Из канализации мы выползли на окраине города, когда небо уже начало сереть — то ли рассвет, то ли просто дым от горящего дворца отсвечивал. Я так и не поняла. Мария всё ещё висела на мне, её дыхание стало частым и поверхностным, а повязка на плече насквозь пропиталась кровью.

Я сама еле держалась на ногах: тошнота, дыра в плече, старая боль в рёбрах, которая тупо ныла при каждом вдохе. Мы были похожи на двух оживших покойниц. Ну, технически, одна из нас и была ожившей покойницей. Просто сегодня — не в первый и не в последний раз.

Дом знахарки нашёлся почти чудом. Маленький, покосившийся, с заросшим палисадником и выцветшей вывеской в виде пучка сушёных трав. Дверь открыла старая кошка — грязнокровная, с тусклыми обвисшими ушами и добрыми, уставшими глазами.

Она окинула нас взглядом — две чумазые девочки в грязных плащах, одна еле стоит, — и ничего не спросила. Просто посторонилась и кивнула:

— Заходите. Быстро.

Внутри пахло сушёной мятой, ромашкой и чем-то спиртовым. Чисто, бедно, но уютно. Знахарка усадила Марию на лавку, срезала повязку, поморщилась, увидев рану, и принялась за дело. Промыла, зашила — грубовато, но уверенно, — наложила чистый бинт.

Всё это молча, без лишних вопросов. Когда закончила, пододвинула к нам тарелку с хлебом и два стакана молока.

— Ешьте. Переночуете здесь, утром уйдёте. Денег не надо. Вы и так, вижу, натерпелись.

Мария попыталась отказаться от еды, но я сунула ей в руку кусок хлеба и злобно прошептала: «Жри. Ты кровь потеряла, тебе надо». Она послушалась. Мы съели всё до крошки — хлеб был чёрствым, молоко чуть кисловатым, но это была лучшая еда в моей жизни.

Я почти расслабилась. Почти поверила, что в этом мире ещё осталось что-то хорошее.

Знахарка постелила нам на сеновале — две охапки соломы, старое одеяло. Я лежала, прижавшись к Марии, и слушала, как её дыхание становится ровнее. Она заснула первой — вымотанная, израненная, но живая. Я тоже закрыла глаза.

Разбудил меня скрип. Тихий, осторожный, но в тишине ночи он прозвучал как выстрел. Я открыла глаза и замерла. Мария спала, её лицо было бледным, но спокойным. Я осторожно, стараясь не разбудить её, подползла к крошечному окошку под самым потолком и выглянула наружу.

Улица была пуста, но вдалеке, в сторону города, бежала фигура. Молодой парень — вероятно, сын знахарки. Он бежал быстро, целенаправленно.

И я сразу поняла — куда. И зачем.

За наградой. За нами. Пиздец.

Я растолкала Марию, зажав ей рот ладонью. Она дёрнулась, но, увидев моё лицо, сразу всё поняла. Мы собрались за секунды — плащи, винтовка, шарф с птичкой, который я так и не выбросила. Знахарка спала в другом здании, и я на секунду замерла у двери.

Внутри боролись два желания: разбудить и предупредить — или просто уйти. Если разбужу — начнутся вопросы, крики, она будет нас удерживать. Если нет — она даже не узнает, что её сын — предатель.

Я выбрала второе. Иногда неведение — лучший подарок.

Мы вылезли через заднее окно, спрыгнули в заросли крапивы и побежали. Вернее, побежала я, а Мария хромала рядом, опираясь на моё плечо.

Мы успели. Буквально через несколько минут после этого в дом ворвались ополченцы. Я слышала их крики за спиной — грубые, резкие, разочарованные. Слышала, как что-то разбили. Как закричала знахарка. А потом всё стихло. Мы убежали в переулки горящего города.

Шли молча. Мария спотыкалась о камни, но не жаловалась. Я поддерживала её за талию, и моё плечо ныло так, будто в него снова выстрелили. А потом она вдруг тихо, почти безэмоционально, спросила:

— За сколько?

— Что? — не поняла я.

— За сколько он нас продал?

Я помолчала. Вспомнила обрывок разговора, который донёсся из дома, пока мы лежали: сын знахарки что-то спрашивал у матери, она отвечала резко, он огрызался. Кажется, речь шла о долгах. И о вознаграждении.

— За злотый, — ответила я. — За каждую. Два злотых за двоих. Внушительная сумма, не так ли?

Два злотых. За каждую.

Я знала эту систему. Парвус — самая мелкая монета. Двенадцать парвусов — грош. Грош — это обед в таверне, или комната на ночь, или место в общем вагоне до соседнего города. Я когда-то стоила десять грошей. Даже не злотый. Одна пятьдесят четвёртая злотого. Смешно.

А теперь — Злотый. За штуку.

Злотый — это пятьсот сорок грошей. Месяц жизни как король. За два злотых можно купить дом. Настоящий, с печкой, с крышей, которая не течёт. И за наши головы назначили цену, сопоставимую с этой.

Я шла и думала:

С чего бы? Какая-то грязнокровка и принцесса без короны. Кому мы так мешаем? Станислав видел меня в тронном зале. Иван видел. Войцех видел. Они знают, что я сделала с тем гвардейцем. Знают, что я могу активировать протоколы.

Они понимают: мы — угроза. Не «две беглянки». Не «сбежавшая принцесса». А бомба замедленного действия, которая может рвануть в любой момент. И цену назначили соответствующую. Не за поимку. За устранение.

— Знаешь, Мария, — сказала я в темноту, — а ведь это прогресс. Раньше я стоила десять грошей. Теперь — пятьсот сорощ. Инфляция, хи-хи.

Мария посмотрела на меня, как на идиотку. А потом — я не поверила своим ушам — тихо, хрипло, но всё же рассмеялась. Коротким, лающим смехом, от которого у неё тут же схватило простреленное плечо, и она зашипела сквозь зубы, но смех не прекратился. Он перешёл в какое-то полубезумное хихиканье, и я вдруг поняла, что смеюсь вместе с ней.

Две окровавленные, грязные, затравленные девчонки стоят посреди ночного города и ржут как ненормальные.

— Мы с тобой теперь официально дороже, чем годовая аренда борделя, — выдавила Мария, вытирая слёзы здоровой рукой. — Поздравляю. Моя мать была бы в ярости — она считала меня никчёмной, а тут вон как выросла в цене.

— Ещё бы, — подхватила я. — Ты теперь не просто принцесса. Ты — ценная добыча. Престижный товар. Злотый за голову — это, знаешь ли, статус.

Мария снова фыркнула, но смех уже стихал, сменяясь усталостью. Она оперлась на моё плечо, и мы снова побрели дальше. Мы шли, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Не безумной улыбкой берсерка — нормальной. Усталой, кривоватой, но настоящей.

Два злотых. За наши головы. Кому-то мы мешаем настолько, что за нас готовы платить такие деньги. Это значит, что мы — угроза. Настоящая, серьёзная угроза.

И от этой мысли даже становилось тепло. Мы вырвались из дворца, прошли через ад, потеряли всё — и всё ещё идём. И цена за наши головы — лучшее тому подтверждение.

— Эй, Мария, — позвала я.

— М?

— Если нас когда-нибудь поймают, давай сделаем вид, что мы стоим хотя бы десять злотых. Для престижа.

— Договорились, — она слабо улыбнулась и сжала мою руку.

Ночёвка в подвале. Звучит как название дешёвого романа. «Ночёвка в подвале: хроники двух обречённых». Или «Подвал и ярость: как я перестала бояться и полюбила крыс». Хотя крыс тут, кстати, не было — вымерзли, наверное. Или просто брезговали нашим обществом.

Мы нашли это убежище под утро — заколоченный подвал сгоревшего дома на окраине. От здания остались только обугленные балки и запах гари, но подвал уцелел. Холодный, сырой, с земляным полом и ржавыми банками в углу, зато скрытый от чужих глаз.

Мы заползли внутрь, как две раненые крысы, и забились в самый тёмный угол. Сил не было даже на то, чтобы нормально устроиться — просто рухнули на кучу какого-то тряпья и прижались друг к другу.

Холодно. Голодно. У нас нет ничего — ни еды, ни денег, ни оружия, если не считать одной винтовки. Только два чужих плаща, пропитанных кровью.

Мария лежала рядом, свернувшись калачиком, и дрожала. Я чувствовала эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Она молчала — она вообще теперь редко говорила, — но я знала, о чём она думает. О шёлковых простынях, которые остались там, в горящем дворце. О горячей ванне, о пушистых полотенцах, о завтраках на серебряных подносах. О том, как она кормила меня с ложечки, а придворные шипели от возмущения.

Всё это было — и всё это сгорело. Теперь мы здесь. В подвале.

— Мы теперь всегда будем так жить? — спросила она тихо. Её голос прозвучал глухо, почти без эмоций. Как будто она уже знала ответ и просто хотела подтверждения.

Я не знала, что сказать. Потому что честный ответ был — «возможно». Мы обе были ходячими мишенями. За нами охотились все: ополченцы Станислава, остатки гвардейцев, мародёры, просто бедняки, которым нечего терять.

Мы не могли бы сдаться — нас бы убили. Не могли бы спрятаться — нас бы нашли. Не могли попросить помощи — нас бы продали. Мы могли только бежать. Бесконечно, безнадёжно, как два загнанных зверя.

— Я найду еду, — сказала я вместо ответа. — Обещаю.

Она не ответила. Просто прижалась ко мне крепче, и я почувствовала, как её холодный нос утыкается мне в шею. Мы лежали на гнилых досках, укрывшись плащами, и смотрели в темноту.

Я гладила её по голове — машинально, как она когда-то гладила меня. Интересно, она помнит те времена? Когда она была принцессой, а я — её ручной зверушкой. Когда мы валялись на крыше дворца, пили коктейли и стреляли по подушкам. Когда она назвала меня крольчихой, а я её за это чуть не утопила. Когда мы впервые подрались в грязи у фонтана.

Хотя, это ведь было всего пару недель назад. Но, кажется, прошла вечность. Тогда всё было просто. Тогда мы не знали, что наш мир рухнет.

Утром я выползла на разведку, пока Мария ещё спала. Серое небо моросило мелким дождём, улицы были пустынны и тихи — лишь редкие прохожие спешили по своим делам, втянув головы в плечи. У булочной на углу стоял лоток со свежим хлебом. Торговец — толстый кот с золотым браслетом на хвосте, разумеется, чистокровный, — отвернулся, чтобы отвесить муку какой-то старухе.

Я не думала. Просто схватила буханку и побежала.

Он заорал. Я не оборачивалась. Ноги скользили по мокрой брусчатке, сердце колотилось где-то в горле, в ушах свистел ветер. А потом — бац. Нога попала в выбоину, и я полетела носом вперёд, обдирая колени о камни. Буханка отлетела в лужу. Я, матерясь сквозь зубы, подхватила её — мокрую, грязную, но всё ещё хлеб, — и бросилась в проулок.

Торговец не погнался. Ему было лень. Или он просто решил, что грязнокровка, ворующая хлеб, не стоит его времени.

Я вернулась в подвал. Мария уже не спала — сидела, привалившись к стене, и смотрела на меня. На мои разбитые колени, с которых сочилась кровь и грязь. На мокрую буханку в моих руках. И заплакала. Беззвучно, как она теперь всегда плакала, — просто слёзы потекли по её щекам, и она даже не пыталась их вытирать.

— Ты упала, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

— Бывает, — я пожала плечами и села рядом. Отломила кусок хлеба, счистила грязь и протянула ей. — Ешь. Он вкусный. Ну, был вкусный, пока я его не уронила в лужу.

Она взяла. Жевала медленно, глядя в одну точку. Я тоже ела — хлеб был жёстким, холодным, пах лужевой водой и дымом. Но это была еда. Я посмотрела на Марию и вдруг поймала себя на мысли, что мы обе едим этот грязный хлеб с таким видом, будто это пирожное с кремом.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? За грязный хлеб?

— За то, что вернулась.

Я не ответила. Просто прижалась к ней покрепче, и мы сидели так, пока снаружи не начали просыпаться улицы.

Позже, когда Мария снова заснула — ей нужно было отдыхать, рана на плече всё ещё болела, — я выползла на разведку. На углу, у сгоревшей лавки, толпились зверолюди. Я надвинула капюшон поглубже и прибилась к краю толпы, изображая праздношатающуюся оборванку.

Двое ополченцев вешали на стену объявление. Бумага плотная, с печатью. Я прищурилась, пытаясь разобрать буквы. «Разыскиваются две государственные преступницы. Принцесса Мария и её сообщница — грязнокровка с браслетом на хвосте. За поимку — награда. За голову каждой — по злотому».

Толпа загудела. Кто-то присвистнул. Два злотых. Целое состояние. Можно дом купить. Или ферму. Или год не работать. Я видела, как загораются глаза у стоящих рядом — у парня с оборванными лисьими ушами, у женщины с ребёнком на руках, у старика в потёртом плаще. Все они смотрели на объявление, и в их взглядах был расчёт. Голодный, холодный расчёт. Для них мы — не зверолюди. Мы — мешки с золотом, которые можно сдать и забыть.

Я отступила в тень и вернулась в подвал. Мария встретила меня вопросительным взглядом.

— Два злотых, — сказала я, усаживаясь рядом. — За нас. Как и обещали. Мы теперь официально самые дорогие беглянки в королевстве.

— Поздравляю, — горько усмехнулась она. — Мы теперь знаменитости.

— Ага. Скоро автографы будем раздавать. Или головы. Смотря кто первый добежит.

Мы сидели в темноте и молчали. Весь город знал. Каждый бедняк теперь — потенциальный охотник.

И мы не могли доверять никому. Вообще никому.

Я смотрела в черноту подвала и думала о том, что наша жизнь теперь измеряется не днями, а часами. Что каждая минута на поверхности — это риск. Что мы — две ходячие награды, и рано или поздно кто-то захочет эту награду получить.

Мы продержались в подвале ещё сутки. Хлеб кончился. Вода, которую я набрала в дырявое ведро из уличной колонки, отдавала ржавчиной, но это было лучше, чем ничего. Мария спала урывками — её лихорадило, рана на плече воспалилась, несмотря на все старания знахарки. Ей нужна была нормальная еда, чистая вода и покой. Ничего из этого у нас не было.

На третий день я поняла: если мы не достанем еды, она умрёт. Не от пули или меча, а просто от истощения и инфекции. Глупая, нелепая смерть для принцессы, которая пережила переворот и убила собственных родителей.

Я выскользнула из подвала на рассвете, когда улицы ещё были пусты. Трущобы встретили меня запахом гнили, дешёвого угля и отчаяния. Здесь жили те, кому нечего было терять. Грязнокровные, нищие, беглые. Такие же, как мы. На углу, у покосившегося дома с выбитыми окнами, сидела маленькая девочка. Лет десяти, не больше. Рыжие беличьи уши, тусклый хвост, грязное платье. Она смотрела на меня большими, голодными глазами и улыбалась.

— Ты голодная? — спросила она. — У меня есть хлеб. Могу поделиться.

Я замерла. Инстинкты, выработанные опытом выживания, завопили об опасности. Но голод — страшная штука. Он заглушает голос разума. Я кивнула. Девочка протянула мне краюху — чёрствую, с плесенью по краям, но настоящую. Я впилась в неё зубами.

— Ты не одна, да? — она склонила голову набок. — С тобой ещё кто-то был. Я видела. В подвале, у сгоревшего дома. Вам нужно укрытие. Я знаю место. Там тепло и безопасно. Хотите, отведу?

Я колебалась. Но Мария умирала в подвале. У нас не было выбора. Я вернулась за ней, помогла ей подняться, и мы пошли за девочкой через лабиринт трущобных переулков. Она вела нас уверенно, не оглядываясь, и что-то тихо напевала себе под нос.

Я должна была понять. Должна была заметить, как она нервно подёргивает хвостом, как слишком быстро ступает. Но я думала только о том, что Мария спотыкается на каждом шагу и ей нужно тепло.

Переулок кончился тупиком. Высокие стены с трёх сторон, горы мусора, вонь. И трое взрослых, которые вышли из-за ржавого остова паромобиля. Девочка юркнула за их спины и исчезла.

— Ну что, красавицы, — хмыкнул один, здоровенный волк с грязным хвостом и щербатым ртом. — Заблудились?

Мария попыталась встать впереди меня, но я отодвинула её плечом. Поздно. Они уже окружили. Волк, лис с ножом и женщина-кошка с верёвками в руках. Они не были ополченцами. Просто местные отбросы, которые увидели в нас добычу.

— Не дёргайтесь, и всё будет быстро, — лис облизнулся. — Мы вас не убьём. Зачем нам мёртвые? Живые дороже.

Они знали о награде. Конечно, знали. Весь город знал.

Волк шагнул ко мне, и Мария, превозмогая боль, выбросила вперёд здоровую руку. Удар пришёлся ему точно в челюсть — хрустнуло, он отлетел и рухнул лицом в мусор. Львиные усиления. Даже раненная, она была сильнее их всех вместе взятых. Но лис уже метнулся к ней с ножом, а кошка набросила мне на шею верёвку и потянула. Я захрипела, вцепилась пальцами в петлю, пытаясь ослабить хватку.

Они связали нас. Быстро, умело — видимо, не в первый раз. Марию прижали к стене, меня повалили на землю, и кошка уже заламывала мне руки за спину.

Всё. Конец. Сейчас нас отвезут к Станиславу, и всё, через что мы прошли, будет зря.

Я не могла колдовать — рот был свободен, но я задыхалась от верёвки и не могла произнести ни слова. Я ничего не могла. Кроме одного.

Кошка навалилась на меня сверху, и её рука легла мне на плечо. Я дёрнулась и нащупала его. Узел. У неё был узел. Откуда он у простой бандитки из трущоб, я не знала, но он был. И я активировала его.

Активация.

Кошка замерла. Её пальцы, сжимавшие верёвку, разжались. Она выпрямилась, повернулась к лису, и я увидела на её лице ту самую улыбку — безумную, неестественную, растягивающую губы до ушей. Лис даже не успел закричать — она вцепилась ему в горло зубами. Волк, тот, что лежал в мусоре, попытался встать. Она прыгнула на него, и через секунду всё было кончено. Двое мёртвых. Кровь на стенах. И берсерк, который стоял над телами, тяжело дыша, и смотрел по сторонам в поисках следующей цели. Нашёл. Я всё ещё лежала на земле, полузадушенная верёвкой. Она сделала шаг ко мне.

— Цзицюнь идун чжидянь… — прохрипела я, наконец освободив горло.

Огненный шар ударил её в грудь. Она рухнула.

Я развязала Марию дрожащими пальцами, подняла её, и мы побежали. Снова. Бесконечно, безнадёжно, спотыкаясь о мусор и трупы.

Когда мы остановились — где-то в другом подвале, ещё более грязном и тёмном, — Мария долго молчала. Потом спросила:

— Что ты с ней сделала?

— То же, что и с теми, во дворце, — ответила я, не глядя на неё. — Активировала протоколы. Те, что были у неё внутри. Она стала берсерком.

— Я не знала, что у простых бандитов они тоже есть.

— Я тоже.

Мы замолчали. Сидели так долго.

Когда я, наконец, осмелилась вылезти, мы услышали, о чём говорят на улице. Слухи уже поползли. «Две девчонки, одна белая, одна тёмная, монстры в человеческом обличье. Они приходят в трущобы — и там находят только трупы. Один из случайных свидетелей с округи рассказал: они не зверолюди. Они касаются — и ты становишься зверем. Они убивают всех, кто встаёт у них на пути. Даже тех, кто просто хотел помочь. Они — проклятие. Они — чума».

Я слушала, стоя у окна подвала, и смотрела, как дождь барабанит по ржавому железу. Вот так и рождаются легенды. Мы больше не беглянки. Мы — монстры из страшных сказок.

И знаете что? Может, это и к лучшему. Монстров боятся. Монстров не преследуют ради награды — их обходят стороной. Если мы не можем быть нормальными, пусть нас хотя бы боятся.

— Эй, Мария, — позвала я.

— М?

— Мы теперь монстры. Официально. Как тебе такая карьерная лестница?

— Лучше, чем быть принцессой, — ответила она глухо. — Там хотя бы платят. Хотя нет. За нас просто охотятся.

— Ну, за монстрами тоже охотятся. Просто у них больше шансов отбиться.

Я села рядом с ней, прижалась к здоровому плечу. Она больше не дрожала. То ли лихорадка отступала, то ли ей просто стало всё равно.

Мы сидели в темноте и слушали звуки улицы. Никто, никто в этом городе не знал, что на самом деле мы просто две замёрзшие, голодные девочки, которые хотят, чтобы всё это наконец закончилось.

Денег не было. Сил не было. Мария почти висела на мне, её дыхание стало частым и поверхностным, а повязка на плече снова пропиталась чем-то подозрительно тёплым и влажным. Я сама держалась на чистом упрямстве — колени, ободранные о брусчатку во время кражи хлеба, саднили при каждом шаге, а старая дыра в плече ныла тупой, изматывающей болью.

Мы больше не могли прятаться по подвалам. Нам нужна была помощь. Настоящая. И был только один зверочеловек в этом городе, к кому мы ещё могли пойти.

Трактир на краю города выглядел так же, как в прошлый раз — покосившаяся вывеска, мутные окна, запах кислого пива и жареного лука. Логово Агаты. Учителя Марии. Единственного взрослого, кто не предавал нас — по крайней мере, пока. Мы постучали. Вернее, я постучала, потому что Мария уже не могла поднять руку.

Дверь распахнулась. Агата стояла на пороге — всё та же рыжая лисица с коротким хвостом и безумными голубыми глазами. Её взгляд скользнул по нашим лицам, по драным плащам, по кровавым пятнам, и на мгновение — всего на одно крошечное мгновение — в её глазах что-то вспыхнуло

— Живые, — выдохнула она и, схватив нас за шкирки, втащила внутрь. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. — Быстро. Наверх. Ни звука.

Она притащила нас в маленькую комнату на втором этаже — кровать, стол, таз с водой. Скомандовала мыться. Сама принесла чистую одежду — грубые рубахи, штаны, тёплые носки. Еду — настоящую, горячую: похлёбку с мясом, хлеб, чай с мятой.

Я ела и чувствовала, как внутри разливается тепло. Настоящее, живое тепло. Мария тоже ела, хотя её рука дрожала, и ложка позвякивала о край миски. Агата сидела на стуле у двери и смотрела на нас. Не с жалостью — с чем-то другим. С чем-то почти болезненным.

Потом пришёл врач. Хмурый, молчаливый, с потёртым саквояжем. Осмотрел плечо Марии, поморщился, достал шприц. Я напряглась — слишком свежи были воспоминания о том, как меня саму укололи в поместье Кресовских, — но Агата коротко бросила: «Не дёргайся. Это лекарство».

Игла вошла в руку Марии, та вздрогнула, но через минуту её дыхание стало глубже, ровнее. Её начало клонить в сон. Она заплакала — беззвучно, как теперь всегда плакала, — и я поняла, что это слёзы облегчения.

Мы в безопасности. Впервые за всё время — в настоящей безопасности.

Я выдохнула. Позволила себе выдохнуть. Агата принесла ещё одно одеяло, подоткнула его под Марию, поправила подушку. Её движения были слишком ласковыми. Слишком заботливыми.

Как у матери, которая чуть не потеряла ребёнка. Я смотрела на неё и чувствовала что-то странное — смутное, неоформленное подозрение. Но сил анализировать не было. Я просто радовалась теплу. Просто радовалась, что мы живы, что Мария перестала дрожать, что у нас есть крыша над головой и еда в животе.

Мария заснула первой — лекарство сделало своё дело. Я легла рядом, прижалась к её здоровому плечу и закрыла глаза. Агата ещё какое-то время сидела в углу, и я чувствовала её взгляд — пристальный, изучающий, почти голодный. А потом она тихо вышла, притворив дверь.

Мы заснули. Впервые за всё время — крепко и без страха. И это было лучшее, что случилось с нами за последние дни. Лучше, чем еда. Лучше, чем тепло. Просто сон. Просто покой. Просто знать, что утром мы всё ещё будем живы. И мы всё ещё будем вместе.

Где-то на грани сознания, уже проваливаясь в темноту, я подумала: «Агата смотрела на нас так, будто мы были ей дороже всего на свете. Странно. Очень странно. Но сейчас это не важно. Сейчас — спать». И я уснула. Рядом с Марией. В безопасности.

Почти.

Проснулась я от грохота. От самого настоящего, безжалостного грохота выбиваемой двери. Я вскочила на кровати, ещё не понимая, где мы, что происходит, и инстинктивно заслонила Марию. Она тоже проснулась — резко, испуганно, — и её рука метнулась к тому месту, где раньше была винтовка.

Винтовки не было. Мы оставили её внизу. Мы расслабились. Мы, две идиотки, поверили, что здесь безопасно.

В комнату ворвались полицейские. Четверо, может, пятеро — в этих дурацких шляпах-жуках, с дубинками и пневматическими винтовками. Они окружили кровать, и я увидела, как один из них сжимает наручники. Не верёвки, как те бандиты в трущобах, — настоящие железные наручники.

Для нас. Для двух девчонок.

Агата стояла у стены. Просто стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала. Её голубые глаза смотрели на нас с тем же выражением, что и всегда, — ленивым, почти скучающим. Только теперь я видела в них ещё и удовлетворение. Она ждала этого. Она планировала это с самого начала.

Мария проследила за моим взглядом. Её лицо, всё ещё бледное после лекарств и лихорадки, медленно повернулось к Агате. В её глазах — тех самых, что смотрели на меня с облегчением всего несколько часов назад, — сейчас застыло недоверие. Такое чистое, такое глубокое, что мне стало физически больно.

— Агата?.. — её голос дрогнул. Не от страха. От надежды, которая уже знала, что сейчас умрёт.

Агата отлепилась от стены. Подошла к кровати — медленно, вразвалочку, как она всегда ходила. Присела на корточки перед Марией, так что их лица оказались на одном уровне. И произнесла своим обычным, ленивым голосом, почти ласково:

— Ая-я-яй, принцесса. Ты так и не запомнила моих уроков. Никому нельзя доверять. Будет тебе в наказание.

Мария смотрела на неё. И я видела, как что-то внутри неё ломается окончательно. Сначала родители — мать, которая торговала её жизнью, отец, который даже не заметил её смерти внутри. Потом дворец, который рухнул. Потом слуги, которых мы бросили в кладовой. Потом добрый волк, которого я превратила в берсерка. А теперь — Агата. Единственный взрослый, которому она верила. Который учил её выживать. Который должен был быть на нашей стороне.

В глазах Марии что-то погасло. Не знаю, что именно. Может быть, та самая искра, которая делала её зверочеловеком. Которая заставляла её плакать над убитыми слугами и просить прощения у кухарки. Теперь эта искра исчезла.

Осталась только пустота.

Мне заломили руки за спину. Грубо, профессионально — полицейские знали своё дело. Я дёрнулась, но хватка была железной. Я понимала: сейчас всё кончится. Нас отвезут к Станиславу. Меня убьют — снова, опять, в который раз. А Марию... Марию сделают заложницей. Или казнят. Или что похуже…

Выбора не было. Я сделала единственное, что могла. Я рванулась вперёд — не к полицейским, не к Агате, а к Марии. Мои пальцы коснулись её щеки. Мокрой. Она уже плакала.

Активация.

Узел развязался. Я почувствовала, как по её телу прокатывается знакомая волна — горячая, мощная, всепоглощающая. Её слёзы оборвались на полуслове. Она замерла. А потом её глаза встретились с моими — пустые, с расширенными на всю радужку зрачками. И эта улыбка. Безумная, неестественная, растягивающая губы до ушей.

Она убила первого полицейского, даже не вставая с кровати — просто сломала ему шею одним рывком. Второй успел выстрелить, но пуля ушла в потолок — она уже сместилась, уже была за его спиной, и его голова встретилась со стеной с влажным, тошнотворным хрустом. Третий бросился к двери, но дверь была слишком далеко. Четвёртый упал на колени и что-то кричал — я не разбирала слов. Хруст. Тишина.

А потом Мария развернулась к Агате. Я смотрела на это, прижавшись к стене, и внутри у меня была пустота. Не страх, не ужас, не раскаяние. Просто пустота.

Я снова это сделала. Снова превратила её в монстра. И сейчас она либо убьёт Агату, либо Агата убьёт её. В любом случае — после этого умру я.

Но то, что случилось дальше, я не ожидала.

Агата двигалась. Не так, как двигаются обычные зверолюди, — быстрее. Гораздо быстрее. Мария под протоколами была смертоносным вихрем, который я уже видела в деле, — но Агата просто уклонялась. Уходила от ударов, которые должны были размозжить ей череп. Блокировала выпады, которые проламывали грудные клетки.

Она была быстрее. Ловчее. Хитрее.

Она не атаковала в ответ — просто играла. Как кошка с мышью. Как учитель с ученицей, которая слишком много о себе возомнила. Мария промахивалась снова и снова, и с каждым промахом её безумная улыбка становилась шире, а движения — хаотичнее.

Агата перехватила её запястье, вывернула, и Мария, взвыв, рухнула на колени. Агата держала её одной рукой, прижимая к полу. С лёгкостью, от которой у меня внутри всё похолодело.

Этого не может быть. Протоколы — это панацея. Никто не может быть сильнее берсерка. Никто.

Я видела, как они крошили гвардейцев и ополченцев, как Мария в одиночку вынесла целый отряд. А тут — одна лиса, которая даже не запыхалась…

И тут меня словно окатило кипятком. Глаза Агаты. Её голубые, безумные глаза. Они были такими же, как у берсерков. Всегда. С того самого дня, когда мы впервые встретили её в этом трактире. Я тогда ещё подумала — странный у неё взгляд. Туннельное зрение. Как будто она видит только то, что хочет видеть, и всё остальное просто не существует. Но я списала это на её обычное безумие. А теперь я смотрела на неё — на то, как она держит Марию, как её глаза горят тем же пустым, бездушным огнём, что и у моих берсерков, и видела: это не просто безумие. Это протоколы. Действующие. Постоянно.

Но это невозможно. Боевые протоколы невозможно контролировать. Я сама видела — берсерки убивают всех вокруг и замирают, или их приходится добивать. Даже Мария просто сломала мою шею.

Они не могут быть включены постоянно. Если только...

И тут я вспомнила её вопрос. Тот самый, в нашу первую встречу. «У тебя есть мечта? Хочешь ли ты мести ради мести? Или хочешь исправить этот мир?» Тогда я подумала, что она просто психованная. Но теперь — теперь всё встало на свои места.

Она знает. Она что-то знает про эфиросферу. Про протоколы. Про то, как я активирую их у других. И, возможно, она знает, что я такое.

— Ты... — прохрипела я, всё ещё прижимаясь к стене. — Ты знаешь, да? Про эфиросферу. Про всё. Ты знаешь, кто я.

Агата повернула голову и посмотрела на меня. Её губы растянулись в медленной, понимающей улыбке.

— Дошло наконец, маленькая кошка, — протянула она, всё ещё удерживая вырывающуюся Марию одной рукой. — А я уж думала, ты никогда не догадаешься.

Я метнулась к телу ближайшего полицейского, перевернула его, схватила винтовку. Пальцы сжали приклад. Сейчас. Сейчас я всажу ей пулю прямо в её безумный глаз.

Но Агата двигалась быстрее, чем я думала. Она просто наступила ногой на спину лежачей Марии — на позвоночник, туда, где под тонкой тканью рубахи проступали позвонки. Мария захрипела, её пальцы скребли по полу. Агата надавила чуть сильнее.

— Дёрнешься — проломлю позвоночник принцессе, — произнесла она всё тем же ленивым голосом.

Без злобы. Без угрозы. Просто констатация факта.

Я замерла. Винтовка в моих руках дрожала. Я могла бы выстрелить — но она нажмёт раньше. Я знала, что она нажмёт. Она не блефовала.

Она смотрела мне в глаза и явно ждала ответа. На тот самый вопрос. Который задала мне в нашу первую встречу — кажется, целую вечность назад.

И сейчас, глядя на неё, на её безумные глаза, на Марию, распластанную под её ногой, я поняла: это не просто любопытство. Это проверка. От того, что я отвечу, зависит всё.

— Да, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я хочу, чтобы весь этот мир сгорел. В нём нет ни одного нормального зверочеловека. Каждый встречный предаёт нас. Родители. Слуги. Знахарка и её сын. Ты. Я устала верить. Я устала надеяться. Так что да — пусть горит. Всё.

Агата смотрела на меня. Долго. Очень долго. А потом её лицо изменилось. Не так, как у берсерков, — не безумная улыбка. Наоборот. Уголки губ опустились, глаза чуть сузились, и в них промелькнуло то, чего я никак не ожидала увидеть — разочарование. Горькое, почти печальное разочарование.

Словно я только что провалила экзамен, к которому она меня готовила всё это время.

— Вот как... — протянула она, и в её голосе больше не было лени. — Какая жалость. Ну что ж, твой выбор. О, позволь дать тебе совет напоследок. Не знаю, что ты там себе напридумывала или что тебе кто-то рассказал, но... — Она наклонила голову набок, и её улыбка вернулась, но теперь в ней было что-то почти снисходительное, как у взрослого, который объясняет ребёнку, что магии не бывает. — Эфиросферы не существует.

— А? — моё лицо исказилось в гримасе непонимания.

ЧТО?! Как это — не существует?! Я же там была. Я умирала и воскресала. Я видела этот чёртов город, эти стеклянные башни, эти тени. Я трогала крылья Дианы. Я активировала протоколы в десятках зверолюдей. Я мяукала на мусорные баки! Как это — не существует?!

Но Агата не собиралась ничего объяснять. Вместо этого она просто пнула Марию. Та отлетела к стене и ударилась головой о каменную кладку. Глухой, страшный звук.

Я не успела даже вскрикнуть — Агата уже бросилась ко мне. Я вскинула руку.

Огненный шар? Нет, она увернётся. Цепная молния? Слишком точечно. Она слишком быстрая, слишком ловкая, слишком хорошо знает все мои фокусы. Но есть кое-что, от чего нельзя увернуться. Потому что оно — везде. Воздух.

— Цзицюнь идун! Суду цзежу! Фэн бао!

Вихревой поток сорвался с моей ладони и ударил Агате в грудь. Та самая штука, которую я использовала всего пару раз в жизни — когда перемахивала через забор особняка и когда чуть не утопила Марию в купальне.

Агата не ожидала этого. Её глаза расширились, она попыталась за что-то ухватиться, но поток уже подхватил её, закружил и швырнул прямо в окно. Стекло брызнуло во все стороны. Агата исчезла в ночи, унесённая ветром, как тряпичная кукла. Я слышала, как она приземлилась где-то на улице — глухой удар, звон разбитого стекла, тишина.

Она вообще живая? С её-то силой — наверняка. Но сейчас это не важно. Сейчас важна только Мария.

Я подскочила к ней — она лежала у стены, привалившись к камням, и часто-часто моргала. На лбу набухала здоровенная шишка. Но глаза — её глаза были нормальными. Зрачки сузились до обычного размера, безумная улыбка исчезла, сменившись гримасой боли и растерянности. Она смотрела на меня, и я видела, что она меня узнаёт. Протоколы отключились — то ли от удара головой, то ли потому, что я вырубила последнюю цель в зоне поражения.

— Мила... — прохрипела она, пытаясь встать. — Что... Что это было? Почему Агата...

— Потом, — я схватила её за здоровую руку, рывком подняла на ноги. — Всё потом. Мы уходим. Сейчас. Ты можешь идти?

— Я... кажется, да... Голова кружится, но...

— Значит, можешь. Пошли.

Я подхватила винтовку, перекинула её через плечо и потащила Марию к двери. Мы выскочили в коридор, потом вниз по лестнице, через пустой трактир с перевёрнутыми стульями и разбитыми кружками.

На улице было темно и холодно. В луже под окном валялись осколки стекла и... перья? Белые длинные перья? Откуда?

Я не стала присматриваться. Мы побежали. Снова. Бесконечно. Безнадёжно. Но на этот раз — без иллюзий. Без надежды на помощь. Потому что Агата, единственная, кому мы верили, предала нас. И если уж она — враг, то враги теперь повсюду.

Но это и к лучшему. Меньше колебаний. Меньше сомнений. Мы бежали через ночной город, две тени среди теней, и я думала о том, что Агата сказала напоследок. «Эфиросферы не существует».

Что это значит? Почему она так уверена? И если эфиросферы нет, то где я была все эти разы? Что со мной происходит, когда я умираю? И вообще, что Агата знает обо мне такого, чего не знаю я сама?

Мы брели по просёлочной дороге, когда сзади послышался стук копыт. Я обернулась и увидела одинокого всадника на низкорослой лошадёнке, в потёртом тулупе и шапке, надвинутой на самые глаза. Крестьянин. Он ехал не спеша, но когда заметил нас, его лицо изменилось. Сначала — удивление. Потом — узнавание. Не надо быть гением, чтобы понять, кого он увидел: две девочки на пустой дороге, одна белая как снег, вторая тёмная. Описание из объявления, которое висит на каждом углу.

Он развернул лошадь. Не нападать. Не говорить. Просто развернул и пришпорил её, чтобы ускакать обратно в город. Донесёт. Получит награду. Нас найдут.

Я вскинула винтовку. Прицелилась. Всадник был уже далеко, его фигура уменьшалась с каждой секундой. Палец лежал на спусковом крючке, но не нажимал. Это был не ополченец, не мародёр, не бандит из трущоб. Просто крестьянин. Может, у него семья. Может, больная мать, как у того парня-лиса. Может, он просто хочет выжить — так же, как и мы.

Мария выхватила винтовку у меня из рук. Я даже не успела среагировать — она просто взяла её, вскинула и выстрелила. Сама. Пуля ушла в поле, взметнув облачко пыли. Мимо. Она передёрнула зарядный механизм с такой яростью, что я услышала, как скрипнул металл. Второй выстрел. Попадание. Всадник дёрнулся, выронил поводья и рухнул с лошади. Лошадь, испуганная выстрелами, пробежала ещё несколько шагов и остановилась, нервно прядая ушами.

Мария опустила винтовку. Её руки дрожали. Я смотрела на неё — на её лицо, всё ещё покрытое синяками и ссадинами, на побелевшие костяшки пальцев, на то, как она часто-часто дышит. Она перевела взгляд на труп, лежащий на дороге, потом на меня. И тихо, без эмоций, сказала:

— Это был правильный выбор.

Я кивнула. Только потому, что не могла говорить. Внутри меня что-то переворачивалось — не от того, что мы убили ещё одного зверочеловека. От того, кто это сделал. Не я. Она. Мария. Которая плакала над слугами в кладовой. Которая на коленях вымаливала прощение у кухарки. Которая отпустила того парня-лиса, потому что он «просто хотел лучшей жизни». Теперь она без колебаний застрелила безоружного крестьянина в спину. Потому что это было правильно. Потому что иначе нас бы нашли. Потому что другого пути не было.

— Ты в порядке? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то странное. Не забота. Скорее, холодное, отстранённое любопытство. Как будто она сама не до конца понимала, что только что сделала.

— Да, — ответила я, молясь про себя, чтобы голос звучал ровно. — Ты всё сделала правильно. Он бы нас выдал.

— Знаю, — она кивнула и направилась к лошади. Обыскала седельные сумки — хлеб, фляга с водой, старая пневматическая винтовка, несколько парвусов.

Видимо, не такой уж он был и безоружный. Мы молча перераспределили добычу, потом Мария забралась в седло и протянула мне руку. Я ухватилась за неё, и она закинула меня позади себя с той же лёгкостью, с какой всегда носила на руках. Я обхватила её за талию, прижалась к спине, и лошадь тронулась.

Мы ехали молча. Я смотрела на её затылок — на белые волосы, которые теперь были серыми от грязи, на то, как ветер трепал их, — и думала о том, что Мария изменилась. Мы обе изменились. Но она — особенно. Та Мария, которую я встретила во дворце, колебалась, плакала и не могла добить врага.

Эта Мария стреляла в спину без колебаний. И я не знала, радоваться этому или плакать. Может, и то, и другое. Может, это и значит — выживать.

Лошадь шла размеренным шагом, и я, прижавшись к спине Марии, почти лежала на ней. Было тепло. По-настоящему тепло — не от плаща, не от солнца, которое как раз начало пробиваться сквозь серую пелену, а от неё. От её тела, от её дыхания, от того, как она иногда чуть поворачивала голову, проверяя, не свалилась ли я.

Я не думала об этом раньше. Не позволяла себе. Но сейчас, в этой тишине, когда вокруг были только поля и редкие перелески, мысли сами лезли в голову.

Кто она для меня? Опора. Та, кто не дала сломаться.

Когда я очнулась после шахты — пустая, выпотрошенная, ненавидящая весь мир, — она была рядом. Она кормила меня с ложечки, гладила по голове, дралась со мной в грязи у фонтана и кричала в ухо.

Она вытащила меня из той пучины отчаяния, в которую я провалилась после смерти родителей.

И сейчас я готова умирать за неё. Снова и снова. Потому что без неё всё это не имеет смысла.

Мария, словно почувствовав мои мысли, чуть повернула голову и тихо сказала:

— Я тебя тоже люблю... Моя маленькая, слабая сестричка.

— Что?! — я аж поперхнулась воздухом и выпрямилась в седле, чуть не свалившись.

— Ну... — она пожала плечами, не оборачиваясь, но я видела, как уголок её губ дрогнул в лёгкой улыбке. — Ты для меня семья. Мы больше не принцесса и грязнокровка. Мы просто... две девочки, которые выжили. Вместе. А разве это не то, что значит быть сёстрами?

Я замолчала. Внутри что-то сжалось при слове «сестра». Перед глазами на мгновение вспыхнуло лицо Зузанны — та самая фальшивая, приторная улыбка, её дурацкий костюм горничной, её «сестрёнка Мила, иди кушать». Меня передёрнуло. Слово «сестра» вызывало у меня только отвращение.

Но Зузанна была фальшивкой. А Мария... Мария была настоящей. Она никогда не притворялась. Она была жестокой, взбалмошной, безумной, но настоящей. И если уж выбирать, кто станет моей сестрой...

— Хорошо, старшая сестрёнка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал достаточно ехидно, но не настолько, чтобы она не заметила искренность.

Мария фыркнула.

— «Старшая»? С чего ты взяла, что я старше?

— Ты выше. И сильнее. И ворчишь, как старуха. И вообще старше меня на два года.

— Я не ворчу!

— Ворчишь. Постоянно. «Мила, не умирай». «Мила, это тупо». «Мила, ты дура».

— Потому что ты дура! — она хихикнула, и я хихикнула в ответ. И на какое-то мгновение — всего на пару секунд — мы снова стали теми девчонками с крыши дворца, которые пили коктейли и стреляли по подушкам.

Но желудок напомнил о себе громким урчанием, и смех стих. Еда. Нам нужна еда, одежда, место для ночлега. Мы не могли вечно ехать на одной лошади, питаясь украденным хлебом. Нужен был план. Или хотя бы удача.

Ферма появилась из-за перелеска, когда солнце уже клонилось к закату. Уединённая, старая, с покосившимся забором и одиноким фонарём у ворот. Идеальное место для того, чтобы тихо пополнить запасы. Мария спешилась, привязала лошадь к дереву и изложила план: заходим ночью, берём еду, одежду, может, деньги, и уходим. Тихо. Без шума. Без жертв.

Я согласилась.

Мы проскользнули в дом через незапертую заднюю дверь. Внутри пахло сушёными травами, дымом и чем-то кисловатым — кажется, квашеной капустой. Мы уже набили сумки провизией — хлеб, сыр, вяленое мясо, — когда на лестнице послышались шаги.

Один из сыновей. Молодой, здоровенный, с бычьими ушами и вилами наперевес. Он не кричал, не звал на помощь — просто увидел нас и бросился в атаку. Мария среагировала мгновенно. Я даже не успела вскинуть винтовку — она уже оказалась рядом с ним.

Удар. Захват. Хруст. Он рухнул на пол, даже не вскрикнув.

А потом закричала старуха. Его мать. Она проснулась от шума, спустилась и теперь стояла на лестнице, вцепившись в перила, и кричала. Кричала так, что у меня заложило уши.

На её крик сбежались остальные: старик-фермер, второй сын. Я выбросила руку вперёд и выкрикнула заклинание огненного шара — просто чтобы дезориентировать звуком от взрыва. Фермер зажмурился, замахал руками, и в этот момент Мария вырубила второго сына. Удар в челюсть — он отлетел к стене и сполз по ней, теряя сознание.

Старуха всё кричала. Я никогда не слышала такого крика — в нём было всё: ужас, боль, неверие. Она смотрела на тело своего сына, на его неестественно вывернутую голову, и кричала. Мария стояла над ней. Я видела, как напряглись её плечи, как сжались кулаки. А потом — быстрое, почти незаметное движение. Хруст. Тишина.

Четыре тела. Мы не планировали убивать. Это вышло само.

Мария стояла над старухой и тяжело дышала. Я молча прошла мимо неё, поправила сумку на плече и начала методично собирать припасы. Хлеб. Сыр. Вяленое мясо. Тёплые вещи из шкафа.

Я делала это спокойно, даже как-то отстранённо, и только когда закончила, поняла, что меня не тошнит.

Вообще.

Раньше, во дворце, при виде мёртвых слуг мне было плохо. Раньше, после кладовой, я не могла смотреть на свою руку. Раньше, после доброго волка, я чувствовала себя монстром. А сейчас — ничего. Просто пустота. Мы вошли в дом, чтобы украсть еду, а вышли — убийцами.

И мне всё равно.

И вот это пугало больше всего. Не смерть, не боль, не Агата с её загадками. А то, что я смотрю на четыре трупа и думаю только о том, что у них были хорошие запасы вяленого мяса.

Что со мной стало?

Что стало с нами обеими?

Я не знала. И, наверное, уже не хотела знать.

Мы вышли в ночь, навьючив лошадь добычей. Мария молчала. Я молчала.

Но где-то внутри, под слоем пустоты и усталости, теплилась мысль, которую я не могла заглушить:

Мы всё ещё вместе. И ради этого я готова стать кем угодно. Даже монстром.

А потом я поняла… Что мы перестали быть жертвами.

Просёлочная дорога. Пыль. Солнце, которое наконец-то пробилось сквозь облака, но легче от этого не стало. Мы вели лошадь в поводу — она устала, да и мы тоже. Из перелеска вышли двое. Бандиты. Грязные, небритые, с мутными глазами. Один — волк, второй — лис. Увидели нас, переглянулись, ухмыльнулись.

Две девчонки одни на пустой дороге. Лёгкая добыча.

— Слышь, красавицы, — протянул волк, подходя вразвалочку, — далеко путь держите?

Мария напряглась. Я видела, как её плечи чуть развернулись, как пальцы легли на приклад винтовки. Но они ещё ничего не сделали. Просто говорили.

Может, обойдётся?

Не обошлось. Волк схватил Марию за плечо, развернул к себе и провёл ладонью по её щеке — грязной, в ссадинах, но всё ещё по-королевски красивой.

— Какая мягонькая... Иди сюда, маленькая. Дядя тебя не обидит.

Мария замерла. Её лицо окаменело, но в глазах — я видела это — полыхнула та самая ярость. Львиная. Убийственная. Она могла бы свернуть ему шею одной рукой. Но она ждала. Ждала меня.

Я улыбнулась. Той самой безумной улыбкой, которую я слишком хорошо выучила за последние дни.

— Эй, дядя, — позвала я, протягивая руку. — А меня погладить не хочешь?

Волк повернулся ко мне, ещё не понимая, что происходит. Мои пальцы коснулись его, где под грязным плащём струились эфириалы. Узел. Есть.

Активация.

Его глаза расширились, зрачки сузились в точки. Улыбка сползла с лица, сменившись другой — безумной, неестественной, растягивающей губы до ушей. Он развернулся к своему товарищу. Лис даже не успел закричать. Хруст. Кровь на пыльной дороге. Волк-берсерк убил его быстро — сломал шею, проломил грудную клетку, — а потом замер, озираясь в поисках новой цели.

Нашёл. Я.

Он сделал шаг ко мне, но Мария уже вскинула винтовку. Хлопок.

Пуля вошла ему точно в затылок. Он рухнул лицом в пыль.

— Дядя нас не обидит, — процитировала я насмешливо, глядя на труп. — Ага. Конечно. Я ему почти поверила.

Мария опустила винтовку. Её лицо было спокойным — почти безразличным. Только пальцы, сжимавшие приклад, побелели.

— Они хотели нас ограбить, — сказала она ровно. — Мы защищались.

— Да, — я кивнула. — Именно так. Защищались.

Я наклонилась, обыскала трупы — горсть медных монет, фляга с дешёвым пойлом, запасной баллон к винтовке. Пригодится.

Мы молча забрали добычу и пошли дальше. Меня не тошнило. Мне было всё равно.

Едем дальше.

Таверна на перекрёстке. Старая, с облупившейся вывеской и мутными окнами. Мы зашли внутрь, потому что желудки сводило от голода, а в сумках остались только крошки.

Трактирщик — пожилой кот с обвисшими ушами и бегающими глазками — усадил нас за стол, принёс миски с похлёбкой, хлеб, две кружки эля. И всё время, пока мы ели, он смотрел.

Слишком пристально. Слишком долго.

Мария поднесла кружку к губам, вдохнула запах и замерла. Её ноздри дрогнули. Львиный нюх — он был лучше моего, гораздо лучше. Она поставила кружку на стол и посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Ни слова. Просто взгляд. Этого было достаточно.

Трактирщик узнал нас. И он что-то подсыпал в эль.

Я обвела глазами зал. Немного посетителей — пара крестьян в углу, одинокий путник у стойки, двое выпивох за дальним столом. И трактирщик, который всё ещё пялился на нас, ожидая, когда мы сделаем глоток.

Мария чуть заметно кивнула в сторону путника. Я поняла.

Мы поднялись — медленно, спокойно, — и направились к двери. Проходя мимо путника, я «случайно» коснулась его плеча.

Активация.

Он вздрогнул, замер, а потом его лицо озарила та самая улыбка. Мы вышли, не оборачиваясь. Я закрыла дверь и задвинула засов.

— Там были зверолюди, — тихо сказала Мария, когда мы уже отъезжали от таверны. — Не только трактирщик. Просто посетители.

— Знаю, — ответила я без эмоций. — Нам нельзя оставлять следы.

Мы не говорили об этом больше. Просто поехали дальше. Мы даже не вернулись, чтобы забрать припасы, — опасно.

Несколько часов спустя наткнулись на блокпост. Патрульные моментально вскинули винтовки и прицелились в нас. Их было пятеро. Повстанцы. Настоящие, не мародёры — форма, оружие, дисциплина. Они остановили нас на развилке, и один из них — офицер с нашивками — поднял руку:

— Стоять. Кто такие? Куда путь держите?

Мария спрыгнула с лошади. Я спрыгнула следом. Она прижала меня к себе — нежно, по-сестрински, — и опустила голову, изображая покорность.

— Мы беженки, господин офицер, — сказала она таким дрожащим голосом, что аж сердце замерло. — Из города. Там такое творится... Такое... — она всхлипнула. — Наш дом сгорел. Родители погибли. Мы с сестрой остались одни. Просто хотели уйти куда-нибудь, где тихо. Где не стреляют.

Я вжалась в неё, сделала самые большие, самые несчастные глаза и тихо, жалобно пискнула:

— Сестрёнка, я кушать хочу...

Офицер перевёл взгляд с Марии на меня, потом обратно. Его жёсткое, обветренное лицо дрогнуло. Он вздохнул.

— Ладно, девчонки. Проезжайте. Только будьте осторожны — тут шатается много всяких. Ищут двух беглянок. Одна из них — принцесса. Вторая — грязнокровка.

— А как же мы их узнаем? — Мария захлопала ресницами, изображая наивную дурочку. — Мы же не хотим с ними встретиться. Это опасно?

— Очень, — он покачал головой. — Если увидите двух девочек примерно вашего возраста, сразу бегите. Они опасны. Они — монстры.

Мария кивнула, вытерла несуществующую слезу, и мы пошли дальше. Когда блокпост скрылся за поворотом, она выдохнула — долго, с облегчением, — и её плечи опустились.

— Мы были великолепны, — сказала я, приобнимая её за талию. — «Сестрёнка, я кушать хочу» — это вообще шедевр. Театральная академия рыдает от зависти. Ты бы видела лицо офицера — он чуть не прослезился.

— Самой страшно было, — призналась она шёпотом. — Если бы они нас узнали...

— Но не узнали же. Мы справились.

Я обняла её крепче, успокаивая — не столько её, сколько себя. В конце концов, этот офицер был прав. Мы действительно опасны. Мы действительно монстры. Просто его описание было не совсем точным. Монстры — не те, кто прячется в лесах.

Монстры — это мы. И я больше не знала, хорошо это или плохо.

Хорошо, что мы живы. И вместе.

— Скоро вернёмся к Якубу, — сказала я тихо, скорее чтобы успокоить её, чем потому что верила в это сама. — Он обещал нас ждать. Он обещал не оставить нас.

Мария вдруг хихикнула. Тихо, почти беззвучно, но всё же. Я подняла на неё глаза.

— Ты чего?

— Да так, — она улыбнулась уголками губ. — Подумала: если мы с тобой сёстры, а ты — наполовину крольчиха, то я тоже теперь немножко крольчиха. По семейному статусу.

Я застонала и закатила глаза так сильно, что, кажется, они чуть не выпали из орбит.

— Ты серьёзно?! Мы только что избежали смерти в который раз за день, а ты опять про крольчиху?!

— Ну а что? — она пожала плечами, и её улыбка стала чуть шире. — Семья есть семья. Если ты крольчиха, то и я. Так что привыкай.

— Я. Не. Крольчиха.

— Ага, конечно. Крольчиха-сестрёнка.

— Я тебя сейчас укушу.

— Не укусишь. Ты меня любишь.

Я замолчала. Потому что да. Люблю. И она это знает.

Мы сели на лошадь и поехали дальше — две сестры, две беглянки, два монстра. Но теперь, когда она назвала меня сестрёнкой, это слово больше не резало слух. Потому что она была права. Мы — семья. Пусть не по крови — но это и не важно. Кровь я могу получить где угодно. А её — только от неё.

Мы устроили привал, когда солнце уже село, а ветер стал холодным и колючим. До поместья Ольгерда, по моим прикидкам, оставалось часа два-три пути может, меньше, если лошадь не охромеет и нас никто не попытается убить по дороге.

Последнее, впрочем, было маловероятным. За нами, кажется, уже никто не гнался — то ли потеряли след, то ли просто боялись. Монстры, как-никак.

У нас была нормальная еда: вяленое мясо, которое не надо было ни у кого отбирать, сыр, даже яблоки. Тёплые плащи, одеяло, оружие. Почти как у нормальных путешественников.

Почти как у нормальных зверолюдей.

Я сидела у костра, нанизывая куски мяса на прутик, и смотрела, как пламя пляшет на ветру. Мария сидела напротив, обхватив колени руками. Её лицо, освещённое огнём, казалось почти спокойным — но я знала, что это обман. Она не была спокойной. Просто она устала настолько, что даже эмоции закончились.

Она долго молчала, глядя в огонь, а потом вдруг горько усмехнулась. Тихо, почти беззвучно, как она теперь всегда смеялась.

— Знаешь, Мила... когда-то, ещё во дворце, ты сказала, что уничтожишь весь этот мир ради меня. Помнишь?

— Помню, — ответила я. Это было у Кровавого фонтана, сразу после того, как Королева объявила о нашей поездке к Якубу. Мария тогда рыдала у меня на плече, а я была готова пообещать что угодно, лишь бы она перестала плакать.

Мария повернулась ко мне. В её глазах заплясали отблески пламени, и в них было что-то... пугающее.

— Можешь начинать.

Пауза. Я сначала нахмурилась — не поняла. А потом до меня дошло. Мы обе сидели здесь, у этого костра, и наши руки были в крови.

Даже не в переносном смысле — в самом прямом. Под ногтями засохла кровь. Наши плащи были в бурых пятнах. Мир вокруг нас и правда рушился. Города горели, дворцы падали, зверолюди умирали. А мы сидели здесь, две девчонки, и поджаривали мясо на костре. Словно ничего не случилось. Словно это не мы убили всех тех зверолюдей.

Я решила подыграть. Потому что это было проще, чем молчать.

— Ой-ой, — протянула я с наигранной задумчивостью, — тогда мне придётся снова тебя превратить в берсерка. Помнишь, как тогда, во дворце? Ты была так мила, когда сворачивала шеи.

Я сказала это с улыбкой. Думала, она фыркнет. Думала, мы обе посмеёмся над этой мрачной шуткой — как смеялись над ценой за наши головы, как смеялись над тем, что она теперь «крольчиха по семейному статусу».

Но улыбка застыла на моих губах, потому что Мария больше не смеялась. Её лицо, только что озарённое пламенем, стало серым. Как пепел. Как те трупы в тронном зале.

И я тоже замолчала. Потому что вспомнила. Вспомнила её пальцы, смыкающиеся на моём горле. Сильные, безжалостные, чужие. Вспомнила хруст собственных позвонков. Вспомнила ту страшную, безумную улыбку на её лице, когда она смотрела на меня сверху вниз и не узнавала. Вспомнила, как умерла — в очередной раз, но впервые от её руки.

И она тоже вспомнила. Я видела это по тому, как дрогнули её губы. Как она отвела взгляд, не в силах смотреть мне в глаза.

— Это была не я, — прошептала она, и её голос был тонким, стеклянным, готовым разбиться от одного прикосновения. — Я бы никогда...

— Я знаю, — перебила я быстро. Слишком быстро. — Прости. Это была глупая шутка.

Но слово уже было сказано. Оно повисло между нами, как запах гари — невидимое, но удушающее.

Мы обе знали, о чём молчим. О том, что я могу сделать с ней в любой момент. О том, что она может сделать со мной, если я нажму не на ту кнопку. О том, что наша близость — это не только тепло и спасение, но и страшное оружие, которое однажды нас обеих уничтожит.

Мы сидели молча. Только треск костра и далёкий вой ветра. А потом Мария протянула руку, не глядя, через разделявшее нас пространство, и сжала мои пальцы. Холодные пальцы, дрожащие пальцы.

Я сжала в ответ. Крепко. Так крепко, как только могла.

— Прости, сестрёнка, — прошептала она.

— Ты тоже, сестрёнка, — ответила я.

И мы остались так — рука в руке, у костра, посреди разрушенного мира, который мы сами помогли разрушить.