязгал металл, а я просто шла по вытоптанной дорожке мимо смятых клумб и обгорелых кустов, и на моём лице была улыбка. Безумная, широкая, совершенно неуместная.

Из горла вырвался смешок — невесёлый, надтреснутый, какой-то чужой.

Я вернулась. Я снова здесь. Они меня убили, а я вернулась. Интересно, сколько раз мне нужно умереть, чтобы они поняли?

Меня заметили почти сразу. Трое гвардейцев — не те, что казнили меня у ворот, а другие, из оцепления у восточного крыла. Они как раз выходили из-за угла, когда я появилась на дорожке. На мгновение они застыли — просто уставились на меня с таким выражением, будто увидели призрак. Ну, технически так и было.

— Стоять! — крикнул один, чистокровный волк с серебристыми ушами. — Кто такая?!

Я не ответила. Вместо этого я начала читать заклинание. Губы сами сложились в знакомый транслит, вбитый в память годами тренировок, которые я так бездарно забросила.

Цзицюнь идун чжидянь. Цюаньбу нэнлян шифан. Фаци синдун.

Огненный шар сорвался с моей ладони и ударил ближайшего гвардейца в грудь. Он даже вскрикнуть не успел — просто отлетел назад, врезался в стену и сполз по ней, оставляя на камне чёрный, дымящийся след. Запахло палёной шерстью и горелым мясом.

Двое других среагировали мгновенно. Они были чистокровными — быстрыми, сильными, с рефлексами, которые мне и не снились. Я даже не успела начать второе заклинание, как один уже оказался рядом. Его кулак врезался мне в живот, и я сложилась пополам, хватая ртом воздух. Боль была яркой, отрезвляющей, и на мгновение улыбка сползла с моего лица. Второй вывернул мне руки за спину, и я закричала — не от боли, от злости.

— Пусти! Пусти меня, мразь! Я тебя...

Мне зажали рот. Грубая ладонь, воняющая кожей и порохом, сомкнулась на челюсти, и я могла только мычать и дёргаться. Бесполезно. Я слабая. Я забросила тренировки. Я думала, что магия заменит мне всё, и вот — меня держат, как котёнка, а я ничего не могу сделать.

Из дверей вышел офицер. Этот был другим — не тот, что у ворот, а повыше рангом, судя по нашивкам. Медведь с мощным бурым хвостом и холодными, ничего не выражающими глазами. Он окинул меня взглядом, задержался на браслете у основания хвоста — серебристый ободок, который я так и не сняла, — и его губы скривились.

— Нарушительница. — произнёс он ровно. — Избавьтесь от неё. Исполняйте.

Он развернулся и ушёл, даже не дослушав моё мычание. Даже не взглянув на тело своего солдата, которое всё ещё дымилось у стены. Ему было плевать. Просто ещё одна бумажка. Просто ещё один расходный материал.

Меня потащили. Не к колу — видимо, нового кола под рукой не оказалось, а тратить время на поиски никто не хотел. Меня просто приставили к каменной стене, той самой, у которой только что умер первый гвардеец. Мои ноги подкосились, но меня удержали за шкирку.

Я смотрела на них. На их лица — уставшие, равнодушные, деловитые. Ни ненависти, ни злобы. Просто работа. Просто ещё одна нарушительница, которую нужно убрать.

И я ненавидела их. Ненавидела так сильно, что эта ненависть стала почти физической — горячей, плотной, как сгусток эфириалов где-то в солнечном сплетении. Я хотела, чтобы они сдохли. Не просто умерли — сдохли в страданиях. Чтобы захлебнулись собственной кровью, как тот шахтёр в приюте. Чтобы их тела разорвались изнутри, как моё собственное тело разорвалось на колу. Чтобы...

Вскинули винтовки. Четыре ствола смотрели мне в грудь. Я даже не успела прочитать заклинание. Новая тряпка уже была во рту. Руки — заломлены за спину. Я была беспомощна, как тогда, в чулане, как тогда, на крыше, как всегда.

Залп.

Четыре пули вошли в мою грудь почти одновременно. Я почувствовала, как они рвут кожу, дробят рёбра, прошивают лёгкие насквозь. Боль была жгучей, яркой, всепоглощающей — но куда слабее, чем когда кол медленно, сантиметр за сантиметром, прокладывал себе путь сквозь мои внутренности. С колом это даже сравнивать было нельзя. Так, мелочь. Пустяк. Гуманно даже.

Я рухнула на землю. Щекой — в грязь, в перемешанную с кровью траву. Из груди толчками выплёскивалась кровь, заливая и без того безнадёжно испорченное платье. Я пыталась вдохнуть — воздух выходил через дырки в лёгких с влажным, булькающим звуком. Гвардейцы постояли надо мной пару секунд, убедились, что я не шевелюсь, и отошли, осматривая окрестности на предмет наличия сообщников.

Я лежала и умирала. Снова.

Это была действительно тупая идея.

Мысль была ясной, спокойной и какой-то до ужаса будничной.

Даже если я и бессмертная — это очень больно вообще-то. Очень, очень больно. И если я так часто буду умирать и убивать по одному — Марию убьют, пока я дойду до неё. Мне нужно что-то другое. Нужен другой план.

Я закрыла глаза. Темнота была мягкой, знакомой, почти уютной. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Интересно, я снова окажусь в том городе? Или на этот раз по-другому? И вообще — сколько у меня этих жизней? Бесконечно? Или есть лимит?»

Ответа не было. Только боль, которая медленно угасала, сменяясь холодом и пустотой. Я провалилась в темноту, и последнее, что я почувствовала, — это странное, горькое облегчение. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Но в следующий раз — я буду умнее.

Наверное.

Я снова проснулась в том городе.

Открыла глаза и уставилась в белёсое небо. Холодный тротуар под спиной, знакомый запах химии и чего-то сладковатого, гул бесшумных машин где-то вдалеке. Я села, поморщилась от остаточной боли — фантомной, ненастоящей, — и оглядела себя. Платье, которое и так превратилось в кровавую тряпку ещё после кола, теперь украсилось четырьмя новыми дырками на груди. Аккуратными такими — пули вошли плотной группой, как и положено при залпе в упор.

— Ну, оно всё равно и так было испорчено, — пожала я плечами вслух. Голос прозвучал хрипло, но хотя бы твёрдо.

Я поднялась на ноги, отряхнулась (бесполезно — кровь въелась в ткань намертво) и огляделась. Тот же бесконечный город. Те же стеклянные башни. Те же тени, которые текли мимо, не замечая меня. Дианы не было. Я почему-то ждала, что она появится — может, сидит где-нибудь на скамейке с этим своим скучающим видом, может, летает между небоскрёбами, — но нет. Пусто.

— Конечно, — пробормотала я. — Явилась, наговорила загадок и исчезла. Очень удобно.

Я обиженно уселась прямо на тротуар, скрестив ноги, и сжала руки в кулаки. Внутри закипала не ярость даже — скорее, досада. Мелкая, противная, как заноза под кожей.

К ней обратились — будь добра, ответь. Это же элементарная вежливость. Нет, она просто взяла и испарилась. «Так же, как и подключилась». А что это значит? Как мне это поможет?

Я хмыкнула, вспомнив её лицо — это надменное, скучающее выражение, которое сменилось растерянностью, когда я сказала, что меня убили. Интересно, она вообще человек? Зверочеловек? Что-то другое? И почему у неё крылья, а у меня нет? Нечестно. С крыльями было бы куда удобнее. Взлетела бы над дворцом, нашла Марию, выхватила её прямо из рук гвардейцев — и всё.

Хотя я даже летать не умею. И крыльев у меня нет. И вообще, о чём я думаю.

Я вздохнула и обхватила колени руками. В прошлый раз я просто захотела — и сбежала из этого мира. Желание было таким сильным, таким всепоглощающим, что сама реальность треснула и выпустила меня.

Но сейчас... сейчас так сильно захотеть не получалось. Отрезвляла мысль, что мне нужен план. Что если я вернусь и снова брошусь на гвардейцев с голыми руками — меня просто убьют опять. И опять. И опять. А Марию тем временем увезут куда-нибудь далеко, или казнят, или сделают с ней что-то такое, чего я даже представить боюсь.

Я уткнулась лбом в колени и застонала.

У меня нет ни силы, ни ума, ни магии, как оказывается.

Сила — только та, что я наработала в шахте, но против чистокровных гвардейцев её недостаточно. Я даже от них убежать не могу — они быстрее. Да и у них винтовки, они церемониться не будут.

Магия — да, я маг, но что толку, если мне затыкают рот раньше, чем я успеваю прочитать заклинание? Мне нужна магия без слов. Или какой-то другой способ.

А ума... ума мне не хватило даже на то, чтобы спрятать дурацкий браслет под плащом.

Всё, что у меня есть, — это квази-бессмертие. Но зато жесть какое болючее. Каждая смерть — это агония. Каждое возвращение — это шок. И я даже обезболивающее заклинание не могу прочитать, потому что эти мудаки нарочно втыкают тряпку в рот. Чтобы я мучилась. Чтобы я не могла колдовать. Чтобы я была беспомощной.

Я подняла голову.

Если я могу колдовать в этом городе — а в прошлый раз я взрывала витрины, пускала молнии и выжигала реальность заклинаниями, — то, может быть, я могу колдовать и в реальном мире без слов? Или не без слов, а как-то иначе?

Ладно, это потом. Сначала — еда.

Я встала, потянулась (фантомная боль в спине, ну конечно) и решительно направилась к знакомой харчевне. Та самая, с булочками и котлетами. Внутри всё так же сидели тени, жевали свою невидимую еду и смотрели в пустоту. Я подошла к стойке, за которой молодой парень в странной одежде без каблуков методично заворачивал в яркую бумагу один за другим эти божественные бутерброды. Его лицо было абсолютно пустым.

— Извините, — сказала я громко, — мне нужно это больше, чем вам.

И нагло стащила у него из-под носа свёрток. Парень даже не моргнул. Его пальцы продолжали сжимать воздух, подносить его ко рту, жевать. Я уселась за свободный столик, развернула бумагу и вгрызлась в булочку.

Вкус взорвался на языке — сочное мясо, мягкий хлеб, острый соус, хрустящий лист салата. Я жевала, давилась от жадности, и мне было плевать, что это, возможно, украдено у призрака.

Куда ему? Он и так тут двадцать четыре часа в сутки торчит, с голоду не помрёт. А вот я хоть полакомлюсь.

Я доела, облизала пальцы и уставилась в окно. За стеклом текли бесконечные потоки теней. Город жил своей жизнью, равнодушный и неумолимый. А где-то там, за пеленой этого странного мира, Марию тащили по дворцовым коридорам. Якуб, может быть, уже знал про случившееся. Время шло. Я не могла сидеть здесь вечно.

План. Мне нужен план. И я его придумаю. Но сначала — ещё одна булочка. Для храбрости.

Я вышла из харчевни, сыто облизываясь, и побрела по улице, засунув руки в карманы. Тени обтекали меня, как вода — камень, даже не замечая. Здесь это было привычно. Почти уютно. Если бы не мысли, которые жужжали в голове, как растревоженный улей.

Итак. Что я знаю про этот мир?

Я начала загибать пальцы — привычка, сохранившаяся ещё с уроков Амалии, — и принялась рассуждать вслух. Тишина здесь была такая плотная, что мой собственный голос казался чем-то чужеродным.

Это какое-то заклинание. Или не заклинание, а целый слой реальности. В прошлый раз, когда я колдовала, мир тускнел. Значит, всё здесь состоит из эфириалов. Включая, видимо, и моё тело. Или сознание. Или и то, и другое.

Я остановилась у витрины, за которой манекен щеголял в ярко-красном платье — куда более приличном, чем то, что сейчас было на мне. Моё отражение в стекле выглядело жутковато: растрёпанные волосы, безумные глаза, платье, превратившееся в кровавое решето. Четыре пулевых отверстия на груди — аккуратные, круглые. Дыра от кола — побольше, с неровными краями, всё ещё влажная от крови. Я машинально потрогала живот. Под тканью кожа была гладкой. Ни шрама. Ни следа.

При попадании сюда моё тело излечивается от ран и избавляется от болезней, — продолжила я. — А вот одежда остаётся рваной. Значит, этот мир лечит только живое. Мёртвую ткань не трогает. И судя по первому разу, отсюда нельзя ничего вынести. Никаких сувениров.

Я помнила тот момент, когда вернулась на крышу в первый раз — в той же самой нижней рубахе, что и в момент смерти. Даже та дурацкая светящаяся пластина, которую я стащила в большом магазине, исчезла, когда я вернулась в реальность. Будто её и не было. Будто весь этот мир — просто сон, который стирается при пробуждении. Только боль остаётся. Только память.

Я отлепилась от витрины и снова зашагала по тротуару.

И ещё эта странная Диана. Кошка-птица. С крыльями. Хочу себе такие крылья. Мягонькие…

Я зажмурилась и попыталась ПРОСТО СИЛЬНО ЗАХОТЕТЬ. Ну, как в прошлый раз с возвращением. Каждая клетка затребовала, закричала, завибрировала: ХОЧУ КРЫЛЬЯ. БЕЛЫЕ. БОЛЬШИЕ. С ОСТРЫМИ КОНЧИКАМИ ПЕРЬЕВ. ХОЧУ ВЗЛЕТЕТЬ НАД ЭТИМ СЕРЫМ ГОРОДОМ. ХОЧУ-ХОЧУ-ХОЧУ.

Я открыла глаза. За спиной было пусто. Только рваное платье и хвост с дурацким браслетом.

— Ну и ладно, — пробормотала я. — Всё равно летать не умею.

Шутки в сторону. Я снова зашагала, пытаясь удержать в голове обрывки того, что бормотала Диана перед исчезновением. Это было важно. Я чувствовала, что это важно.

Она наговорила кучу странных слов. «Искажение эфиросферы». «Прямой нейроинтерфейс без оборудования». «Бот». «Переподключиться». И главное — «эфиросфера». То же самое слово, которое использовал Иван. Иван, который лечит прикосновением. Иван, который никогда не читает заклинаний.

Я сжала кулаки. Воспоминание об этом бесхвостом, вечно ускользающем от ответов мужике всколыхнуло знакомую волну раздражения.

Он знает. Он сто процентов знает про этот мир. Но почему-то молчит. Всегда молчит. Появляется, когда нужно, и исчезает, когда я пытаюсь спросить. Как призрак. Как тень.

— ПОЙМАЮ ЕГО — ПОБЬЮ И ВЫТЯНУ ВСЮ ИНФОРМАЦИЮ! — выпалила я в пустоту.

Эхо заметалось между стеклянными башнями и затихло. Тени даже не обернулись. Я вздохнула, заставляя себя успокоиться.

— Ладно. Шутки в сторону. Вернёмся к делу.

Я знаю только два способа отсюда выбраться. Первый: «ХОЧУ» — безотчётное, всепоглощающее желание, которое разрывает реальность, как гнилую ткань. Он сработал в прошлый раз, когда каждая клетка моего тела требовала вернуться к Марии. И он сработал сегодня, когда я лежала на земле с пулями в груди и думала о том, что нужен план.

Второй: «расстрелять всё заклинаниями». Я применяла его после первого попадания сюда — жгла этот мир огненными шарами, крушила вихревыми потоками, пока реальность не треснула, как перегретое стекло, и не выпустила меня обратно. Но он тратит слишком много сил и делает мир вокруг меня тусклее. Как будто каждая пульнутая молния высасывает из этого места что-то жизненно важное. Может быть, сам эфир. Может быть, связь со мной. Не знаю.

Но у Дианы был какой-то третий способ. Она явно не выглядела тоскующей по кому-то. Когда она исчезла, на её лице была скука пополам с раздражением — ни тоски, ни ярости, ни отчаяния. Значит, есть какое-то заклинание. Или техника. Или что-то, что позволяет выходить отсюда без боли и без риска.

— Она не сказала ни слова, — пробормотала я. — Просто исчезла. Без транслита. Без пассов руками. Без...

Я замерла. В голове щёлкнуло, и все кусочки пазла разом встали на свои места.

— ААААА, ДА ОПЯТЬ ЭТОТ ЧЁРТОВ ИВАН! ОН ТОЖЕ КОЛДУЕТ БЕЗ СЛОВ! И ДИАНА — БЕЗ СЛОВ! И Я, КОГДА НАХОЖУСЬ ЗДЕСЬ, — БЕЗ СЛОВ!

Я закружилась на месте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это было оно. То самое озарение, которое меняет всё.

Здесь, в этом мире, магия работает иначе. Не через транслит — через волю. Через желание. Через намерение. И если я смогу понять, как это работает здесь, — может быть, я смогу использовать это и там? В реальном мире? Без слов? Без страха, что мне заткнут рот тряпкой и оставят беспомощной?

Я улыбнулась — медленно, безумно, — и пошла вперёд. План всё ещё не оформился до конца, но у меня было направление. У меня была цель. И у меня была чёртова уйма злости, которую я собиралась выплеснуть на тех, кто тронул Марию. А пока — нужно найти способ. Понять, как это делать. Научиться.

Я справлюсь. Я всегда справляюсь. В конце концов, у меня есть я. И у меня есть они. Ради них я вернусь. Ради них я стану сильнее. Ради них — что угодно.

Я остановилась посреди улицы, закрыла глаза и попыталась.

Ну правда, попыталась. Изо всех сил.

Я представила, как эфириалы внутри меня откликаются не на слова — на желание. На чистое, голое, незамутнённое намерение. «Зажгись», — подумала я, глядя на свою ладонь. Ничего. «Взлети», — приказала я пылинке на асфальте. Пылинка не шелохнулась.

Я пробовала так и эдак — представляла поток, толкала его мысленно, уговаривала, требовала.

Бесполезно. Магия не слушалась.

Я опустила руки. Глубокий вдох. Выдох.

— Ну и как это делается? — спросила я у самой себя с откровенным издевательством.

Ответа не было. Я стояла посреди бесконечного серого города, и единственным звуком был гул машин да шаги равнодушных теней. В прошлый раз я колдовала здесь — жгла витрины, крушила реальность, — но делала это точно так же, как и в своём мире. Транслит. Формулы. Заклинания, заученные по книгам отца. Просто здесь они работали без слов. Но стоило мне попытаться сделать что-то иначе — и ничего не выходило.

— Тут магия ощущается и работает по-другому, — пробормотала я, начиная расхаживать взад-вперёд. — Заклинания… они просто активируются. Не нужен ни транслит, ни ритуалы. Просто «хочу» — и оно работает. Как тогда, когда я возвращалась. Как тогда, когда я жгла витрины. Я хотела — и делала.

Я пошевелила пальцами, пытаясь нащупать это ощущение. Здесь, в городе-призраке, моя магия всегда отзывалась мгновенно — быстрее, чем в реальном мире. Но только когда я использовала привычные заклинания. А когда пыталась сделать что-то новое, что-то, чему меня не учили, — ничего не происходило.

— И в этом проблема, — сказала я вслух. — Потому что раз это «просто работает», то выучить, как это делается, невозможно. Это всё равно что учиться дышать. Ты просто дышишь. А как это происходит — понятия не имеешь.

Тц, ну вот. Я подумала «как дышать?» и теперь мне нужно осмысленно дышать. Умница, Мила.

Я замерла. Мысль была дурацкой, но других всё равно не было.

— Ну и ладно…

Вдох. Так, нужно отвлечься. Выдох.

Тц. Вдох. Не думай про дыхание, не думай про дыхание.

Выдох.

О, а это что за звук ?!

Я огляделась.

Источник нашёлся быстро — сцена. Небольшое возвышение у стеклянной башни, где тени музыкантов играли что-то энергичное. Одна из них держала в руках странный инструмент — деревянный, с длинным грифом и металлическими струнами, подсоединённый тонким шлангом к большому чёрному ящику. Звук, который он издавал, был резким, ритмичным, пробирающим до костей.

Я не знала, как это называется, но звучало круто.

Очень круто.

Я подошла ближе, встала прямо перед тенью и, недолго думая, шагнула внутрь неё.

Просто встала на то же место, глядя на воображаемую толпу. Закрыла глаза и представила, что это я.

Это я держу этот инструмент.

Это я извлекаю из него этот бешеный, драйвовый звук.

Мои пальцы перебирают струны, моя нога отбивает ритм, и фанаты — да, у меня есть фанаты! — рукоплещут мне! Кричат, свистят, требуют ещё!

— Спасибо, спасибо, — пробормотала я, отвешивая воображаемый поклон. — Вы сегодня потрясающие. А сейчас — следующий трек. Называется «Какого хрена я здесь торчу, когда Марию там, возможно, убивают!».

Я открыла глаза.

Тени вокруг текли своим чередом, не замечая ни меня, ни музыки. Но на губах у меня играла дурацкая улыбка.

Было в этом что-то… освобождающее. Как будто я на минуту перестала быть загнанной в угол грязнокровкой, которая умирает снова и снова, и стала кем-то… кем-то, кто собирает стадионы.

Кем-то, кого слышат.

А потом я опустила взгляд и замерла.

Платье. То самое, рваное, окровавленное, с четырьмя пулевыми отверстиями на груди. И эти отверстия располагались так удачно, что при некоторой ловкости — или неудачном ракурсе — сквозь них можно было рассмотреть мою грудь. Миниатюрную, почти плоскую, но всё же. Особенно если стоять на возвышении, а воображаемые фанаты смотрят снизу вверх.

Я покраснела. Густо, до кончиков ушей, до корней волос.

— О боже, — прошептала я. — Я же… Я всё это время…

Тени меня игнорировали. Им было плевать. Они вообще не замечали моего существования. Но перед глазами встала картина: Диана появляется из ниоткуда, смотрит на меня — стоящую на сцене, в драном платье, с безумной улыбкой, — и её скучающее лицо искажается отвращением. Или, что хуже, жалостью.

«Ну вот, ещё одна, — говорит она. — На этот раз ещё и эксгибиционистка».

Я стыдливо прижала руки к груди и на негнущихся ногах сбежала со сцены. Как можно скорее. Как можно тише. Хотя перед кем тут тишиться — теням плевать. Но стыд был настоящим, горячим, всепоглощающим. Я чувствовала его каждой клеточкой тела.

— Магазин, — пробормотала я, озираясь. — Мне нужен магазин. Срочно! Любой. Торговый центр, лавка, что угодно.

Я почти побежала по улице, всё ещё прикрывая грудь руками, и чувствовала себя при этом полной дурой. С одной стороны — бессмертная, магически одарённая, вернувшаяся с того света уже дважды. С другой — маленькая девочка, которая стесняется дырок в платье.

— Интересно, — процедила я сквозь зубы, сворачивая за угол, — если бы я встретила того офицера прямо сейчас, я бы его убила или попросила одолжить сюртук? Наверное, сначала убила, а потом одолжила. Да. Точно.

Я зашла в магазин одежды — вернее, дверь передо мной раскрылась автоматически, и я замерла на пороге, не успев сделать шаг.

Хм? На двери есть глаз? Крошечный чёрный кружочек над косяком, и он смотрит. Смотрит прямо на меня. Я перевела взгляд на потолок — там ещё один. И ещё. Маленькие, круглые, блестящие, они висели по всему залу, как пауки, застывшие в углах. Они видели меня. В таком виде.

Я взвизгнула и стыдливо закрыла грудь руками. Сердце заколотилось где-то в горле. В прошлый раз я не задумывалась об этом — просто ходила, брала вещи, ела. Но теперь, после всего — после кола, после пуль, после этого дурацкого выступления на сцене, — мысль о том, что кто-то может меня видеть, показалась невыносимой. Даже если этот кто-то — просто стеклянный глаз механизма.

Тени проходили мимо, не оборачиваясь. Дверь терпеливо ждала, пока я войду. Я постояла ещё секунду, чувствуя, как горят щёки, а потом юркнула внутрь. Подальше от этих глаз. Подальше от всего.

Внутри было тихо и пусто. Ряды вешалок, стеллажи, манекены в ярких нарядах. Я перевела дыхание и принялась думать. Что вообще выбрать?

Вообще, если так подумать... все вот эти платья меня бесят. Их нудно, долго и тяжело надевать. Туфли режут ноги, даже когда разношены. Корсеты дурацкие давят на грудь — ну, на то, что у меня вместо груди, — и не дают нормально дышать.

А главное — каждый встречный оценивает меня по платью. По цвету ткани, по фасону, по длине рукава. Словно я — товар на витрине. А браслет на хвосте — рабский ошейник, который должен быть виден, чтобы все знали: эта вещь притворяется настоящей, но мы-то видим, кто она на самом деле.

Я сжала кулаки.

Хватит.

Я не хочу, чтобы ко мне относились, только глядя на мою внешность. Я не платье.

Я не фасон. Я живая.

Вот Якубу хорошо — он парень. Если бы он был грязнокровным и с браслетом, никто бы не пытался нарочно рассмотреть каждый миллиметр его ягодицы и случайно обнаружить металл у основания хвоста.

Он бы просто надел плащ, и никто бы не заглядывал ему под плащ в поисках основания хвоста. Никто бы не решал, достоин ли он носить эту ткань или ту. Он просто ходил бы в штанах — и всё.

— Всё! — сказала я вслух. — Решено. Буду теперь носить только куртки, штаны и ботинки. Буду выглядеть как парень. И точка.

Я решительно направилась к вешалкам. Выбор тут был огромный, и я быстро нашла то, что нужно.

Первым делом — толстовка. Огромная, бесформенная, с капюшоном. Я не знала, как она называется, — в моём мире такую одежду носили разве что мастеровые в холодных цехах, но ткань была мягкой, тёплой и уютной. Я скинула грязное платье, покраснела от взглядов механических глазков, и натянула толстовку через голову, и она скрыла мою плоскую грудь, которую до этого так удачно подчёркивало рваное платье. Капюшон я надвинула поглубже, спрятав уши. Затем — штаны: грубые, синие, из плотной ткани, с кучей карманов. Никаких застёжек, никаких крючков — просто натянул и всё. И наконец — обувь: мягкие, лёгкие ботинки на толстой белой подошве.

Я зашнуровала их, выпрямилась и подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрел незнакомый подросток. Худая, угловатая фигура, почти без изгибов. Короткие волосы, едва достающие до плеч. Лицо узкое, бледное, с мутно-голубыми глазами. И эта бесформенная толстовка, скрывающая всё, что могло бы выдать во мне девчонку.

Я повернулась боком. Потом ещё раз. Да. С учётом моей причёски и почти полного отсутствия груди, я больше напоминала парня. Тощего, невысокого, странноватого — но парня.

— Класс, — пробормотала я. — Теперь Войцех будет шутить, что у меня фетиш на переодевания. Уже представляю его «уроки». «Ах, юная леди, сегодня вы решили примерить мужскую роль. Как это... возбуждающе».

Я скривилась. Ну и ладно. Может, хоть извращенцев поменьше встречать буду.

Хотя вряд ли. Этот старый волк в любой одежде найдёт повод для пошлой шутки.

Я уже собралась уходить, когда в голову полезли непрошеные мысли. Те самые, что всегда появлялись в тишине, когда нечем было занять мозг.

Нет-нет-нет. Я сама не извращенка. То, что я обвиняю каждого встречного в том, что он насильник, — это трезвый взгляд на мир. Это опыт. Это правда. Так было всегда. Так будет всегда. И я не...

Я замерла. Пальцы, поправлявшие капюшон, дрогнули.

В голове всплыли обрывки того, что рассказывала Мария в экипаже. «Ты сказала, что мы оба тебе нравимся». «Ты попыталась уйти, но Якуб тебя догнал». «А потом ты попросила, чтобы я...»

Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Это всё её извращённая фантазия. Она просто наврала мне, чтобы позлить, чтобы вывести из себя, чтобы...

Я опустила руки. Глубокий вдох. Выдох.

— Я устала, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо, почти жалко. — Я устала это отрицать.

Да, я испорченная.

Да, я сама извращенка.

Но это не моя вина.

Сначала родители, которые годами трахались за стеной каждую ночь, не стесняясь того, что я всё слышу.

Потом настоятельница приюта, продававшая девочек за два парвуса.

Потом те работорговцы, которые везли меня в вагоне для скота, а потом из-за этого чуть не изнасиловали меня.

Потом Казимир с Зузанной, которые гладили меня за ухом прилюдно, не спрашивая разрешения.

Потом Мария, которая дралась со мной в ванной и массировала мне уши, пока я не ломалась.

Потом Войцех с его бесконечными пошлыми шутками.

ДА БУКВАЛЬНО КАЖДЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ В ЭТОМ МИРЕ МНЕ ЗАГЛЯДЫВЕТ ПОД ХВОСТ!

КАЖДЫЙ В ЭТОМ МИРЕ — ОЗАБОЧЕННЫЙ ИЗВРАЩЕНЕЦ!

Так почему только меня одну терзают сомнения? Почему только я должна стыдиться? Почему я должна краснеть и оправдываться?

Пускай они сами передо мной стыдятся. Пусть Войцех краснеет. Пусть Мария объясняет, что именно она выдумала, а что — нет. Пусть Якуб признаётся, что он там себе навоображал.

А я... я больше не буду. Не буду отрицать, не буду оправдываться, не буду делать вид, что я чистая и невинная.

Какая есть — такая есть.

Испорченная. Извращенка.

Крольчиха…

И ПЛЕВАТЬ!

Я резко выдохнула, поправила капюшон и зашагала к выходу. В конце концов, нужно было возвращаться.

Там, в реальном мире, Мария всё ещё в плену. Якуб, возможно, тоже в опасности.

А я торчу здесь и рефлексирую.

— Хватит, — сказала я себе. — Я иду. И пусть только попробуют меня остановить.