Я проснулась от того, что солнце било прямо в глаза — забыли задёрнуть шторы. Поморщилась и потянулась, и тут же всё тело отозвалось тупой, ноющей болью. Мышцы ныли так, будто я вчера таскала вагонетки, а не сидела в поместье у озера. Особенно ломило поясницу, бёдра и основание хвоста — странно, я даже не знала, что там могут болеть мышцы.

Я села на кровати, потирая шею, и замерла.

Кровать была огромной. Не та, что стояла в нашей с Марией комнате, а явно притащенная откуда-то из гостевых покоев. Широкая, с массивными резными столбиками и горой подушек. Я была в ней одна. Но смятые подушки лежали по обе стороны от моего места — три, нет, четыре подушки. И вмятина на одеяле слева. И вмятина справа.

Я уставилась на них. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, отказывался складывать разрозненные кусочки в целую картину. Слева — глубокая вмятина, подушка смята так, будто на ней кто-то лежал, уткнувшись носом в центр. Справа — одеяло сбито в ком, подушка съехала набок. И посередине — я. В ночной рубашке. С браслетом на хвосте, который почему-то не мешал спать.

На тумбочке стояли три кружки. Три. С остатками чая на донышках. Одна с мятой веточкой — Якуб, он всегда пьёт с мятой, когда нервничает. Вторая с ломтиком лимона — Мария, без сахара. Третья — моя — с засохшей каплей мёда на ободке.

Я уставилась на них, и в голове медленно, как паровой трактор, проворачивались колёса памяти. Мы сидели у камина. Они обсуждали серёжки — сколько нужно заказывать, у какого мастера, с какими камнями. Якуб сказал что-то про то, что у него есть старый друг-ювелир. Мария возразила, что лучше обратиться к дворцовому мастеру. Я сказала, что мне всё равно, лишь бы не золотые — они слишком тяжёлые. А потом был смех. Много смеха. Мария сказала: «Это надо отметить». Якуб куда-то ушёл и вернулся с подносом, и там был чай, и печенье, и что-то ещё...

А дальше — туман.

Тёплый, уютный туман, в котором мы, кажется, тащили кровать. Да, точно. Мы тащили эту дурацкую кровать из гостевых покоев, потому что кому-то — я уже не помню, кому именно, — пришло в голову, что сидеть у камина на стульях неудобно, а лежать на кровати втроём будет веселее. И мы тащили её втроём, пыхтя и смеясь, и Мария чуть не уронила столбик мне на ногу, а Якуб — Якуб! — даже не извинялся, просто ржал. А потом...

Потом туман сгущается, но сквозь него проступают обрывки. Чьи-то руки, поправляющие подушку под моей головой. Чьё-то дыхание совсем рядом. Чей-то смех — тихий, интимный, не предназначенный для чужих ушей. Я, кажется, сделала что-то, чего сама от себя не ожидала. Или мне показалось. Или нет.

Так. Стоп. Мы просто тащили кровать. Вот почему всё тело ломит. Да. Да! Наверное. Наверное...

Я схватила подушку и с силой прижала к лицу. Глухой стон утонул в пуху.

Дверь скрипнула. Я не успела отреагировать — в проёме уже стояла Мария. Растрёпанная, в ночной рубашке, с голыми плечами и таким выражением лица, какое бывает только у очень довольных кошек. Она опиралась о косяк, скрестив ноги, и улыбалась своей самой ехидной, самой невыносимой улыбкой.

— О, ты уже проснулась. Якуб говорит, завтрак готов. И ещё он спрашивает, не хочешь ли ты...

— НЕТ! — мой крик, приглушённый подушкой, всё равно прозвучал достаточно громко, чтобы Мария засмеялась в голос.

Она хихикнула — тем самым смехом, от которого у меня всегда закипала кровь, — и исчезла за дверью. Я осталась сидеть, прижимая подушку к лицу, и мечтала провалиться сквозь землю. Или проснуться ещё раз. Или чтобы вчерашний вечер оказался сном.

Завтракали мы в малой столовой. Я шла туда, как на казнь, но выбора не было. Пан Ольгерд, как всегда, сидел во главе стола. Перед ним стоял неизменный бокал, в котором что-то плескалось — судя по цвету, белое вино. Или водка. Или он уже не различал. При виде меня он поднял глаза и задержал взгляд на долю секунды дольше обычного. Мне показалось, или в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание? Нет. Показалось. Он всегда так смотрит.

Я села напротив. Якуб — рядом со мной, и когда он пододвинул мне тарелку с хлебом, его пальцы задержались на моих на секунду дольше обычного. Я не отдёрнула руку. Мария устроилась с другой стороны, и её хвост под столом привычно коснулся моего бедра. Раньше это было просто привычкой. Теперь это ощущалось... иначе.

Мы сидели чуть ближе, чем требовали приличия. И это молчание — не напряжённое, как раньше, а тёплое, наполненное чем-то недосказанным, — было красноречивее любых слов.

Пан Ольгерд медленно обвёл нас долгим, ничего не выражающим взглядом. Задержался на Якубе — тот замер, не донеся ложку до рта. Перевёл взгляд на Марию — она сжала губы, явно сдерживая нервный смешок. Потом посмотрел на меня. Я почувствовала, как краска заливает щёки, и вцепилась в край стола, мечтая стать как можно меньше и незаметнее.

Тишина длилась целую вечность. Потом Ольгерд налил себе ещё вина — не спеша, с достоинством, как будто он не за завтраком в домашней столовой, а на королевском приёме, — поднял бокал и произнёс ровным, абсолютно бесцветным голосом:

— Поздравляю.

И больше ни слова.

Якуб подавился чаем. Мария застыла статуей, и её лицо на мгновение утратило обычную невозмутимость — стало растерянным, почти детским. Я закрыла лицо ладонями и сползла по стулу, мечтая раствориться в воздухе, стать невидимкой, исчезнуть. И где то самое заклинание невидимости, когда оно так нужно?!

Пан Ольгерд, даже не взглянув на произведённый эффект, поднёс бокал к губам и сделал глоток. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как всегда.

— Пап!.. — просипел Якуб, откашлявшись, но осёкся, не зная, что добавить. Что тут вообще можно добавить? «Это не то, что ты подумал»? Но он же ничего не подумал.

Ольгерд поставил бокал и поднялся. Проходя мимо нас, он на мгновение остановился. Положил тяжёлую руку на плечо Якубу — и в этом жесте было что-то отцовское, чего я раньше не замечала. Потом легко, почти невесомо коснулся плеча Марии — она вздрогнула, но не отдёрнулась. А затем — и моего плеча. Его ладонь была сухой и тёплой. И удивительно лёгкой для такого грузного зверочеловека.

Он вышел, не сказав больше ни слова.

Мы остались втроём в звенящей тишине. Первой не выдержала Мария — фыркнула, зажала рот ладонью, и через секунду мы уже смеялись, как безумные, не в силах остановиться. Якуб смеялся, уткнувшись лбом в стол, и его плечи тряслись. Мария — запрокинув голову, и её белая грива рассыпалась по спинке стула. Я — закрыв лицо руками, чувствуя, как горят щёки.

После завтрака — после этого дурацкого «поздравляю» и смеха, который никак не желал заканчиваться, — мы тихо, без лишних слов, перебрались на пирс.

День снова обещал быть солнечным и безветренным. Озеро лежало гладкое, как стекло, и в нём отражалось небо — бледно-голубое, словно выцветшее за лето. Я села на край пирса, свесила босые ноги к воде и прикрыла глаза. Хотелось просто помолчать. Просто побыть в тишине и попытаться переварить всё, что случилось — или не случилось, я так и не определилась, — вчера.

Первым пришёл Якуб. Я услышала его шаги по деревянному настилу — он больше не крался, как раньше, но всё ещё ступал неуверенно, будто боялся проломить доски. В руках он держал плед. Простой, клетчатый, чуть потёртый по краям.

— Ты простудишься, — сказал он и, не дожидаясь ответа, накинул плед мне на плечи. — У озера всегда ветер, даже когда тихо. Вот.

Я не просила плед. Мне не было холодно. Но он уже поправил край, укутывая меня получше, и отступил на шаг с таким видом, будто только что совершил великое инженерное достижение.

— Спасибо, — пробормотала я.

Сзади послышались шаги — более лёгкие, стремительные. Мария. Я узнала её по ритму, по тому, как она никогда не ходит, а почти летит. Она опустилась на пирс рядом со мной, скрестила ноги и протянула мне чашку. Горячую. С мятой.

— Держи, — сказала она. — Ты вчера голос сорвала. Пей.

Я взяла чашку. Чай был именно такой, как я люблю: не слишком сладкий, с мятой. Я не помнила, чтобы говорила ей об этом.

— А ты не хочешь ещё пирожков? — снова Якуб. Он присел с другой стороны, и теперь мы сидели втроём: я посередине, они по бокам. — Там, в лавке, ещё остались. Я могу сбегать, тут недалеко...

— Я сыта, — ответила я. — Честно.

Мария наклонилась и вдруг — без предупреждения — заправила прядь моих волос за ухо. Её пальцы задержались на виске, легко, почти невесомо.

— У тебя волосы спутались, — пояснила она. — И голова, наверное, болит после вчерашнего? Ты слишком бурно веселилась.

— Я?! — возмутилась я. — Это ты предложила тащить кровать!

— Но ты согласилась.

— Я не соглашалась, я просто не успела возразить!

Якуб тихо засмеялся — не нервно, как раньше, а легко, свободно. Мария ухмыльнулась и снова поправила мне волосы. Потом он подоткнул край пледа, который чуть сполз с плеча. Потом она пододвинула чашку ближе, чтобы я не тянулась. Потом он спросил, не холодно ли ногам в воде. Потом она сказала, что если холодно, то он может принести носки.

Всё это они делали с лёгким, почти игровым соперничеством. Они буквально наперебой старались мне угодить, и я чувствовала себя то ли призом в соревновании, то ли тяжелобольной, которую нельзя оставлять без присмотра.

Я переводила взгляд с одного на другого. Мария — с невинным лицом и ехидными искорками в глазах. Якуб — смущённый, но настойчивый, с этим своим дурацким пледом и предложением бежать за пирожками.

— Что с вами? — не выдержала я наконец. — Почему вы оба ведёте себя так, будто я... будто я стеклянная?

Они переглянулись. Это было странное, почти синхронное движение — поворот головы, быстрый взгляд друг на друга, потом снова на меня. И на их лицах появилось одинаковое выражение. Смесь нежности, ехидства и искреннего, почти детского недоумения. «Ты что, тупая?» — говорили их глаза, хотя вслух они этого не произносили. «Ты правда не понимаешь?»

Мария пожала плечами. Ничего не сказала. Но её хвост легонько скользнул по моей спине — жест, который мог быть случайным, но не был. Она отвернулась к озеру, сделала вид, что её очень интересует плывущее облако.

Якуб покраснел и начал бормотать:

— Н-ничего... То есть... Просто погода сегодня... Я подумал, что... У озера правда ветер... И чай полезен... И вообще...

Он осёкся, поняв, что несёт чушь, и уставился на свои руки с таким отчаянием, будто они только что предали его.

Я сидела между ними, держа в ладонях тёплую чашку, укутанная пледом, с идеально заправленными волосами, босая, сытая, окружённая заботой — и абсолютно, совершенно сбитая с толку. Что вчера случилось? Что такого произошло, что они оба вдруг превратились в... в кого? В сиделок? В опекунов? В кого-то, кто смотрит на меня так, будто я — центр тяжести их маленького, странного мира?

Я не знала. И, наверное, боялась узнать. Поэтому просто отхлебнула чай, поправила плед и уставилась на воду.

— Ладно, — пробормотала я. — Делайте что хотите.

Мария хмыкнула и придвинулась чуть ближе. Якуб, осмелев, тоже подсел поближе. Мы сидели втроём на старом деревянном пирсе, и солнце медленно ползло по небу, и вода плескалась о сваи, и где-то в деревне всё ещё играла гармонь. Идиллия. Странная, неправильная, нарушающая все мыслимые законы и приличия — но идиллия.

А внутри меня медленно, как тот паровой трактор, проворачивалась мысль, которую я отказывалась признавать. Мысль о том, что, может быть, они не играют. Может быть, они правда... Может быть, я для них...

Нет. Невозможно.

Я сжала чашку крепче и отпила ещё глоток.

Мы возвращались с озера, когда солнце уже начало клониться к полудню. Настроение было странным, каким-то притихшим, но в хорошем смысле — как будто мы втроём вышли из долгой бури и теперь просто грелись в лучах, ещё не веря, что шторм закончился.

Якуб что-то рассказывал про мельницу, про колесо, которое он в разобрал и не смог собрать обратно. Мария слушала и даже задавала вопросы. Я шагала между ними, всё ещё закутанная в дурацкий плед, который так и не вернула, и думала, что так и выглядит счастье: тёплый чай в животе, ветер с озера и два голоса по бокам.

Якуб первым заметил всадника. Он осёкся на полуслове, и его уши встали торчком. Я проследила за его взглядом.

У дверей поместья, на фоне серого камня и зелёного плюща, стоял гвардеец. В королевских цветах. Он спешился и ждал, держа коня под уздцы, — застывший, как статуя, как вестник из другого мира, о котором мы почти забыли за эти дни.

Мария побледнела. Не так, как бледнеют от страха — а так, как бледнеют от внезапного, оглушительного осознания. Словно кто-то неслышно подошёл сзади и положил ледяную ладонь на затылок. Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось в тугой, холодный ком. Тот самый, из шахты. Из дворца. Из золотой клетки, которая никуда не исчезала, а просто ждала, пока я поверю, что свободна.

Мы подошли ближе. Гвардеец — молодой грязнокровный кот, откашлялся и достал из-за пазухи свиток. Развернул. Печать королевы блеснула на солнце.

— Её Высочеству принцессе Марии, — произнёс он ровным, заученным голосом, — надлежит немедленно вернуться во дворец по срочному приказу Её Величества.

Никаких объяснений. Ни «почему», ни «зачем», ни «в связи с чем». Просто приказ. Как будто мы — вещи, которые можно перекладывать с места на место.

— По какой причине? — голос Якуба прозвучал резче, чем обычно. Он шагнул вперёд, и я вдруг увидела в нём не того робкого юношу, который ещё сегодня утром заикался над чашкой чая, а наследника древнего рода. — Что случилось?

Гвардеец пожал плечами. У него был приказ. Ему не сообщили деталей. Он просто должен доставить принцессу обратно.

Мария молчала. Я смотрела на неё и видела, как она изо всех сил пытается сохранить лицо. Её спина выпрямилась, плечи расправились, и она снова стала той самой принцессой с антресоли — холодной, недоступной, закованной в этикет, как в броню. Но пальцы, сжимавшие край платья, побелели. И хвост безвольно повис.

Я перевела взгляд на свиток. На печать. На герб, который я ненавидела всей душой. Внутри — там, где только что было тепло и чай с мятой, — разлилась старая, знакомая ненависть. Та самая, что помогала мне таскать вагонетки. Что заставляла шептать заклинания, когда не было сил даже дышать. Бессильная, холодная, всепоглощающая ненависть к золотой клетке, которая всегда, всегда находит способ захлопнуться.

Мария повернулась ко мне. Её глаза смотрели на меня, и в них было то, чего я никогда не видела раньше. Не страх. Не покорность. Лишь отчаянная просьба. «Не оставляй меня».

Она сжала мою руку. Крепко, до боли в костяшках. Я сжала в ответ.

Якуб стоял рядом, переводя взгляд с неё на меня, и я видела, как в нём борются ярость и беспомощность. Он сжал кулаки, разжал, снова сжал.

— Я приеду, — сказал он, и голос его дрогнул, но не сорвался. — Я добьюсь разрешения. Я... я приеду во дворец. Через пару дней. Хоть силой пробьюсь. Я не оставлю вас одних. Слышите? Я не оставлю вас.

Он говорил это с такой отчаянной, с такой искренней решимостью, что почти можно было поверить. Он смотрел на Марию, и в его глазах стояли слёзы — нет, не потекли, но стояли, — и он часто моргал, пытаясь их загнать обратно. А потом он посмотрел на меня. И повторил:

— Я не оставлю вас. Обеих. Обещаю.

Мария медленно, как будто во сне, подняла свободную руку и коснулась его щеки. Он замер. Всего на миг — а потом накрыл её ладонь своей.

Гвардеец тактично отвернулся, делая вид, что проверяет подпругу.

— Хорошо, — сказала Мария тихо. — Мы будем ждать. Мы обе.

И мы пошли в комнату.

Это, наверное, конец нашего короткого, невозможного счастья. Или нет. Может быть, нет. Может быть, Якуб и правда пробьётся. Может быть, королева передумает. Может быть, мы снова будем сидеть втроём на пирсе, и озеро будет лежать гладкое, как стекло.

А может — и от этой мысли становилось холодно где-то под рёбрами, — нас ждёт что-то гораздо более страшное. Что-то, ради чего королева выдёргивает дочь из убежища средь бела дня, не давая объяснений.

Мы собирали вещи молча. Мария стояла у шкафа и складывала платья — механически, без обычного щебетания про фасоны и ткани. Просто брала одно за другим, сворачивала, укладывала в сундук. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но я знала этот взгляд — взгляд человека, который запер свои чувства где-то глубоко и не собирается их выпускать. Я сидела на краю кровати и смотрела в одну точку на полу. Внутри было пусто. Не тоскливо — именно пусто. Как будто все эмоции, что копились эти дни, разом выгорели, оставив только пепел.

Дверь скрипнула. Вошёл Якуб. Он был в той же рубашке, что и утром, только рукав теперь перепачкан машинным маслом — видимо, пытался чинить что-то перед нашим отъездом, чтобы отвлечься. Не помогло. Он молча взял один из сундуков, поднял его с усилием, но без жалоб, и вынес в коридор. Вернулся. Взял второй.

— Я помогу погрузить, — сказал он, не глядя ни на меня, ни на Марию. Голос был ровным, но я слышала, как он дрожит на краях.

Мария кивнула. Я не ответила, просто встала и пошла следом. На крыльце уже ждал экипаж — чёрный, с королевским гербом на дверце, запряжённый парой лошадей. Гвардеец курил в стороне, делая вид, что его здесь нет. Слуги выносили сундуки.

И наступил момент прощания.

Мария подошла к Якубу первой. Он стоял, опустив руки, и смотрел на неё так, будто запоминал каждую чёрточку лица — на случай, если больше не увидит. Она встала перед ним, помолчала секунду, а потом обняла его. Крепко, по-настоящему, не так, как обнимают дальнего родственника на похоронах. Он вздрогнул, но ответил — его руки сомкнулись у неё на спине, и он уткнулся носом в её белые волосы.

А потом Мария отстранилась — всего на мгновение, — посмотрела ему в глаза и поцеловала. В губы. Коротко, но по-настоящему. Без страха, без смущения, без оглядки на гвардейца, на слуг, на весь мир. Это был их первый открытый поцелуй, и я видела, как что-то в ней изменилось в этот миг. Она больше не пряталась. Она больше не притворялась, что её сердце — это просто политический инструмент. Он был ей небезразличен, и теперь об этом знали все.

Якуб, когда она отстранилась, застыл с таким лицом, будто его ударило молнией. Его щёки полыхали, уши стояли торчком, а губы беззвучно шевелились, словно он пытался что-то сказать и не мог. Мария тихо фыркнула — в этом звуке было больше нежности, чем в иных признаниях, — и отошла к экипажу.

А потом он повернулся ко мне.

Я ожидала рукопожатия. Или неловкого кивка. Или вообще ничего — просто «прощай» и точка. Мы ведь друзья, в конце концов. Просто друзья.

Я столько усилий вложила в то, чтобы они поладили, и теперь, когда они наконец поцеловались, моя миссия была выполнена. Я своё дело сделала, можно расходиться.

Он шагнул ко мне. Я приготовилась сказать что-то вроде «береги её» или «не будь дураком», но слова застряли в горле.

Потому что он наклонился.

И поцеловал меня.

В губы.

Быстро, почти испуганно — как будто сам не верил, что делает. Его губы были тёплыми и сухими, и прикосновение длилось не дольше одного короткого, сбитого с ритма удара сердца. Но этого хватило, чтобы мой мозг превратился в белую, гудящую пустоту.

Я не ответила. Не отстранилась. Просто стояла статуей, с круглыми глазами, и чувствовала, как мир вокруг перестал существовать. Остались только его губы, которые только что касались моих, и его дыхание — тёплое, пахнущее мятой, — и то, как он потом отшатнулся, пробормотал «прости, прости, я не должен был», и отошёл на шаг.

В голове — белый шум. Радиопомехи.

Он отстранился. Его лицо было пунцовым. Он открыл рот:

— Я... прости... я не...

И замолчал. Потому что Мария, стоящая у экипажа, посмотрела на эту сцену, и на её лице не было ни капли злости. Ни ревности, ни обиды, ни удивления. Она только качнула головой с выражением «ну наконец-то» — тем самым, которое я видела у неё, когда Якуб впервые перестал заикаться за ужином, — а потом подошла ко мне и взяла меня за руку.

— Пора, — сказала она просто.

Я дала себя увести. Ноги переставлялись сами собой. Мы сели в экипаж, дверца захлопнулась, и лошади тронулись. Поместье поплыло назад — серый камень, плющ, озеро, фигура Якуба на крыльце, маленькая и неподвижная, как забытая статуя.

Я смотрела в окно, но ничего не видела. В голове билась одна-единственная мысль, и она росла, как снежный ком, обрастая подробностями и паникой.

Что это было. Он поцеловал меня. В губы. Зачем. Почему. Я грязнокровка. У него невеста — вот она, сидит рядом и спокойна, как удав. Почему она не злится. Почему она посмотрела на это с таким лицом, будто давно ждала. Что вчера случилось, что они оба вдруг решили, что меня можно... что со мной можно...

НЕТ. ВЧЕРА НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Я ПРОСТО УСТАЛА. МЫ ПРОСТО ТАЩИЛИ КРОВАТЬ. ЭТО ОБЪЯСНЯЕТ БОЛЬ В МЫШЦАХ. ЭТО ВСЁ ОБЪЯСНЯЕТ.

Они просто... они, наверное, сговорились. Да. Точно. Они вчера надавили на меня, чтобы я согласилась на что-то, чего сама не понимаю. Чтобы мы втроём... чтобы это выглядело как... Чтобы они могли лишиться титулов! Да! Им нужен был скандал! Они хотели избежать помолвки, вот и придумали использовать меня! А этот поцелуй — это просто шоу для слуг! Чтобы слухи разошлись!

Но зачем ему целовать меня, если слуги и так уже видели их поцелуй? Зачем рисковать? Зачем...

НЕТ. НИЧЕГО НЕ БЫЛО. ВЧЕРА НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ. И СЕГОДНЯ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ. Я ПРОСТО ГРЯЗНОКРОВКА, КОТОРУЮ ВСЕ ИСПОЛЬЗУЮТ. КАК ВСЕГДА. КАК ВСЕГДА.

Мария сидела рядом, привалившись плечом к моему, и молчала. Её пальцы всё ещё сжимали мою руку. Хватка была крепкой и удивительно тёплой. Я не вырывалась. Просто смотрела, как за окном проплывают поля и перелески, и пыталась убедить себя в том, во что сама не верила. Отрицание — это броня. Я носила её годами. Она не подведёт и сейчас.

Надо мной сгущались мысли, тяжёлые и липкие, как грозовая туча. Я чувствовала, что ещё немного — и они прорвутся дождём. Но пока я держалась. За единственную соломинку, которая у меня оставалась.

Вчера ничего не случилось. Вчера ничего не случилось. Вчера ничего не случилось.

Я зажмурилась и повторяла это про себя, как заклинание, пока колёса экипажа отсчитывали километры до дворца. До золотой клетки, которая всегда ждёт. Всегда.

Экипаж нёсся по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах так, что я едва не прикусывала язык. Гвардеец гнал лошадей без жалости — видимо, приказ был не просто срочным, а СРОЧНЫМ. За окнами мелькали поля, перелески, одинокие хутора, и всё это сливалось в одну мутную полосу. Я сидела, вцепившись в край сиденья, и мечтала только об одном — чтобы эта тряска прекратилась. И чтобы Мария перестала на меня так смотреть.

Потому что Мария не давала мне покоя.

— Хи-хи, — пропела она, наклоняясь ко мне с той самой ехидной улыбкой, — не можешь сидеть спокойно, а, Мила?

Я бросила на неё мрачный взгляд. Она сидела напротив, но не так, как обычно — не развалившись в углу с книгой, а как-то странно, поджав одну ногу под себя и то и дело меняя положение. Её глаза блестели тем самым опасным блеском, который я слишком хорошо знала.

— Тут любой не сможет усидеть, — буркнула я. — Такое ощущение, что у экипажа нет рессор.

— Ага, рессоры, — протянула она, и в её голосе мне почудилась скрытая издёвка. — Рессоры, конечно. А может, дело не в рессорах, а в том, что у тебя болит спина?

Я замерла.

Боль в пояснице и крестце действительно была — ноющая, тупая, будто я надорвалась, поднимая что-то тяжёлое. Я чувствовала её с самого пробуждения, и каждое резкое движение отдавалось тупой пульсацией где-то у основания хвоста. Мы тащили кровать. Точно. Мы тащили эту дурацкую кровать из гостевых покоев через весь коридор, и она была чугунной, или дубовой, или и то и другое сразу, и...

— Да, — сказала я твёрдо, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Да, точно. Кровать была очень тяжёлой. Наверняка мы просто сорвали спину. Обе.

Я посмотрела на Марию. Она сидела, чуть сдвинув бёдра в сторону, и то и дело морщилась, когда экипаж подпрыгивал особенно сильно. Ей тоже было неудобно. Это было очевидно. И это подтверждало мою теорию: мы просто перетрудились, таская мебель. Никаких других причин.

— Да, — повторила я, уже увереннее. — Кровать была тяжёлой. Вот и всё. Просто кровать.

Мария ничего не ответила. Только уголки её губ поползли вверх.

— Мила-а-а, — вдруг изменила она тон, растягивая моё имя с такой интонацией, что у меня моментально взмокли ладони, — а ты помнишь, ПОЧЕМУ нам понадобилась новая кровать?

Я застыла.

— Старая сломалась, — сказала я слишком быстро. — Наверное, была трухлявая. Старая мебель, знаешь ли, имеет свойство ломаться. Дерево гниёт. Жучки заводятся. Вредители.

— Вредители, — эхом повторила Мария, и в её голосе прозвучало столько многозначительности, что я готова была провалиться сквозь пол экипажа.

— Да!

— Пара вредителей, — уточнила она. И прежде чем я успела взорваться, добавила с притворным сочувствием: — Бедная кровать. Такая была хорошая. И так трагически погибла.

— Она была старая! — почти выкрикнула я. — И мы просто её двигали!

— Двигали, — покивала Мария. — Очень интенсивно двигали. Всю ночь.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что я думаю про её бестолковые шутки, про её намёки, про её манеру доводить меня до белого каления одним только тоном, но она перебила меня — тем же лёгким, почти игровым голосом:

— Ты всё отрицаешь, Мила. Это даже забавно. Вчера ты была КУДА смелее. Даже требовала, чтобы я...

— Я не была смелее! — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает предательский жар. — Я была... я была уставшей! Я вообще ничего не помню!

— Вот именно, — она наклонила голову, и в её голубых глазах заплясали чёртики. — Ничего не помнишь. Какая жалость. А то я могла бы напомнить. В подробностях.

— Хватит надо мной шутить! — мой голос сорвался на фальцет, и экипаж, как назло, снова подпрыгнул, заставив нас обеих схватиться за сиденья.

— Конечно, — легко согласилась она. — Я шучу. И кровать сама сломалась. И поясницы у нас болит от рессор. И Якуб тебя поцеловал просто так, из вежливости. Всё логично.

Я замолчала. Слов не было. Только стук колёс и бешеный пульс в ушах.

А потом она добавила — тише, почти без улыбки, глядя куда-то в окно, на проплывающие за стеклом поля:

— Знаешь... Если бы я не боялась, я бы, наверное, тоже всё отрицала. Хи-хи.

Я смотрела на неё — на её профиль, на белую гриву, рассыпавшуюся по плечам, на уши, которые сейчас были не прижаты, но и не стояли торчком, а замерли где-то посередине, — и вдруг поняла: она не издевается.

Ну, то есть издевается, но не со зла. Это её способ справляться. Её броня. Мы обе боимся того, что ждёт нас во дворце. Того, что случилось вчера. Того, что случилось сегодня утром на крыльце. И её подколки — это не насмешка. Это попытка сделать страх мелочным, превратить его во что-то, над чем можно смеяться.

— Мне тоже страшно, — сказала я одними губами, почти беззвучно.

Она услышала. И её хвост скользнул по сиденью, пока не коснулся моего. Легонько, едва ощутимо. Но я почувствовала.

— Ничего, — прошептала она. — Мы вместе. А теперь...

Она снова повернулась ко мне, и её улыбка вернулась — наглая, сияющая, полная ехидства, та самая, от которой у меня всегда закипала кровь:

— ...Расскажи-ка мне, что именно ты не помнишь. Мне интересно, насколько далеко заходит твоё отрицание. Вот, например, ты не помнишь, как Якуб сказал «Я тебя люблю»? Или как ты...

— ЗАТКНИСЬ! — заорала я так, что гвардеец на козлах, наверное, вздрогнул.

Экипаж снова подпрыгнул на ухабе, и мы обе, ойкнув, схватились за больные спины. Мария расхохоталась — звонко, заливисто, совсем как в те времена, когда мы только начинали дружить и она ещё не была такой измученной дворцом.

Я дулась ещё минуту, но потом — сама не заметила как — начала улыбаться. Просто губы сами растянулись, и остановить их было невозможно.

— Ладно, — сдалась я, откидываясь на спинку сиденья и всё ещё кривясь от боли в спине. — Давай, рассказывай. Что я там такого сделала?

— О-о-о, — Мария азартно потёрла руки. — С чего бы начать? Ну, во-первых, ты сказала, что мы оба тебе нравимся, но ты боишься, что это неправильно. Потом ты попыталась уйти, но Якуб тебя догнал — представляешь, он догнал! — и тогда ты...

Я слушала и не верила. Нет, не в смысле «я не верю, что это было». А в смысле — это не могло быть правдой. То, что она рассказывала, звучало как сценарий порнографического романа, который даже Войцеху было бы стыдно читать. Ладно, я могла что-то сказать. Могла что-то сделать. Могла, в конце концов, уснуть в одной кровати с ними — это мы и так уже делали. Но то, что она описывала...

— ...а потом ты попросила, чтобы я...

— ХВАТИТ! — я зажала уши ладонями и зажмурилась. — Ты всё врёшь! Этого не было! Ты просто выдумываешь, чтобы меня позлить!

Мария замолчала. Я чувствовала её взгляд — насмешливый, но не злой. Когда я рискнула открыть глаза, она сидела, скрестив руки на груди, и улыбалась.

— Ну, может, немножко приукрашиваю, — признала она. — Совсем чуть-чуть. Но суть ты поняла. Ты была очень... убедительна.

— Я была пьяна! — выпалила я. — Хотя нет, я не пила! Ты убрала весь алкоголь! Чем вы меня опоили?!

— Чаем с мятой. Очень опасная штука.

Я со стоном откинулась на спинку. И тут экипаж снова подпрыгнул, и боль в пояснице в очередной раз напомнила о себе. Я поморщилась, поёрзала, пытаясь найти положение поудобнее. Бесполезно.

— Хи-хи, — Мария покосилась на меня. — Не можешь усидеть? Болит что-то?

— Ничего у меня не болит! — рявкнула я, но тут же зашипела, потому что экипаж снова дёрнулся. — Просто дорога плохая.

— Да-да, — покивала она, и её улыбка стала ещё шире. — Дорога. Рессоры. Кровать, которую мы тащили. Как скажешь.

Я отвернулась к окну и уставилась на проплывающие мимо поля. В голове крутился бесконечный хоровод мыслей, и каждая была страшнее предыдущей.

Допустим, это правда. Допустим, вчера что-то было. Допустим, я правда сказала им, что они мне нравятся. Допустим, я правда... допустим...

Но это неправильно. Так нельзя. Мы — принцесса, грязнокровка и кузен принцессы. Мы нарушаем всё, что только можно нарушить. И если об этом узнают...

Я зажмурилась. Перед глазами встало лицо королевы — то самое, с веером, с наигранной застенчивостью, за которой прячется холодный, расчётливый ум. Что она сделает, когда узнает? Или она уже знает? Может быть, именно поэтому нас и вызвали во дворец?

Ну, по крайней мере, — мелькнула мысль, горькая и едкая, как дым от парового котла, — Королева будет довольна. Она ведь этого и хотела, верно? «Укрепить семейные связи». Чтобы Мария родила наследника.

В худшем случае, наследников на престол родится двое.

Я чуть не расхохоталась в голос. Двое наследников. От принцессы и её ручной грязнокровки. Идеальная королевская семья.

Я отвернулась к окну и уставилась на проплывающие мимо поля, но на самом деле ничего не видела. Тишина в экипаже сгустилась, стала плотной, как вата, и в этой тишине мои мысли наконец-то дорвались до свободы — и понеслись вскачь, как испуганные лошади, не разбирая дороги.

Они идиоты.

Мысль была простой, ясной и до жути отрезвляющей.

Они идиоты. Мария и Якуб — два благородных львёнка, которые выросли в золотых клетках и никогда не видели, как этот мир поступает с теми, кто нарушает правила. Они думают, что достаточно сказать «люблю» — и мир станет милосердным к грязнокровке. Что можно просто взять и поцеловать меня на глазах у слуг, у гвардейца, у всего мира — и ничего не будет. Что можно просто...

Я зажмурилась. Перед глазами встало лицо отца — со старого портрета. Он был паном. Настоящим шляхтичем, с титулом, с поместьем, с правом сидеть в совете. А потом он женился на моей матери.

Грязнокровной крольчихе.

И этого хватило. Всего одного брака — законного, освящённого церковью, совершённого по любви или по похоти, неважно. Его лишили статуса. Опустили до простолюдина. Оставили только поместье и сбережения — из нежелания лишний раз связываться с сильным магом. Но от общества его отрезали, как отрезают гнилой палец. Он стал никем. Затворником. Тем, кого не приглашают на балы и не упоминают в письмах.

И это был всего лишь пан. Всего лишь шляхтич средней руки.

Королевская семья — это выше. Гораздо, гораздо выше. Если грязнокровка опорочит собой королевскую семью — не важно, по любви, по глупости, по случайности, — от неё избавятся. Не будет суда. Не будет скандала. Будет несчастный случай. Падение с лестницы. Удар молнии. Яд в чае. И тело, которое вынесут через чёрный ход и закопают где-нибудь в безымянной могиле, потому что грязнокровкам не положены надгробия.

То-то же Мария никогда не слышала про беременных служанок во дворце. Никто не слышал. Потому что залетевших просто убивали, пока живот не становился заметным. Убирали, как убирают мусор.

Я почувствовала, как холодеют пальцы. Сердце забилось где-то в горле, часто и тяжело, как перед заклинанием.

Меня убьют.

Мысль ударила, как хлыст надсмотрщика. Не метафорически — физически. Я словно почувствовала холод стали между лопаток и услышала свист рассекаемого воздуха.

Стоит мне забеременеть — я буду мертва. Прямо на месте. Не важно, от кого. Не важно, хотела ли я этого. Не важно, что Мария и Якуб, возможно, действительно... действительно что-то чувствуют. Это не имеет значения. Имеет значение только то, что я — грязнокровка. И королевская семья не потерпит грязнокровку с королевским наследником.

Мария и Якуб идиоты. Они, сами того не хотя, убили меня. Я мертва! Я УЖЕ МЕРТВА!

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешеный пульс. Не помогло. Мысли продолжали нестись, перескакивая с одного на другое, как искры от костра.

А что, если это и был план?

Что, если Королева всё просчитала с самого начала? Отправила нас в поместье, чтобы мы «укрепили семейные связи». Она знала, что я буду стараться их сблизить. Знала, что Мария упряма, а Якуб — добрый и неуклюжий. Знала, что рано или поздно...

Им было плевать на моё мнение. Поэтому Мария и Якуб сговорились, чтобы использовать меня, а самим остаться просто друзьями, как и хотели изначально.

Точно! Поэтому Мария так спокойно и отреагировала на признание в любви и поцелуи! Она не ревновала, потому что ей плевать!

Я для неё — инкубатор! Инструмент! Способ родить наследника, не ложась под нелюбимого жениха!

Я перевела дыхание и покосилась на Марию. Она сидела, привалившись к спинке сиденья, и смотрела в окно с тем самым выражением лёгкой, почти кошачьей сытости, которое не сходило с её лица всё утро. Ей было хорошо. Ей было спокойно. А я...

Я по их мнению — инкубатор. Чтобы родить им ребёнка и отдать королеве. У них совсем морали нет?!

Да и в любом случае, если я забеременею от Якуба, ребёнок же тоже будет грязнокровным! Какой смысл? Чтобы смешать кровь и получить бастарда, которого тоже убьют? Или они думают, что раз Якуб — чистокровный лев, а я — наполовину кошка, то шанс...

Я одёрнула себя. Не важно. Всё это не важно. Важно только то, что пара извращенцев — да, именно извращенцев, потому что нормальные зверолюди так себя не ведут, — совратила меня, а теперь я должна расплачиваться за их идиотизм своей жизнью.

Не дай бог я забеременею. Королева тогда меня немедленно прикончит. Ей не нужны будут лишние кандидаты на трон. Она и так собиралась избавиться от Короля после рождения наследника — что ей стоит убрать заодно и грязнокровку, которая слишком много знает?

А что, если я уже...

Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Мы просто тащили кровать. Просто тащили кровать.

Но спина болит. И у неё болит. И он был таким странным сегодня утром. И...

НЕТ!

Я вцепилась в край сиденья так, что побелели костяшки. Дыхание перехватило. Всё тело напряглось, как перед ударом, и я почувствовала, что балансирую на грани — тонкой, как лезвие бритвы. Ещё одна мысль, ещё один виток паранойи, и я сорвусь.

Меня убьют. Меня убьют. Меня убьют.

Слова стучали в голове, как молот по наковальне. Я больше не могла это выносить. Не могла сидеть и ждать, пока моя собственная голова доведёт меня до безумия. Я должна была знать правду. Прямо сейчас. Немедленно.

— Скажи мне правду, — произнесла я вслух. Голос прозвучал глухо, неестественно, словно чужой.

Мария повернулась ко мне с тем же ленивым, довольным выражением лица, и я увидела, как её губы снова растягиваются в улыбке, как она открывает рот, чтобы сказать очередную пошлую шутку, очередное «хи-хи», которое добьёт меня окончательно.

Я не дала ей договорить.

Моя рука метнулась вперёд быстрее, чем я успела осознать, что делаю. Я знала, где она прячет оружие — под платьем, у бедра, в маленькой кобуре. Раньше это было просто мерой предосторожности. Теперь это был инструмент.

Мои пальцы сомкнулись на перламутровой рукояти. Рывок — и пистолет оказался у меня в руке.

Я направила его на неё.

— Скажи мне правду, — повторила я, и на этот раз голос был ледяным, спокойным, абсолютно бесцветным. — Вы с Якубом сговорились? Чтобы я родила вам ребёнка, а потом... что? Отдать меня королеве? Избавиться, когда я стану не нужна?

Мария замерла. Её уши, только что стоявшие торчком, дрогнули и начали опускаться. Улыбка сползла с губ, оставив только растерянное, непонимающее выражение. Она смотрела на дуло пистолета, направленное ей в грудь, и в её глазах — впервые за всё время, что я её знала, — плескался самый настоящий, животный страх.

— М-Мила... — её голос дрогнул. — Ты чего...

— Отвечай! — рявкнула я, и ствол дёрнулся в моей руке. — Ты думаешь, я не поняла? Ты думаешь, я настолько тупая? Ты спокойна, как удав, когда твой жених целует другую!

Мария вздрогнула.

— Ты хихикаешь и несёшь свои грязные шутки, пока я схожу с ума! Почему?! Потому что это и было вашим планом — дать мне подумать, что я вам небезразлична, чтобы я согласилась стать инкубатором для вашего наследника! А потом — что? Яд в чае? Падение с лестницы? Или ты сама меня пристрелишь, как только я перестану быть полезной?!

Я остановилась, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Рука, державшая пистолет, дрожала — не от страха, а от ярости и боли, которые слишком долго копились внутри. В голове мелькнула короткая, отрезвляющая мысль:

Я не убью её. Я просто хочу, чтобы она перестала врать. Я не убью. Но она не знает, что я не убью. И это хорошо. Пусть боится. Пусть скажет правду.

Мария открыла рот, и из него вырвался не её обычный уверенный голос, а какой-то жалкий, дрожащий полувсхлип:

— Мила, это... это просто шутка... хнык... ты чего...

Она заплакала. По-настоящему. Не так, как плачут аристократки на публику — сдержанно, красиво, прикрывая лицо веером. А так, как плачут дети, которых застали врасплох и которые не понимают, за что их наказывают. Слёзы текли по её щекам, плечи вздрагивали, а уши прижались к голове так плотно, будто она пыталась спрятаться от дула пистолета.

— Я просто... хнык... я просто дура, Мила... Прости, я не хотела... — она говорила, всхлипывая и запинаясь, и слова вываливались из неё, как вещи из переполненного сундука. — Я не знала, что ты так... так сильно боишься... Я думала, тебе смешно... Ты всегда злилась, когда я тебя крольчихой называла, и это было смешно, и я думала, что сейчас тоже смешно, что ты скоро поймёшь и тоже будешь смеяться...

Она судорожно вздохнула, вытерла нос рукавом — прямо по дорогому дорожному платью, даже не заметив.

— Никто не сговаривался, Мила... Никто не хотел тебя использовать... Якуб... хнык... Якуб просто влюбился в тебя, как дурак, а я... я... Но я не знала, как сказать, и я думала, что если буду шутить, ты поймёшь... Я не хотела, чтобы ты боялась... Прости, прости, пожалуйста...

— Тогда что случилось вчера? — потребовала я. Пистолет не опустился ни на сантиметр.

Мария всхлипнула особенно громко и уткнулась лицом в ладони. Её плечи тряслись, а голос стал совсем тихим, почти неразборчивым:

— Н-ничего... Вчера ничего не случилось... Я всё выдумала... Якуб сказал, что ты красивая... ещё когда мы чай пили... А я сказала, что он всё равно мой жених и что я тебя дольше знаю... И мы начали спорить... И подрались... По-настоящему... Как в детстве... И разнесли всю комнату...

Она подняла на меня заплаканные глаза, и в них не было ни капли лжи — только отчаяние и страх, что я ей не поверю.

— Мы сломали кровать, Мила... Ту, которая была до этого... Якуб толкнул меня, я упала на неё, и она треснула... Прямо пополам... И мы испугались... И тогда мы втроём притащили новую кровать из гостевых покоев, чтобы пан Ольгерд не узнал... Вот почему спина болит... Не от рессор... От того, что я упала, а потом тащила этот дурацкий шкаф... То есть кровать...

Она замолчала, всё ещё дрожа. Её плечи опустились, руки безвольно лежали на коленях, и она выглядела не как принцесса, не как наследница престола, а как обычный, до смерти напуганный ребёнок, который только что понял, как сильно ранил того, кого любит.

А я сидела и чувствовала себя полной, абсолютной, непроходимой дурой.

Они подрались. Из-за меня. Как два идиота. Разнесли комнату. Сломали кровать. А я...

Я опустила пистолет. Медленно, осторожно, как будто он был живым и мог укусить. Положила его на сиденье рядом с собой. Руки дрожали — теперь уже не от гнева, а от накатившей слабости и запоздалого ужаса.

Я чуть не застрелила её. Свою лучшую подругу. Из-за того, что напридумывала себе бог знает что.

Мария всё ещё плакала, тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в ладони. Её плечи вздрагивали, а хвост безвольно лежал на сиденье, даже не пытаясь ко мне прикоснуться. Она боялась меня. Я напугала её до слёз, до дрожи, до того состояния, когда зверочеловек забывает о гордости и просто плачет, потому что не может иначе.

— Прости, — прошептала я. — Прости, пожалуйста... Я... я просто испугалась... Я думала... Господи, я такая дура...

Мария отняла руки от лица и посмотрела на меня. Её глаза были красными, щёки мокрыми, а в уголке носа всё ещё висела слеза. Она шмыгнула носом — не по-королевски, а по-детски, громко и некрасиво, — и вдруг выдавила из себя дрожащую, неуверенную улыбку.

— Ты не дура... Ты просто...

Она потянулась ко мне, и я не сопротивлялась, когда её руки обвили меня, а мокрое лицо уткнулось в моё плечо. Мы сидели так долго — две девочки в трясущемся экипаже, с опухшими от слёз глазами и пистолетом, забытым на сиденье. За окнами по-прежнему мелькали поля, колёса по-прежнему стучали по разбитой дороге, а дворец всё приближался.

Но внутри не стало тише. Потому что теперь я знала правду.

И правда была в том, что вчера действительно ничего не случилось. Но сегодня — да. Сегодня я чуть не потеряла её.

Из-за собственного страха.

Из-за того, что весь мой опыт, весь мой жизненный путь кричал мне: доверять нельзя, любить нельзя, расслабляться нельзя — убьют.

Прости! Прости! Прости!

— Я больше никогда, — прошептала я в её белые волосы. — Слышишь? Никогда в жизни я не направлю на тебя оружие. Клянусь.

Мария всхлипнула в ответ и прижалась ко мне крепче. Её хвост наконец осмелел и легонько обвился вокруг моего.

Мы долго сидели молча. Экипаж всё так же трясся по ухабам, но я почти не замечала этого. Мария прижималась к моему плечу, и её дыхание постепенно выравнивалось — но не до конца. Я чувствовала, как время от времени её плечи вздрагивают, как она судорожно сглатывает, и как её пальцы, вцепившиеся в мой рукав, никак не могут расслабиться.

Она больше не плакала в голос. Но слёзы ещё текли — медленно, беззвучно, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она не смотрела на меня. Просто сидела, привалившись к моему плечу, и дрожала. Мелко, почти незаметно — но я чувствовала эту дрожь всем телом.

Она боится меня.

Мысль была невыносимой. Острой, как осколок стекла под кожей. Мария — моя Мария, которая дралась со мной в грязи у фонтана, которая орала мне в ухо «НЕ СПИ, КОШКА», которая прижималась ко мне ночами и шептала «ты не одна», — боялась меня.

Не моих врагов, не моей магии, не моей репутации. Меня.

Я перевела взгляд на пистолет, всё ещё лежащий на сиденье рядом со мной. Перламутровая рукоять тускло блестела в свете, пробивающемся сквозь запылённое окно. Я смотрела на неё и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.

Я направила на неё оружие. Я угрожала её убить. Та, кто поклялась уничтожить мир ради неё — я сама стала для неё угрозой.

Нужно было что-то сделать. Не просто сказать «прости». Слова она уже слышала — и всё ещё дрожала.

Словами тут было не помочь. Нужно было показать — не ей, а скорее себе самой, — что я скорее умру, чем ещё раз заставлю её бояться.

Я осторожно, чтобы не потревожить Марию, высвободила руку. Она вздрогнула, но не подняла головы.

Я взяла пистолет. Он был тяжёлым, холодным и каким-то... чужим. Как будто это не я только что сжимала его, целясь в единственного зверочеловека, который когда-либо любил меня по-настоящему.

— Мария, — позвала я тихо.

Она не ответила. Только плечи дёрнулись — то ли от моего голоса, то ли от очередного всхлипа. Я пододвинулась ближе — медленно, осторожно, как к раненому зверю.

— Посмотри на меня. Пожалуйста.

Она подняла голову. Её глаза были красными, веки припухшими, а в мокрых ресницах ещё дрожали слёзы. В этом взгляде было всё сразу: страх, недоверие, надежда и что-то ещё — что-то, что я не могла назвать словами, но что сжимало мне сердце сильнее любого кулака.

Я перевернула пистолет в руке — стволом к себе, рукоятью к ней. Протянула ей.

— Держи.

Она уставилась на пистолет, потом на меня — непонимающе, испуганно. Её губы задрожали.

— З-зачем?..

— Потому что я больше никогда, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я не позволила ему сорваться. — Никогда в жизни я не направлю на тебя оружие. Я уже сказала это. Но словам ты можешь не верить. А этому — поверишь.

Она медлила. Её пальцы дрожали, когда она потянулась к пистолету, — не как к оружию, а как к чему-то опасному, что может взорваться в любой момент. Она взяла его, и я увидела, как побелели костяшки, сжимающие рукоять.

— А теперь, — я отпустила ствол и оставила пистолет в её руке, — если когда-нибудь я снова заставлю тебя бояться... ты выстрелишь. Поняла?

Она замерла. Смотрела на меня — и не верила. А я наклонилась вперёд и упёрлась лбом в дуло.

— Прямо сейчас, — прошептала я. — Если ты хочешь. Я заслужила.

Секунда. Другая. Тишина в экипаже стояла такая, что, казалось, было слышно биение наших сердец. А потом Мария всхлипнула — громко, отчаянно, — и пистолет с глухим стуком упал на пол.

— Дура! — выкрикнула она и бросилась на меня, сбивая с сиденья.

Мы покатились по полу экипажа — две растрёпанные, заплаканные, совершенно не аристократичные девицы. Мария вцепилась в меня обеими руками, прижалась всем телом и зарыдала — уже не тихо, не сдержанно, а в голос, захлёбываясь слезами и словами:

— Никогда... никогда больше так не делай... Я думала, ты правда меня... Что ты меня...

— Никогда, — хрипло подтвердила я, обнимая её в ответ и чувствуя, как собственные слёзы катятся по щекам. — Никогда, слышишь? Скорее я сама умру.

Гвардеец на козлах, наверное, слышал наши рыдания. Наверное, думал, что две сумасшедшие девицы окончательно спятили. Но мне было плевать. Я лежала на грязном полу экипажа, придавленная сверху дрожащей Марией, и чувствовала, как страх медленно отпускает нас обеих.

Потом, много позже, когда слёзы высохли, а дыхание выровнялось, Мария подобрала с пола пистолет и убрала его обратно в кобуру под платьем. Её пальцы ещё дрожали, но движения были спокойными, уверенными. Она больше не боялась.

— Знаешь, — сказала она, поправляя растрепавшиеся волосы и шмыгая носом, — ты могла бы просто сказать, что тебе страшно. Без драматических жестов. Без «застрели меня». Без всего этого.

— Прости, — я отвела взгляд. — Я не умею по-другому.

— Я знаю, — она вздохнула и снова прижалась плечом к моему плечу. — Поэтому я тебя и терплю. Кто ещё будет терпеть такую дуру? Только я. Ну, и Якуб. Может быть.

Я фыркнула — и сама удивилась этому звуку. Смех сквозь слёзы. Как странно. Как непривычно.

— Договорились, — сказала я. — В следующий раз, когда мне станет страшно, я просто скажу тебе. Без пистолетов.

— Вот и отлично, — Мария хмыкнула, и в её глазах наконец-то снова зажглись те самые бесенята. — А то у меня уже начала формироваться психологическая травма. «Моя подруга-крольчиха чуть не пристрелила меня в экипаже». Представляешь заголовки в дворцовой газете?

— Я не крольчиха!

— Ага, конечно. А спина у тебя болит от рессор~

— ЗАТКНИСЬ!

И экипаж снова подпрыгнул на ухабе, и мы обе зашипели от боли в поясницах, и Мария расхохоталась — на этот раз искренне, без страха, без дрожи в голосе.

А я смотрела на неё и думала, что это и есть настоящая дружба. Когда ты готова отдать зверочеловеку оружие, которым только что угрожал ему, — и знаешь, что он не выстрелит в ответ.

Экипаж трясся по разбитой дороге уже несколько часов, и я чувствовала, как мой желудок начинает подавать признаки жизни — причём самым недовольным образом.

После всех этих истерик, слёз и чуть не состоявшегося убийства мне хотелось только одного: горячей еды. И тишины. И чтобы Мария перестала на меня так смотреть — с этой её мягкой улыбкой, когда она шутит очередную шуточку.

Мария, кажется, думала о том же. Она поёрзала на сиденье, поморщилась — то ли от боли в спине, то ли от голода, — и решительно постучала в перегородку, отделявшую нас от гвардейцев.

— Остановите экипаж, — приказала она. — Мы едем уже несколько часов. Я хочу есть.

Гвардеец — тот самый, с обвисшими ушами, что зачитывал указ, — обернулся через плечо. Его лицо было каменным.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, но нам приказано доставить вас во дворец без остановок. Я не могу...

— Вы не можете? — Мария прищурилась, и в её голосе зазвенел тот самый тон, которым она доводила до белого каления придворных. — Вы везёте принцессу королевской крови. Я провела в этом экипаже полдня, я проголодалась, и я требую остановки. Или вы хотите, чтобы я доложила Её Величеству, что её дочери было отказано в элементарных удобствах?

Гвардеец сжал зубы. Я видела, как на его скулах заходили желваки, как пальцы, державшие поводья, побелели. На мгновение мне показалось, что он сейчас сорвётся — ударит по перегородке, или накричит, или сделает что-то, о чём потом пожалеет. Но он сдержался. Глубоко вдохнул, выдохнул и процедил сквозь зубы:

— Как прикажете, Ваше Высочество.

Экипаж замедлился и свернул на обочину. Я выглянула в окно: мы остановились у небольшого придорожного трактира — покосившегося здания с выцветшей вывеской и парой лошадей у коновязи. Выглядело оно не слишком презентабельно, но пахло оттуда жареным мясом и свежим хлебом, и мой желудок немедленно заурчал.

Мы вышли из экипажа. Вернее, Мария вышла, а я выползла следом, разминая затёкшие ноги. И тут я заметила это.

Гвардейцы — их было четверо, не считая кучера, — немедленно окружили нас. Двое шли впереди, двое сзади. Они не отходили ни на шаг. Один из них — высокий кот с жёсткими, стоячими ушами — буквально приклеился к Марии, следуя за ней, как тень. Даже когда она остановилась, чтобы поправить платье, он замер в двух шагах и не двинулся с места.

Это не охрана.

Мысль пришла мгновенно и была до жути отрезвляющей. Я видела охрану во дворце — церемониальную, ленивую, с алебардами и скучающими лицами. Эти двигались иначе. Они не охраняли Марию — они следили за ней. Конвоировали. Как преступницу. Как заложницу, которую нужно доставить из точки А в точку Б и не дать сбежать по дороге.

Я поймала взгляд Марии — она тоже это заметила. Её глаза на мгновение сузились, но она ничего не сказала. Просто взяла меня за руку и направилась к трактиру, чеканя шаг, как и подобает принцессе, которую не запугать какими-то там гвардейцами.

Внутри было темновато и пахло пивом, жареным луком и чем-то ещё — кажется, старыми дрожжами. Но было чисто, и трактирщик — пожилой кот с рваным ухом и усталыми глазами, — увидев королевские цвета на мундирах, немедленно засуетился.

— Прошу, прошу, госпожа! — он поклонился Марии так низко, что едва не ударился лбом о стойку. — У меня есть отдельная комната, наверху, для благородных господ. Сейчас всё устроим!

Мария кивнула с тем царственным видом, который у неё всегда появлялся при посторонних, и мы поднялись по скрипучей лестнице в маленькую комнатку с низким потолком и деревянным столом у окна. Гвардейцы остались внизу, но я знала, что они не спускают глаз с лестницы.

Еду подали быстро. Хлеб, мясо, сыр, какие-то овощи — не королевский пир, но после долгой дороги даже это казалось деликатесом. Мы ели молча, просто наслаждаясь тем, что можно никуда не спешить. Напряжение, которое висело между нами как грозовая туча, медленно рассеивалось. Мария больше не дрожала. Я больше не сжимала кулаки. Мы просто сидели друг напротив друга и ели, и это было... хорошо.

Потом принесли десерт. Два кусочка торта — маленьких, с кремовыми розочками и вишенкой на верхушке. Я уставилась на свой и вдруг поняла, что он выглядит гораздо аппетитнее, чем тот, что взяла Мария.

— Дай попробовать, — сказала я и, не дожидаясь ответа, зачерпнула ложечкой кусочек её торта. Поднесла ко рту, прожевала — и тут же скривилась. — Фу. У меня вкуснее.

Мария расхохоталась.

— Ну конечно! Ты объедаешь мой десерт, а потом жалуешься, что он невкусный!

Я пожала плечами и, не думая, зачерпнула ложечку своего торта и протянула ей.

— На, попробуй. Сама убедишься.

Она наклонилась вперёд и аккуратно, почти торжественно, слизнула крем с моей ложки. Её губы дрогнули в улыбке, а глаза блеснули тем самым опасным блеском.

— Хи-хи~, — пропела она, облизываясь, — знаешь, это был непрямой поцелуй.

Я замерла с поднятой ложкой в руке. В голове что-то щёлкнуло, и перед моим внутренним взором встало лицо Зузанны. Зузанна, которая кормила меня с ложечки каждое утро. Зузанна, которая облизывала ложку перед тем, как сунуть мне в рот. Зузанна, которая...

— НЕНАВИЖУ!!! — взревела я так, что трактирщик внизу, наверное, уронил кружку. — Я ЕЁ ВСТРЕЧУ ЕЩЁ РАЗ — ПРИСТРЕЛЮ!!!

Мария, ничуть не испугавшись моего вопля, хихикнула и, пока я застыла статуей с краснеющими щеками, зачерпнула ложечку своего торта и сунула мне в рот.

— Вот, — сказала она удовлетворённо, когда я машинально проглотила. — Теперь мы квиты. Два непрямых поцелуя. И не кричи, пожалуйста, ты пугаешь местных котов.

Я сидела с открытым ртом, чувствуя, как краска заливает щёки, шею, даже кончики ушей. Вокруг нас сидели люди — ну, то есть зверолюди. Трактирщик, пара посетителей внизу, гвардейцы у входа. И все они слышали, как я орала про то, что пристрелю кого-то, и видели, как Мария кормила меня с ложечки.

Я не знала, что делать: то ли провалиться сквозь землю от стыда, то ли сорваться на гнев, то ли просто закрыть лицо ладонями и больше никогда его не показывать. Я выбрала последнее. Закрыла лицо ладонями и застонала.

— Ты невозможна, — глухо произнесла я.

— Ага, — согласилась Мария, и я услышала, как она облизывает ложку. — Вот, держи ещё.

Я ничего не ответила. Но руки убирать не стала — потому что под ними, кроме жгучего стыда, пряталась предательская, совершенно непрошеная улыбка.

Прошла пара часов. Мы подъехали к дворцу, но это был не парадный вход, через который мы выезжали. Не тот, с мраморными ступенями и часовыми в парадных мундирах.

Экипаж свернул куда-то в боковой проезд, и я сразу почувствовала неладное — ещё до того, как увидела. Пахло гарью. Едким, удушливым дымом, какой бывает, когда горит не просто костёр, а что-то большое, живое, обречённое.

Гвардеец на козлах осадил лошадей, и экипаж замер. Я прижалась к окну. Служебный въезд был перегорожен баррикадами из мешков с песком. За ними виднелись фигуры в королевских цветах, но это были не те гвардейцы, что стояли на воротах, когда мы уезжали. У этих лица были землистые, уставшие, перепачканные сажей, а в руках они сжимали винтовки так, будто ожидали атаки в любую минуту.

Где-то вдалеке, за стенами дворца, ухнул взрыв. Глухо, раскатисто, как гром в горах.

— Что происходит? — прошептала я, но Мария уже всё поняла.

Её лицо стало белым как мел, но она не успела ничего сказать. Дверца экипажа распахнулась, и чьи-то руки — грубые, в кожаных перчатках — схватили её за плечи и выволокли наружу. Мария вскрикнула, попыталась вырваться, но её уже скручивали. Львиные усиления, которые позволяли ей двигать каменные блоки, не помогали — гвардейцев было слишком много, и они знали, с кем имеют дело. Они навалились на неё, прижали лицом к брусчатке, заломили руки за спину.

— МАРИЯ!

Я бросилась за ней, даже не думая. Просто вылетела из экипажа, как снаряд, целясь в ближайшего гвардейца, но меня перехватили на полпути. Чья-то рука — огромная, как кувалда — ударила меня в грудь, и я отлетела на землю. Боль пронзила спину — ту самую, что и так ныла всё утро, — и на мгновение у меня перехватило дыхание.

Я лежала на холодной брусчатке, пытаясь вдохнуть, и чувствовала, как подол платья задрался. Мой хвост — дурацкий, предательский хвост с проклятой светлой полоской — выпростался наружу. А на нём, у самого основания, блестел браслет. Тот самый. Серебристый, с незамысловатыми узорами, который Мария надела на меня в городе и который я так и не сняла.

Офицер шагнул вперёд. Чистокровный лис с холёным рыжим хвостом и брезгливо поджатыми губами. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни злобы, ни интереса — только скука. Та самая скука, с какой смотрят на грязь под ногами. Он перевёл взгляд на мой хвост, на браслет, и его губы искривились в гримасе отвращения.

— Именем Её Величества, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом, — за оскорбление короны, согласно Закону о чистоте крови, грязнокровка, носившая знак чистокровных, приговаривается к смерти. Приговор привести в исполнение немедленно.

Я не поняла. Слова доходили до меня, но складывались в какую-то бессмыслицу. Приговор? К смерти? За что? За браслет? Но это просто браслет, просто подарок, просто...

Меня схватили за шкирку. Рванули вверх и поволокли по брусчатке, и я, ещё не до конца осознав происходящее, начала вырываться. Я пыталась высвободить руки, пыталась открыть рот, чтобы прошептать заклинание — любое, первое попавшееся, огненный шар, вихревой поток, что угодно, — но чья-то ладонь грубо зажала мне рот. Вонючая, грязная тряпка втиснулась между губ, перекрывая дыхание и голос. Мой крик, мои слова, моя магия — всё утонуло в удушающей ткани.

Я замотала головой, пытаясь выплюнуть кляп, но тщетно. Гвардеец тащил меня, не сбавляя шага, и я видела только каменную кладку стены, серое небо и спины тех, кто уводил Марию в другую сторону. Я вывернула шею, пытаясь её разглядеть, пытаясь хотя бы увидеть, что с ней делают.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение. Её лицо было в ссадинах, волосы растрёпаны, руки заломлены за спину, но она не плакала. Она смотрела на меня — и в её глазах был ужас. Не за себя. За меня.

— МММ! МММ-МММ-МММ!

Я дёрнулась так, что едва не вырвалась из захвата, но второй гвардеец перехватил меня за ноги, и меня понесли. Как мешок. Как вещь. До обочины было метров двадцать, и я запомнила каждый из них. Сухую грязь на сапогах гвардейца. Трещину в стене, похожую на молнию. Запах гари, усиливающийся с каждым шагом. И гул — низкий, далёкий гул, смешивающийся с моим собственным пульсом.

У обочины, там, где раньше, наверное, был цветник, а теперь чернела выжженная земля, меня поставили на ноги. И я увидела его.

Кол. Грубо обтёсанный, заострённый, лежал на земле. Высотой в человеческий рост. Дерево было тёмным, словно пропитанным чем-то бурым. На мгновение мой мозг отказался понимать. Что это? Зачем? Но тело — моё глупое, предательское тело — уже всё поняло. Оно помнило боль. Оно помнило меч, вошедший в грудь, помнило холод металла и вкус крови во рту. Оно знало, что сейчас будет.

Я снова забилась, замычала, пытаясь выплюнуть тряпку, пытаясь хотя бы зубами вытолкнуть её, чтобы прошептать заклинание. Гвардеец, державший меня за плечи, только сильнее сжал хватку. Другой схватил меня за хвост — за тот самый хвост с браслетом, — и я взвыла от боли, приглушённой, утонувшей в тряпке.

Офицер стоял в стороне, заложив руки за спину, и смотрел. Его лицо было абсолютно спокойным. Ему было скучно. Это был просто ещё один рабочий день. Просто ещё одна грязнокровка, которую нужно убрать.

Где-то вдалеке снова грохнуло. Ближе, чем раньше. Земля дрогнула под ногами. Гвардейцы переглянулись, но офицер лишь поморщился.

— Приступайте.

Меня рванули к колу. Остриё упёрлось в живот — холодное, как сама смерть. Я зажмурилась. В голове пронеслись обрывки — мамины руки, отец с книгой, Амалия с конфетой, Зузанна с ложкой, Мария на крыше, Якуб на пирсе, трое кружек на тумбочке, «поздравляю» пана Ольгерда, поцелуй на крыльце, «ты не одна», «ты не одна»...

Мария. Прости. Я не смогла.

А потом гвардеец нажал.

Я открыла глаза. И увидела, как небо над дворцом вспыхнуло огнём.

Кол вошёл. Медленно. С хрустом, который я не услышала, а почувствовала — изнутри, всем телом. Он раздвигал мышцы, рвал сосуды, прокладывал себе путь сквозь мои внутренности, и каждое мгновение этого пути было длиннее предыдущего. Боль была не острой — острую я знала, острую можно было отключить заклинанием. Эта была другой. Глубинной, всепоглощающей, первобытной. Боль, перед которой все мои обезболивающие были бессильны.

Я не могла кричать. Тряпка забивала рот, и из горла вырывался только сдавленный, животный хрип — такой же, как тогда, в шахте, когда кнут надсмотрщика рассёк мне спину в первый раз. Такой же, как на полу чулана, когда бандит навалился сзади. Такой же, как на крыше, когда меч вошёл в мою грудь.

Остриё толкалось всё выше, раздирая диафрагму — я не могла вдохнуть, лёгкие отказывались слушаться. Позвоночник выгнулся дугой, ноги заскребли по земле, но гвардеец держал крепко, насаживая моё тело на дерево, как кусок мяса на вертел. Ещё толчок. Ещё. Я чувствовала, как кол проходит сквозь грудную клетку, как остриё упирается во что-то твёрдое — ключица, поняла я отстранённо, как будто это происходило не со мной. А потом с влажным, чавкающим звуком он вышел. У основания шеи, справа. Дерево потемнело от крови — моей крови, которой было так много, что она уже не брызгала, а просто текла, пропитывая платье, стекая по ногам, собираясь лужей на выжженной земле.

Гвардеец отпустил меня. Я повисла.

Кол вошёл в землю подо мной сантиметров на тридцать — достаточно глубоко, чтобы удерживать тело. Моё собственное тело, которое стало чужим, неуправляемым куском плоти, нанизанным на заострённый кусок дерева. Я попыталась пошевелить рукой, но сигнал от мозга не дошёл. Попыталась вдохнуть — лёгкие не слушались, диафрагма была разорвана. Я могла только смотреть и чувствовать. Ощущать каждый нерв, который ещё работал, передавая в мозг сигналы боли.

Гвардейцы отряхнули руки. Кто-то вытер ладони о штаны. Офицер бросил на меня последний взгляд — без интереса, без торжества, без жалости — и отвернулся. Они ушли. Увели Марию, которая вырывалась и кричала что-то, но я уже не слышала слов. Только звон в ушах и бесконечную, нарастающую боль.