Что же... Как это описать?

Я осознала себя за столом. Проснуться я не могла: я ведь и не спала. Просто в какой-то момент мир стал плотнее, обрёл края, и я обнаружила, что сижу на кухне, держу ложку, а передо мной — тарелка с кашей, которая, кажется, стоит тут уже целую вечность.

Ложка в моей руке. Каша в тарелке. Лия рядом. Всё как обычно. Кроме одного: я без понятия, как здесь оказалась.

И вообще, я не уверена, что «здесь» — это именно то место, где я нахожусь.

Опять какое-то волшебное измерение вроде эфиросферы?

Мир плывёт. Не сильно — на пару градусов, ровно настолько, чтобы край тарелки оказался чуть выше, чем должен быть, а Лиино ухо — чуть дальше, чем следовало. Как будто кто-то взял реальность за угол и слегка закрутил в ленту Мёбиуса.

Я моргнула. Перекос не исчез.

Я моргнула ещё раз. Стало хуже — теперь всё находится в бутылке Клейна.

Лия что-то говорит. Её голос ввинчивается в уши, как сверло, и я не могу разобрать ни слова, потому что каждая фраза отдаётся в висках новой вспышкой боли. Она сидит рядом, навалившись на стол, размахивая хвостом, как маятником, который забыл, что должен останавливаться.

— …и тогда я сказала Кире, что мы можем просто попробовать, и она согласилась, и мы…

Я моргнула. Потом ещё раз. Мир перед глазами расплылся, и на мгновение мне показалось, что я смотрю на всё через толщу воды. Лия находится рядом, но одновременно где-то далеко, и я не могу до неё дотянуться.

Я снова осознала себя существующей лишь на мгновение. Вот сидела, смотрела в тарелку и резко поняла: я — это я. Я существую.

А потом это чувство исчезло, и мир снова поплыл.

Кира что-то поставила на стол. Кажется, завтрак. Кашу. Или что-то ещё — я не уверена, потому что каша уже была, а теперь, кажется, появилась вторая. Или это была та же самая, но я смотрю на неё с другого угла, и от этого она кажется другой.

Юлия сидит напротив, говоря ровно и спокойно — как река, которая не знает, что где-то в ней тонут.

— Спасибо, маленькая помощница~.

Я залипла на Юлию и увидела, как она гладит Киру по ушам. Медленно, рассеянно, как будто это было чем-то само собой разумеющимся — как будто она делала это тысячу раз и не собиралась останавливаться. И Кира, обычно не позволяющая себе ничего лишнего, вдруг подалась вперёд, подставляя голову под ласку, отразив на лице такое выражение, будто она только что оказалась в раю. Её хвост распушился и плавно качнулся из стороны в сторону, и она даже прикрыла глаза.

Хм. Надо же. Кира млеет. Я, конечно, знала, что Юлия умеет обращаться с ушами, но чтобы Кира стояла и таяла, как масло на горячей сковородке...

Лия продолжает щебетать. Её голос где-то на границе слышимости, и я не могла понять, обращается она ко мне или просто говорит в пустоту. Моя голова раскалывается, и каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле.

Я попыталась сосредоточиться на тарелке, но каша расплылась перед глазами, и я не смогла понять, хочу ли я есть вообще.

Что-то не так.

Я не знаю, что именно, но что-то не так. Что-то такое, что не имело названия — как будто мир был немного не тем миром, в котором я жила раньше. Как будто кто-то поменял декорации, пока я не смотрела.

Я подняла ложку и отправила в рот кашу, не чувствуя вкуса. Юлия всё ещё гладила Киру по ушам, и Кира всё ещё млела. Лия всё ещё щебетала. Мир всё ещё кружился.

И... Каким-то чудом я оказалась у учебников.

Не помню, как тут оказалась, не помню, как села, не помню, как открыла книгу.

Просто в какой-то момент осознала, что сижу за столом, передо мной раскрыт учебник по биологии, и я уже минуту смотрю в одну точку, не видя ни строчки.

Сложно. Не то чтобы я не понимала — я просто не могу заставить себя смотреть. Буквы расплылись, строчки слились в серые полосы, и даже картинки, вероятно с челюстями, которые ещё вчера казались мне увлекательными, сейчас выглядят как набор бессмысленных пятен, которые кто-то разбрызгал по странице, чтобы меня позлить.

Лия, разумеется, тут как тут. Она сидит рядом, навалившись на стол, и заглядывает в книгу с таким видом, будто там карта сокровищ.

— Мила, а что там такого интересного? — спросила она, тыкнув пальцем в страницу. — Ты уже минуту смотришь в точку! Я тоже хочу! Дай-дай-дай посмотреть! Что там?

Я медленно повернула к ней голову. Это заняло, наверное, целую вечность, потому что мир кружится, и я не уверена, что моя голова движется в правильном направлении.

— Там… челюсти, — выдавила я.

— Челюсти?! — Лия аж подпрыгнула на месте, подняла уши торчком, хвост взметнулся. — Какие челюсти?! Покажи!

Она просто выдрала у меня учебник из-под рук, не спрашивая, начав листать. Я не сопротивляюсь — сил нет. Да и смысла нет, если Лия чего-то хочет, она это получит, даже если для этого придётся снести полдома.

— Ой, тут картинки! — пищит она. — Смотри, какие зубы! А это что, волк? А это кто? А почему у этого такие большие?

Я не ответила. Просто смотрю, как она перелистывает страницы, как её палец тычет в каждую картинку, как она комментирует каждую строчку, и понимаю, что моя голова сейчас взорвётся.

Хм. Думаю, это не от недосыпа.

Я проспала за последние сутки часов шестнадцать. Это же почти целый день. Нормальный зверочеловек столько не спит. Даже Казик столько не спит — а Казик, между прочим, спит как медведь в берлоге, особенно после того, как напьётся.

Хотя, если подумать, Казик вообще не показатель. Казик наверняка может спать неделю, а потом проснуться и сделать вид, что ничего не было.

А вот нечего было столько спать. Сама виновата.

Организм явно не согласен с таким нарушением ритма, и теперь мстит мне головокружением, тошнотой и ощущением, что я нахожусь не в своём теле, а где-то рядом, наблюдаю со стороны. Как будто я — это не я, а кто-то другой, кто смотрит на меня и думает: «Ну и дура».

Лия всё ещё щебечет. Она уже добралась до главы про различия между хищниками и травоядными и теперь с восторгом рассказывает мне, что у кроликов зубы растут всю жизнь, и поэтому они постоянно что-то грызут.

— Представляешь, Мила? Всю жизнь! Вот почему я всё время что-то грызу! Я не виновата, это природа!

— Ага, — ответила я, не поднимая головы.

Лия-кролик... Это было бы страшно.

— А у волков зубы не растут! Они просто выпадают, и всё! И новые не вырастают! Бедные волки!

— Ага.

— А у кошек…

Она продолжает, её голос ввинчивается в уши, как гвоздь от удара молотка. Нет, даже скорее как колышек, клин, и этот клин вбивается между моим ментальным здоровьем и реальностью.

Я закрыла глаза, надеясь, что если я не буду её видеть, то, может, и не буду слышать.

Не работает. Голос Лии не исчез. Он стал даже громче, потому что теперь ей приходится перекрикивать моё молчание.

Может, притвориться мёртвой?

Я честно попыталась. Опустила голову на стол, закрыла глаза, расслабила все мышцы. Получилось плохо, потому что Лия немедленно принялась меня тормошить.

— Мила! Мила, ты чего?! Ты спишь?! Не спи, я же тебе рассказываю! Ты пропустишь самое интересное!

Самое интересное, по мнению Лии, — это то, что у белок зубов больше, чем у кого-либо ещё в этом мире, и она собирается зачитать мне об этом целую лекцию. Лера была бы в восторге.

Я открыла глаза и посмотрела на неё. Ну, не так резко прямо посмотрела, медленнее, потому что каждое движение отдаётся в висках.

— Лия.

— Что?

— Если ты не заткнёшься, я засуну этот учебник тебе в ухо.

Лия замолкла на мгновение. Её уши прижались к голове, а сама она посмотрела на меня с таким видом, будто я уже начала ощупывать её барабанную перепонку учебником.

— Ты злая, — сообщила она.

— Я не злая.

Лия открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом, видимо, решила, что если она издаст звук, её уши пострадают сильнее, чем от стычки с Юлией. Она отодвинулась от меня на полшага и продолжила смотреть на меня с настороженным видом.

Я вздохнула и снова опустила голову на стол. Глаза закрылись сами собой. Мир кружится, и я позволяю ему кружиться, потому что бороться с этим всё равно бесполезно.

Ладно. Пять минут. Просто пять минут.

Где-то на границе сознания я услышала, как Лия прошептала:

— Кира, а Мила какая-то странная...

И голос Киры, который ответил:

— Она просто устала. Пусть полежит.

К обеду я осознала себя повторно.

Мир всё ещё кружится, но уже не так сильно. Голова всё ещё болит, но уже терпимо.

Я даже смогла поесть — какой-то суп, и он не вызвал немедленного желания вывернуться наизнанку.

Лия, Кира и Юлия устроили клуб по интересам. Расселись на диване в гостиной и решили решительно ничего не делать до вечера, только играть в какую-то сложную настольную игру. С кубиками, карточками, классами.

Я попыталась вникнуть, но после броска кубика мне выпала 1, я потеряла связь с реальностью и дальше просто сидела в роли подушки-обнимашки у Лии. Она обвила меня хвостом, положила подбородок на моё плечо и бросала кубик за нас обеих.

Я не сопротивлялась. Мне было всё равно.

Я не слишком много поняла, но короче суть игры в том, что Юлия читает какую-то книжку с каким-то рассказом, а Кира и Лия кидают кубики. Я... существую для атмосферы. Иногда понимаю, что происходит.

И вот, в один из моментов прозрения, в дом вошли Лера и Лика. Просто вошли, как к себе домой, что, впрочем, так и есть — каждый уже считает их членами семьи. Хотя, если подумать, в этом доме членами семьи считаются все, кто хотя бы раз остался на ночь. Или на обед. Или просто зашёл на минуту и уже никогда не сможет уйти.

Лера смотрит на меня. Я старательно сверлю взглядом фигурку рыцаря на игровом поле. Немая сцена.

— Мила, — произнесла Лера. — Ты готовилась к пересдаче?

Я подняла на неё глаза.

— Пересдача?.. — выдавила я. — А, пересдача...

Да, да. Пересдача...

Лера замерла. Её уши медленно прижались к голове. Хвост дёрнулся. Один раз. Два. Потом она взорвалась.

— В плане было написано, что сегодня день пересдачи! — Она выхватила из сумки какую-то бумажку и ткнула в неё пальцем. — Красным чернилом! На третьей странице! Наверху! Как ты могла это забыть?!

Голова снова заболела.

Может, если я притворюсь, что не слышу, она перестанет?

— Я...

— Я приехала сюда, чтобы отвезти тебя к директору! — продолжала Лера. Её голос набирал обороты. — Я отложила дела! Я предупредила бабушку! Я...

Она ещё что-то говорила. Долго, громко. Что-то про ответственность, про организованность. Что-то про то, что я — взрослый зверочеловек, а веду себя как ребёнок. У меня от этой лекции разболелась голова ещё сильнее, чем раньше. Намного сильнее. Как будто кто-то взял молоток и начал методично стучать по вискам, проверяя, не тресну ли я.

Лика стоит в стороне. Молчит. Смотрит. Ну, радует, что у Лики всё в порядке, хоть какая-то стабильность.

Лера, не переставая отчитывать меня за забытую пересдачу, выхватила из шкафа первое, что попалось под руку — какое-то платье скучного серого цвета, с пуговицами, судя по их количеству, пришитыми садистом. Лия немедленно бросилась помогать, потому что Лия всегда бросается помогать, особенно когда её никто не просит и когда её помощь заключается в том, чтобы путаться под ногами и щебетать.

— Руки вверх! — скомандовала Лера.

Платье натянули через голову. Пуговицы застегнули. Воротник поправили.

Лия повязала мне бант на хвост — я не просила, но она всё равно повязала, потому что «так красивее, Мила, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».

Я не сопротивляюсь. Мир всё ещё плывёт, кружится, и единственное, чего мне хочется, — это лечь обратно на диван и не двигаться до конца времён.

— Готово, — объявила Лера и осмотрела меня, будто я не ребёнок в платье, а проект, который она сдаёт. — Идём.

Лия, разумеется, попыталась увязаться следом. Она вскочила с дивана, бросилась ко мне, вцепилась в руку — и Лера отодрала её, как репейник.

Лия обиделась. Надулась и прижала уши. Но осталась — потому что Лера умеет смотреть так, что даже Лия поняла: это не обсуждается.

Зато София и Марат попытались сделать вид, что их тут нет. Стоят в углу, сливаясь с обоями, и делают вид, что они — часть интерьера.

Лера аж чуть не убила их за то, что они не навязались следом с криками «о! Я хочу пойти за Милой! Нет, я!». Да, Лера умеет убеждать, София и Марат тоже поедут, ведь в её распоряжении есть такой аргумент, как «вы наняты охранять ребёнка, а не стоять в углу!».

Она распахнула входную дверь и в лицо мне ударил холод. Не просто холод — а настоящий, злой, ноябрьский мороз, который не спрашивает, готов ли ты к нему, а просто берёт и вгрызается в кожу, в уши, в хвост и во всё остальное, что не прикрыто тканью. А так как платье на мне тонкое, как бумага, то и остальные важные места можно уже считать застуженными.

— Ой, — сказала я.

Лера уже сделала шаг наружу, на крыльцо, и обернулась, явно ожидая, что я пойду следом. Её лицо выражало нетерпение в чистом, неразбавленном виде.

— Ну? Чего стоишь?

Я сделала шаг. Один. Второй. И каждый шаг отдавался в висках новой вспышкой боли, а ветер забрался под подол платья с настойчивостью, присущей хвосту Макса.

А потом что-то дёрнуло меня назад.

Это «что-то» — Кира. Её рука сомкнулась на моём воротнике как замок железнодорожного состава и она рванула меня на себя так резко, что я едва не упала. Дверь захлопнулась прямо перед носом Леры с глухим стуком.

Лера крикнула что-то с той стороны про угол и горох. Кира даже не обернулась. Просто подхватила меня за шкирку, как котёнка, и потащила вверх по лестнице. Ноги заплетались, я спотыкалась на каждой ступеньке, но хоть Кира не давала упасть.

Мы дошли до спальни. Кира на ходу открыла шкаф, чуть не выломав дверцы, вытащила штаны с подкладкой, шерстяной свитер, который, судя по размеру, был бы великоват и Яну, шарфик, и по мелочи всякого.

Она не сказала ни слова. Просто резко задрала мои руки вверх и стянула платье через голову... А нет, не стянула — она просто надела свитер поверх платья.

— Так теплее будет.

Штаны — аналогично, поверх юбки платья. Я, конечно не Юлия, и не страдаю тягой к дорогой одежде, но даже по моим меркам это уродливо. Главное, чтобы никто не раздел меня и не увидел это убожество. Кто будет раздевать одиннадцатилетнюю девочку? Ну, Максимилиан, например. С него станется.

Потом носки. Тоже тёплые, тоже не мои, тоже с чужого плеча. Я, конечно, и до этого была в колготках, но для Киры этого недостаточно, поэтому она мне натянула ещё пару. Судя по всему, она бы ещё надела на меня несколько пар носков, если бы мои ноги тогда вообще влезли в ботинки.

Кира отступила на шаг. Оглядела меня с головы до ног. Молча.

Я посмотрела на себя в зеркало. Девочка в чужих штанах, в чужом свитере, в чужих ботинках. Волосы торчат в разные стороны, потому что я с утра не слишком позаботилась о внешности, и теперь на голове у меня что-то среднее между гнездом и причёской.

Кира кивнула — скорее себе, чем мне, и снова взяла меня за руку. Мы спустились вниз. Лера ждёт у двери с таким выражением лица, будто она только что совершила набег и теперь решает, что конкретно она сделает с несчастными пленниками. Окинула меня взглядом недовольства.

— Ладно, — сказала она. — Идём.

И вот, меня наконец-то вывели на улицу. И мир, который до этого кружился и плыл, на мгновение остановился, как будто ему тоже стало холодно, и он решил подождать, пока я дойду до кареты.

Карета Домбровских ждёт у ворот. Чёрная, блестящая, с гербом на дверце. Внутри — холод собачий, вернее тигриный, Домбровские же всё-таки.

Я залезла внутрь и плюхнулась рядом с Ликой, не спрашивая разрешения. Прислонилась плечом, ведь она — единственное тёплое пятно в этом ледяном гробике на колёсиках.

Лика не отодвинулась. Сидит и смотрит в окно.

А потом её хвост вдруг обвился вокруг моей талии. Если у Лии это вкрадчиво и ласково, то Лика обвила мою талию резко, крепко и по-хозяйски. И прижала меня к себе хвостом так, что я почувствовала её бок своим боком.

— Тебе холодно. Грею.

Я попыталась пошевелиться. Хвост не отпустил. Даже не ослабил.

— Лика. Я не убегу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Она повернула ко мне голову. Спокойная и безмятежная, как всегда. И щурится.

— Ты холодная. Я тёплая. Всё просто.

И отвернулась к окну.

Я вздохнула и прижалась поплотнее. Хвост Лики лежал поперёк моей талии, как ремень, который застегнулся сам.

Лера села напротив и смотрит на это с выражением учёного-энтомолога, наколовшего новую бабочку на булавку, даже блокнот свой достала с пером. София и Марат — то же самое, только у Марата чуть более завистливое.

Карета тронулась.

Я сидела, прислонившись всем телом к Лике. Меня мутило. И пока ехали, я думала о том, как это бесчеловечно — возить зверолюдей на карете, где нет парового отопления. А вот в паромобилях же такое наверное есть, там даже чайник может быть.

Вернее, это бесзверочеловечно. Ну, всё равно одинаково ужасное преступление.

И почему вообще Домбровские ездят на этом корыте? У них же денег столько, что они могут хоть купаться в ванной из золотых монет.

Да даже нет. Почему Катя из побочной ветви катается на паромобиле, а основная ветвь — нет?! Кто здесь бедные родственники?!

Лика молчала. Просто сидела рядом и прижимала меня к себе хвостом. Тёплая...

До Академии добрались без особых происшествий. Лика по прибытию ушла в закат... Э-э-э, то есть, в общежитие Академии. А Лера повела меня в главный корпус.

Добрались до кабинета директора.

Там, кроме самого директора, читавшего что-то в каких-то папках, тут ещё и Макс. Он что-то заполняет с видом зверочеловека в шахте, которого кнутом заставляют работать. Рядом с Максом — целая гора чистых бумажек, и маленькая стопочка уже заполненных. Судя по выражению его лица, он предпочёл бы таскать вагонетки.

Лера усадила меня перед директором, взволнованно раскачивая хвостом. Достала листики какие-то, бумажки, начала что-то выбирать.

Макс, увидев меня, моментально вышел из уныния и с интересом начал наблюдать за экзаменом, прямо-таки ожил.

— А почему экзамен принимает директор? — спросила я. — Ну, вроде же Архимаг должен был быть.

Лера с осуждением посмотрела на меня.

— Архимаг не обязан принимать ничьи экзамены. Он лишь сам изъявлял желание проверить именно тебя, и вообще, его нет в Кракове. Он занят.

— Нет в Кракове?

Лера посмотрела на меня с укором. Макс тут же начал ржать, как будто в цирке. Даже София и Марат там себе что-то захихикали.

— Вот же! — Лера всплеснула руками. — Газеты только об этом и пишут уже неделю! Мила, ты меня пугаешь.

Она подала мне газету со стола директора. На первой странице крупным планом:

СОСТОЯЛИСЬ ПОХОРОНЫ ПРИНЦЕССЫ МАРИИ И ЕЁ ТРОЮРОДНОГО БРАТА

Его сиятельство Маршал по случаю события произнёс речь перед публикой: «Триумвират скорбит о скоропостижной кончине принцессы Марии. Однако даже в этот тяжёлый час не следует опускать руки. Несмотря ни на что, Триумвират всё также верен общению вернуть Королевству его былую славу...»

Посмотрела на дату. Позавчерашняя.

Тц. Лия — дура со своей мухой!

Я сжала край газеты. Бумага треснула.

Дышу. Считаю вдохи. Один. Два. Три.

На четвёртом сбилась, потому что в голове вместо цифр буквы, и буквы складываются в слова, а слова — «похороны», «Мария», «Якуб», и ещё одно слово, которое я не хотела читать, но оно было там, в самом низу, мелким шрифтом: «скоропостижная».

Мир снова накренился, на этот раз сильнее. Край стола ушёл вниз, а лицо Леры — вверх, и на мгновение мне показалось, что я смотрю на неё из ямы.

Как тогда. Как в шахте, когда сверху падал свет, а ты стояла внизу и думала: «Вот бы выбраться».

Я не заплачу. Я не заплачу. Я не заплачу. Я не заплачу.

Не плачу. Не плачу. Не плачу. Не...

Макс перестал ржать. Смотрит на меня. Что-то в его взгляде изменилось — может, узнал это выражение лица. Может, просто заметил, как побелели костяшки.

Директор поднял голову от папок. Смотрел на меня поверх очков. Молчал.

Войцех обещал, что расскажет о результатах проверки. И вот они, результаты. Официально.

Мария мертва.

Лера, наконец, нашла нужный лист. Положила передо мной. Первое — высшая математика.

Два задания. Дифференциальное уравнение и задача на нахождение площади кубооктаэдра.

Я смотрела на листок секунду. Две. Три.

В голове скрипели шестерёнки. Путём сложнейших вычислений на уровне «два плюс два равно три, если очень попросить» я пришла к выводу, что я неуч.

Организм напомнил о том, что сегодня ему плохо. Голова закружилась, тошнота подкатила к горлу, а перед глазами поплыли цветные пятна.

Мозг присоединился к забастовке. Профсоюз требует перерыва. Перерыв отклонён. Мозг ушёл в забастовку с ещё большим энтузиазмом.

Я смотрела на листик с выражением лица зверочеловека, который одновременно пытается вспомнить, что такое «дифференциал», и не упасть лицом в стол.

Лера нахмурилась.

— Ты что, не готовилась?

Я медленно подняла на неё глаза.

Конечно, готовилась. Прочитала все миллион страниц. Особенно третью страницу плана, подчёркнутую красным, где написано «пересдача».

— Готовилась, — сказала я вслух. Голос звучал ровно. Почти.

Лера прищурилась, её хвост нервно хлестнул по ножке стула. Она явно не верит.

Макс, сидящий в углу с бумагами, отложил перо. Перевёл взгляд на Леру и вдруг произнёс:

— Дай ей воды.

Лера обернулась к нему.

— Что?

— Воды, — повторил Макс без капли обычной лени. — Она сейчас в обморок упадёт.

Я хотела сказать, что не упаду. Что я в порядке. Что я справлюсь.

Но мир накренился, и стол почему-то оказался ближе, чем был. Я схватилась за край, чтобы не соскользнуть.

Директор поднялся с места.

— Валерия, — произнёс он. — Принеси воды. И, пожалуйста, дай девочке минуту.

Лера открыла рот, чтобы возразить, но директор поднял руку. Она замолчала, развернулась и вышла. Её шаги гулко отдались в коридоре.

Макс встал. Подошёл. Поставил передо мной стакан с водой — откуда он его взял, я не заметила. Просто в какой-то момент стакан оказался на столе, а Макс стоял рядом, и его хвост нервно подрагивал.

— Пей, — сказал он.

Я взяла стакан. Пальцы дрожат. Вода пролилась на лист с заданиями. Кубооктаэдр расплылся.

— Спасибо, — выдавила я.

Макс ничего не ответил. Но в какой-то момент я поняла, что что-то мягкое касается моей макушки и ушей.

Хвост. Тёплый, пушистый кончик скользнул по волосам. Один раз. Два. Медленно, почти незаметно. Как будто он сам не заметил, что делает или как будто надеялся, что я не замечу. Его лицо осталось таким же ленивым и безразличным, как всегда. Но хвост ещё несколько раз погладил мою макушку, прежде чем Макс вернулся на своё место.

Директор смотрел на нас обоих. Потом сел обратно, открыл папку и сделал вид, что ничего не заметил.

Я выпила воду глоток за глотком. Мир совсем чуть-чуть перестал накреняться.

Вернулась к листу с заданиями. Кубооктаэдр расплылся, но уравнение ещё можно разобрать. Дифференциальное уравнение.

Я не знаю, как его решать. Совсем. Вообще.

Лера вернулась с кувшином воды, поставила передо мной, села напротив и уставилась почти умоляющим взглядом. Мол, напиши хоть что-нибудь, хоть цифру, хотя бы закорючку.

Я посмотрела на лист. Потом на Леру. Потом снова на лист.

Мозг, после долгих раздумий и консультаций с организмом, выдал единственное, на что был способен: кружок, овал, кружок.

Теперь мой листик выглядит достойно поступления: имя, фамилия и рядышком известный рисунок.

Во! Вот так можно и сдавать.

Нарисовала. Полюбовалась.

Мда. Ситуация — конец.

Макс, наблюдавший за этим из угла, издал странный звук — не то кашель, не то смех. Директор поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо не изменилось, но брови чуть приподнялись.

Лера смотрит на рисунок. Её хвост замер.

Тишина.

И тут, почти в самом ухе раздался шёпот:

— У тебя талант к рисованию, горничная.

Я вздрогнула. Рывком повернула голову. Никого.

Конечно, это Ви.

Тц. Только её тут не хватало.

Я сжала зубы. Тихо, шёпотом, едва двигая губами, прошептала:

— Чего тебе?

— Могу помочь с экзаменом.

— Зачем тебе это?

— Одна маленькая услуга.

— Ещё раз лезть в Гранд-Краков? Не буду.

— Не сдашь экзамен — не поступишь в Академию — эта зануда тебе прямо тут устроит учёбу без вазелинового масла.

«Зануда» смотрит на меня ошарашенным лицом, словно бы не ожидала, что одиннадцатилетняя девочка может не знать решения дифференциальных уравнений.

Тц. Тц!

Я выдохнула. Сквозь зубы:

— Ладно.

— Умница, горничная, — промурлыкала Ви прямо в ухо. — Пиши.

Ви начала диктовать. Тихо, быстро, ровно. Я записала.

Строчка за строчкой. Формулы, которые не поняла, символы, про которые услышала впервые, решения, которые оказались чистой воды магией.

Впрочем, альтернатива — Лера. А Лера — это не альтернатива, это приговор, поэтому писала я крайне старательно и вдумчиво.

Лера, наблюдавшая за этим, сначала нахмурилась. Потом присмотрелась к формулам. Её брови поползли вверх. Потом ещё выше. Потом она привстала со стула.

Ви продолжала шептать на ухо. Я продолжала интерпретировать это в свободной форме на листочке.

Лера смотрела. И с каждым новым символом на листе её лицо менялось. Сначала — недоверие. Потом — изумление. Потом — что-то очень похожее на счастье. Она аж засветилась, как паромобиль после мойки.

— Это... — прошептала Лера. — Молодец.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах читалось что-то среднее между гордостью и желанием немедленно записать меня в Академию на все курсы сразу.

— Ты... — начала она. — Ты готовилась?

Я подняла на неё взгляд. Медленно. Лицо не выражало ничего.

— Ага, — сказала я. — Всю ночь.

Директор отложил папку. Посмотрел на лист. Потом на Леру. Потом снова на лист. Глаза его задержались на моём художестве, но он всё-таки проигнорировал картину великого художника.

— Хм, — произнёс он. — Действительно, верно.

Макс в углу сделал вид, что очень занят бумагами. Но его хвост подозрительно подрагивал, а плечи тряслись.

Ви у уха довольно хмыкнула:

— Продолжаем. Второе задание.

Я взяла следующий лист. Кубооктаэдр. Посмотрела на него. Потом на Леру. Потом снова на кубооктаэдр.

— Пиши, — прошептала Ви. — Площадь поверхности кубооктаэдра равна...

Я бы сказала, чему она равна, но у меня нет для этого цензурного слова. Будьте осторожны: попытка осознать эту формулу плавит мозг. На себе проверила!

После математики — язык.

Лера оказалась в настроении. Таком настроении, что продиктовала диктант со скоростью зверочеловека, выпившего десять чашек кофе, хотя, конечно, для Леры это было бы преуменьшением.

Я не успевала записывать. Слова слились в один сплошной поток, буквы расплылись, рука не поспела за мыслью, а мысли не поспевали за вообще всем на свете, отчего мозг в очередной раз выдвинул мне импичмент.

К счастью, Ви продиктовала всё ещё раз прямо в ухо.

Точно такое же сочинение на тему магии, как и в первый раз. Я уже хотела было расписать свой внутренний мир — про отца, про Войцеха, про эфиросферу...

— Лучше моё пиши, — прошептала Ви. — Оно проверенное.

Так что сочинение тоже стало диктантом.

Третий экзамен — биология. Я потянула билет.

«Вегетативная нервная система зверочеловека и её различия у разных рас зверолюдей».

Ответ устный.

Я села перед директором.

Лера сидит рядом и смотрит с обожанием, машет ушами и хвостом — но не метрономом, как у Лии, а плавно, как змея. София и Марат сидят задумчивые. Макс откровенно ржёт.

Вдохнула полной грудью.

Прошла секунда. Две.

Директор прокашлялся:

— Милана, можете отвечать.

— ВИ?! — кричу шёпотом. — ЧТО ЗА ДЕЛА?!

— Я тебе обещала с одним экзаменом помочь, — отзывается Ви. — А это уже третий.

— ВИ!

— Ну не знаю...

— Ви... Пожалуйста...

— Будешь исполнять мои желания? Как джинн — три желания...

— Буду! Буду!

— Ну всё равно не знаю...

Молчание затягивается. Энтузиазм Леры начал угасать. Макс чуть не упал со стула со смеху.

— СДЕЛАЮ ЧТО УГОДНО И СКОЛЬКО УГОДНО, ВИ!

— О, класс! Значит так, у кошачьих...

Я пересказала слово в слово, не задумываясь:

— У кошачьих вегетативная нервная система характеризуется повышенной плотностью нервных окончаний в области ушных раковин и хвоста, что обеспечивает их повышенную чувствительность к внешним...

Мысли потекли в сторону.

Вот Лера странная. Почему она от того, что я что-то сдаю, выглядит так, будто только что с Максом устроила сеанс... кхм... становления наследницей по завещанию. Вот правда, кто я ей? Почему она так радуется?

— ...а у лисьих вегетативная система имеет свои особенности. В частности, хвостовые железы, отвечающие за выработку дигидроактинидиолида, иннервируются особыми ветвями парасимпатической...

Да и вообще, Лера сама себе противоречит во всём. То ли она с Раймондом, то ли с Максом. Кто бы что ни говорил, но Лера позволяет ему куда больше, чем сестра брату. Представляю, какая у них там домашка...

— ...и поэтому кролики так много и часто плодятся. Неудивительно, что они меняют партнёров как перчатки, и моя мама беременна.

Ха, да, какой идиот засунул такое в учебную программу, хаха.

СТОП, ЧТО?!

В кабинете висит молчание. Лера смотрит на меня со смесью непонимания и шока. Директор молчит. Макс уже на полу.

— Кхм-кхм, — директор прокашлялся. — Милана, последнее было не по теме, но в остальном зачтено.

А?..

ВИ!!!!!!!

Лера отошла от шока, выдохнула, поправила пенсне, записала что-то в блокнот.

Последний экзамен — практическая магия. Директор молча встал и вышел. Остальные потянулись следом — Лера тянет меня за руку, София и Марат по бокам, Макс замыкает.

Тренировочный зал всё тот же, что и в прошлый раз. Высокие потолки, галерея для зрителей, ровный деревянный пол с разметкой, мишени у дальней стены. И тот длинный стол.

Директор сел за стол. Лера — на краешек стула. София и Марат встали поближе к директору, чтобы хорошенько рассмотреть, как я опозорюсь. Макс привалился плечом к стеллажу.

— Милана, — произнёс директор. — Вихревой поток. Приступайте.

Я вышла в центр. Встала напротив щита. Вдохнула.

— Цзицюнь идун! Суду цзежу! Фэн бао!

Воздух взорвался.

Ураган сорвался с ладоней и ударил во все стороны сразу. Вжух! Мишени затрещали, а с потолка посыпалась пыль. Меня откинуло ветром к стенке, и я приложилась спиной о каменную кладку. Из глаз посыпались искры. Буквально. Я даже на секунду подумала, что это заклинание, а потом поняла, что это просто вспышка боли.

Первое, что я увидела, когда зрение вернулось, — София. Она вцепилась в стол директора обеими руками, зажмурившись, а её сарафан задрался до пояса, обнажив невероятно сек... Э? Там светлые панталоны, причём на вид они больше, чем у меня штаны.

Хм, а София учится на ошибках.

Макс смотрит на них. Ухмылка расползлась по его лицу, и длинный полосатый наглый хвост медленно качается из стороны в сторону. Один раз. Два. Как у кота, который увидел мышь и уже предвкушает.

— Ого, — произнёс он. — А я думал, вы, кролики, под хвостом вообще ничего не носите. Типа, зачем, если всё равно через пять минут снимать.

София открыла глаза, посмотрела на него. Медленно выпустила стол из рук. Одёрнула сарафан и шагнула к Максу.

— Что ты сказал?

— Сказал же, что кролики под хвостом ничего не носят. Или у вас там, в коммунах, слух тоже атрофируется от постоянного... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...размножения?

София замерла. Её уши прижались к голове и начали мелко нервно подрагивать. Пальцы сжались в кулаки.

Марат отлепился от стены, подошёл, встал рядом с сестрой плечом к плечу. Его уши тоже дрожат, но не как у Софии — у него они дёргаются коротко, резко, как будто Марат сдерживался из последних сил, чтобы не броситься на Макса прямо сейчас. Зубы сжаты. Он ничего не говорит — просто стоял и смотрит на Макса так, как смотрят на зверочеловека, которого через секунду разорвут.

Лера вскочила со стула, прекратив закрываться блокнотом.

— Максимилиан! — рявкнула она. — Заткнись! Немедленно!

Макс даже не обернулся. Его наглый хвост качнулся ещё раз. Он смотрит на Софию и Марата, и в его глазах плясали искры. Двое трясутся от злости. Один — почти на грани. Одна — орёт. Трое за раз. Отличный результат.

— А что? — произнёс он. — Я просто уточняю. Мне интересно, это правда, что у вас там все со всеми? Или только по праздникам?

София дёрнулась. Марат схватил её за плечо — не чтобы остановить, а чтобы удержаться самому. Лера шагнула к Максу.

— Ты!.. — Она замахнулась.

У Леры, при всей её рассудительности и любви к порядку, есть один очевидный недостаток: она не умеет ни капли контролировать гнев. Когда-то она швырнула в Макса чашку — и промахнулась. И сейчас она просто хочет его ударить прямо по лицу.

Хотя, если подумать, неконтролируемый гнев — это разве не расовая черта всех тигров? Катя с её мстительностью, Марго со своей рапирой, Лера... Лера. Даже вот Макс один раз «чуть-чуть сорвался» на меня в коридоре.

Макс лениво перехватил её запястье, как будто ловил муху. Потом перехватил вторую руку. Развёл их в стороны. И, не отпуская, сделал подножку.

Лера потеряла равновесие. Её ноги подкосились, тело накренилось назад — и она повисла у него на руках. В буквальном смысле. Спиной на его предплечьях, ногами в воздухе, руками беспомощно хватаясь за пустоту. Он держит её как пушинку — качок, метр девяносто, плечи как у быка. Лера, конечно, высокая для утонченной дамы, но по сравнению с ним — просто кошка, которую подняли за шкирку.

— Пусти! — рявкнула она, дёргаясь.

— Не-а.

— Я сказала — пусти!

— А ты извинись.

— За что?!

— За то, что пыталась меня ударить. Это же невежливо.

София и Марат переглянулись. Их злость на Макса никуда не делась — она просто на секунду отступила, потому что происходящее было настолько абсурдным, что не реагировать было невозможно. София шагнула вперёд.

— Поставь её.

— А то что?

— А то я тебя...

Она не договорила. Марат схватил её за руку.

— Не лезь.

— Но он...

— Не лезь. Он наш наниматель. Контракт.

Лера в это время извивалась у Макса на руках, пытаясь дотянуться до его лица. Он уклонялся, как будто играл с ней. Его хвост качается из стороны в сторону, как будто счастливый.

— Отпусти! — Лера дёрнулась особенно сильно.

— Извинись.

София снова шагнула вперёд. Марат снова её удержал. Они стояли, сцепившись, и смотрели на Макса с Лерой, которая висела у него на руках, как бельё на верёвке.

Я сидела на полу у стены, прижимая ладонь к затылку, и смотрела на это.

И тут директор поднял голову.

Он всё это время молча собирал разлетевшиеся страницы по всему залу, лист за листом, как будто ничего не происходило. Но сейчас он поднял глаза, посмотрел на Макса, на Леру, на Софию и Марата...

И рявкнул.

— МОЛЧАТЬ!!!

Голос у него такой, что задрожали стёкла в галерее, а пыль снова взметнулась в воздух. Лера замерла в руках Макса. София остановилась в шаге от драки. Марат застыл с открытым ртом. Даже Макс замер, и его хвост, который только что так довольно качался, вжался между ног, как у нашкодившего кота.

Директор встал, выпрямился во весь рост. И посмотрел на них тем самым взглядом, который словно напоминает, что он всё ещё аристократ и маг, а не только смешной дед в оранжерее.

— Экзамен, — произнёс он без обычной рассеянности в голосе. — Идёт экзамен.

Он подошёл к Максу. Медленно. Спокойно. Остановился в шаге. Посмотрел на Леру, которая всё ещё висит у Макса на руках. Посмотрел на Макса.

— Поставь.

Макс аккуратно поставил. Лера приземлилась на ноги, поправила пенсне, поправила манжеты, поправила всё, что можно было поправить, и уставилась в пол. Её уши горят.

Директор перевёл взгляд на Софию и Марата.

— Вы двое. Сядьте.

Они сели. Их уши всё ещё дрожат, но уже не так яростно — как будто кто-то выдернул из них двигатель.

Директор посмотрел на Макса.

— Ты.

— Я, — отозвался Макс.

— Ещё раз я услышу хоть одно слово про кроличьих — и следующую практику ты проведешь на морковных полях. И поверь мне, мальчик, кролики тебя быстро научат своей культуре.

Макс открыл рот. Закрыл. Кивнул.

Директор вернулся к столу, подобрал последнюю страницу и вложил в папку. Закрыл.

— Заклинание выполнено, — произнёс он ровно. — Мишень сдвинута. Зачёт.

Он встал, взял папку и пошёл к выходу.

У самой двери он остановился. Обернулся. Посмотрел на всех — на Макса, на Леру, на Софию, на Марата, на меня, и произнёс:

— Если я ещё раз услышу, что на экзамене кто-то устраивает цирк, я выгоню всех. Неважно, кто прав, кто виноват. Неважно, кто начал. ВСЕХ.

Он вышел, закрыв дверь с тихим щелчком. В зале повисла тишина — тяжёлая, как мокрое одеяло.

Я всё ещё сижу на полу у стены. Спина ноет, затылок пульсирует, и где-то в глубине черепа кто-то методично бил ма-а-аленьким таким молоточком по вискам. Цок. Цок. Цок.

Попыталась встать. Не вышло. Ноги подкосились, и я сползла обратно по стене, как тряпичная кукла, из которой вытащили каркас.

Никто не обратил внимания. Все смотрели на директора, а потом на дверь, за которой он только что исчез.

Первым отмер Макс. Он хмыкнул и потянулся с таким видом, будто только что посмотрел интересный спектакль. Его хвост качнулся из стороны в сторону — довольный, наглый, ничуть не смущённый тем, что его только что отчитали при всех.

Лера обернулась. Посмотрела на него. Её уши всё ещё горели, пенсне сидело криво, и на щеке остался след от его предплечья — некрасивое красное пятно.

— Ты, — произнесла она.

— Я, — согласился Макс.

— Ты только что чуть не сорвал экзамен ребёнку.

— Экзамен был сорван до меня. Ты видела, что она сделала с потолком?

Лера подняла глаза к потолку. Потолок выглядит как потолок, но в воздухе витает и медленно оседает пыль. Пыль покрывает тонким слоем окна, стены, пол и меня, всё ещё сидящую на полу и не способную встать.

— Ох, — сказала она.

И подскочила ко мне. Наклонилась, взяла за плечи — и попыталась поднять. Вышло у неё откровенно плохо. Я чувствую себя мешком с мукой, который забыли завязать. Ноги не слушаются, руки не слушаются, и даже хвост, кажется, отключился и живёт своей лучшей жизнью.

— Максимилиан, — процедила Лера.

— Что?

— Помоги.

— Мне нельзя, я срываю экзамены.

— Максимилиан!

— Ладно-ладно.

Он подошёл, встал с другой стороны, взял меня за плечо, и, не говоря ни слова, поднял. Просто взял и поднял, как пушинку, потому что ну качок, чтоб его.

Я оказалась на ногах, но мои ноги всё ещё не очень понимали, что от них хотят.

Я покачнулась. Макс придержал. Лера тоже придержала.

София и Марат молча сидели на стульях. Их уши уже не метались, так, чуть-чуть подрагивали. Хотя вот София смотрит на Макса с той же ненавистью, и наверняка, будь у неё рапира, она бы уже встала и нарезала бы на фарш. Марат смотрит на Софию — и, кажется, тоже сдерживается из последних сил, чтобы не пойти и не сделать тигриную отбивную.

— Что? — спросил Макс, перехватив взгляд Софии. — Я же извинился.

— Ты не извинялся.

— А, извини тогда.

София дёрнулась. Марат опять схватил её за руку и удержал. Лера, всё ещё меня придерживая, вздохнула долгим, протяжным вздохом зверочеловека, который устал от всего этого мира.

— Максимилиан. Прекрати. Немедленно.

— Что я сделал?

— Ты знаешь.

Она посмотрела на него. Он посмотрел на неё.

Что-то мелькнуло между ними — быстрое, едва заметное.

Лера отвернулась.

— Дай ей воды.

Макс отошёл. Вернулся.

Я взяла у него стакан.

Пальцы всё ещё дрожат. Вода пролилась.

— Спасибо, — выдавила я.

— Ага.

Он стоял. Смотрел в сторону. Его хвост больше не качается — просто висит, как усталая верёвка. И, кажется, он больше не злится. Лера, кажется, тоже.

Я допила воду. Наступил момент прозрения, и я смогла осмотреть зал: мишени стоят криво, стеллаж лежит на боку, стол директора... только он относительно без изменений, если не считать пару разгневанных кроликов как декорацию за столом.

Это было что угодно, но не вихревой поток.

Почему?

В прошлый раз было так же. Значит, это не случайность.

Значит, есть причина. Значит, что-то во мне — не так. Что-то в моей магии — не так. Что-то в эфириалах, которые я собираю, — не так.

Лера, всё это время наблюдавшая за мной, вдруг расплылась в улыбке. Я замерла.

Она улыбается. Лера. Улыбается мне. Не Максу, не Раймонду, не бабушке, не бумагам, не кофе. Мне.

— Мила, — произнесла она, и от её голоса мне что-то стало не по себе. — Ты просто молодец!

— Ага...

— Ты представляешь, что это было? Это был настоящий вихревой поток! Настоящий! Не тот, что в учебниках, а тот, что должен быть! Ты его не просто создала — ты его пересоздала! Ты его перегрузила! Ты... Ты что-то сделала, и он вышел за пределы! Это же... это же феноменально!

Она светится. Прямо-таки сияет, как масляная лампа. Вообще-то, это пугает.

— Лера, — осторожно произнесла я.

— Что?

— Ты... ты в порядке?

Не имею вообще ничего против того, чтобы жить в семье психопатов, ведь я-то бессмертная. Но всё равно было бы очень кстати лишний раз не умирать, это всё так же больно.

— Я в порядке? — Она посмотрела на меня с недоумением. — Я в порядке! Я в полном порядке! Ты сдала экзамены! Ты поступила! Ты — гений!

— Я... ура?

Организм, который до этого тихо умирал где-то в углу, вдруг вспомнил, что сегодня ему вообще-то плохо. Голова закружилась с новой силой, к горлу подкатила тошнота, и мир снова накренился.

— Так что, — Лера хлопнула в ладоши с той решимостью, с какой генерал отдаёт приказ о наступлении, — тебя нужно наградить!

— А?!

Организм немедленно забыл, что ему плохо.

— Да. Пойдём в кафе. Я тебе куплю столько сладкого, сколько захочешь!

Я что, похожа на Лию?

Пауза.

Да, похожа. Хочу тортик. Тортик мне, живо!

Макс немедленно подошёл к Лере. Его хвост снова качнулся — уже не нагло, а скорее заискивающе, как у кота, который хочет, но боится попросить.

— А меня угостишь? — спросил он. — Я тоже сегодня был примерным мальчиком.

Когда такое говорит взрослый мужик-качок, склонный к домогательствам, хочется вызвать полицию. Но Лера, взмахнув хвостом, кивнула.

— Ладно. Но если ты ещё раз скажешь что-нибудь такое про кроликов, я тебя сама уложу. И дедушка тебе не поможет.

— Договорились.

Они переглянулись. И — я не поверила своим глазам, но Лера чуть заметно улыбнулась, а Макс чуть заметно улыбнулся в ответ, как будто ничего и не случалось.

София, наблюдавшая за этим от стены, издала сдавленный звук. Марат вздохнул.

— Пойдёмте уже, — буркнула София. — Пока они опять не начали.

И вот, все пошли в кафе награждать меня.