Кельвиан поднял мотыгу и опустил её на землю. Лезвие с неожиданной лёгкостью вошло в податливую почву. Он не задумываясь повторил движение, и мышцы, словно вода, нашедшая русло, сами поймали нужный ритм. Вскоре Кель перестал размышлять о том, что делает, и просто позволил телу работать.

Его усиленное тело превращало этот труд в обычный пустяк. С каждым взмахом, мотыга с силой врезалась в землю, переворачивала её, разбивала комья и расчищала место для будущих посевов.

Минуты перетекали в часы. Позади, там, где прошла его мотыга, одна за другой аккуратно и почти безукоризненно появлялись ровные борозды. Кельвиан ожидал, что кто-нибудь непременно его поправит. Укажет на какую-нибудь очевидную ошибку, которую неизбежно совершил бы знатный человек, решивший притвориться простолюдином.

Но никто не подходил.

Остальные работники размеренно возделывали свои участки, изредка поглядывая в его сторону, но не прерываясь ни ради совета, ни ради замечания. Выходит, либо он допускал какую-то настолько грубую ошибку, что остальные уже отчаялись ему помочь, либо…

Либо он всё делал правильно.

Кель медленно выпрямился и посмотрел на свои руки.

Неужели у него и вправду был талант к работе в полях? Если дело было не в этом, то в чём же? Он словно с рождения знал, как двигаться, сам находил нужный угол и вкладывал в каждый взмах ровно столько силы, сколько требовалось.

От этой мысли хотелось рассмеяться. Но вместо смеха из груди вырвался лишь резкий выдох, больше похожий на болезненный смешок.

Возрождение подарило ему тело, превосходившее пределы обычного человека, даже пределы других Избранных. Сила. Скорость. Выносливость. Но всё это не имело смысла без техники, способной направить эту мощь, без мастерства, которое отличало настоящего воина от человека, бессмысленно размахивающего оружием.

И вот теперь он стоял здесь, обнаружив в себе природную склонность к работе, которая никогда не спасёт ему жизнь, не поможет расправиться с теми, кто причинил ему зло, и не принесёт никакой пользы, кроме еды, вкус которой он всё равно не мог почувствовать.

Мотыга поднималась и опускалась в стабильном ритме.

Вокруг звучали приглушённые разговоры – крестьяне обсуждали погоду, делились наблюдениями, решали, что и где следует посадить. Другие ученики тоже работали, но с разной сноровкой: одни явно были привычны к подобному труду, другие справлялись с ним неловко, полагаясь на одно лишь упорство, чтобы восполнить недостаток опыта.

Постепенно Кельвиан заметил, что многие взгляды устремлены в одну сторону.

Не на него, а на что-то другое – на кого-то другого.

Он приподнялся, опираясь на мотыгу, и проследил за взглядами окружающих.

Хестия стояла примерно в двадцати шагах от него, возделывая свой участок.

Или, по крайней мере, пыталась.

Она двигалась неправильно. Мотыга опускалась под странным углом, и сила уходила впустую – вместо того чтобы как следует войти в землю, лезвие лишь скользило по её поверхности. Хестия поднимала орудие слишком высоко, а затем опускала его почти без замаха, получая едва ли треть того результата, который могло дать одно правильное движение. А чёрные одежды и выделяющийся красный доспех делали происходящее ещё более забавным – божественные доспехи, созданные для сражений, и их обладательница, с трудом осваивающая простейшую работу в поле.

К этому моменту, похоже, это заметили уже все. Время от времени взгляды окружающих обращались к ней, а на их лицах появлялось неловкое выражение людей, которые видят проблему, но не решаются вмешиваться. Потому что Хестия была благородной девушкой – наследницей Великого Клана. Такой не указывают на ошибки, даже если она очевидно делает что-то не так.

Кель ещё несколько мгновений наблюдал за ней. Смотрел, как она снова перехватывает мотыгу, меняет положение ног и повторяет движение, получая всё тот же жалкий результат.

Наконец он выдохнул и направился к ней.

Хестия подняла голову. Тут же встретившись с ним взглядом, она замерла, и в её алых глазах промелькнула настороженность.

«Ты делаешь это неправильно», сказал Кельвиан.

Её взгляд стал жёстче. «Не делаю».

«Делаешь». Он указал на землю перед ней, испещрённую неглубокими и неровными бороздами, которые с трудом можно было назвать вспаханным участком. «Посмотри, что получилось у тебя по сравнению с остальными».

Хестия сжала челюсти. Она с силой воткнула мотыгу в землю, глубоко загнав лезвие в почву. «Я знаю, что делаю».

«Тогда почему кажется, будто ты пытаешься убить землю, а не обработать её?»

Её взгляд стал ещё тяжелее, и на мгновение Кельвиану показалось, будто перед ним стоит Зара.

Он подошёл ближе. «Позволь мне помочь».

В её лице что-то изменилось. Настороженность немного отступила, оставив место неуверенности, которую она, вероятно, терпеть не могла показывать. Пальцы на рукояти мотыги слегка разжались.

«Раз уж ты настаиваешь», наконец сказала она.

Кель встал за её спиной. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло её тела сквозь доспехи.

Он накрыл её руки своими ладонями. Кожа под пальцами была тёплой, а сами пальцы удивительно тонкими и изящными для человека, который столько времени проводил за тренировками с оружием.

«Угол неправильный», тихо сказал он. Дыхание всколыхнуло чёрные пряди у её уха. «Ты пытаешься направить мотыгу прямо вниз. А лезвие должно входить вот так…»

Он поправил положение её рук и мотыги.

«И работать должны не только руки». Его грудь коснулась её спины, когда он показал движение, ведя её за собой. «В работу должно включаться всё тело. Переноси вес вперёд и позволяй движению идти дальше за счёт инерции. Это почти как в бою».

Они двинулись одновременно. Мотыга поднялась, затем опустилась одним точным движением. Лезвие глубоко вошло в землю, и на этот раз почва поддалась как следует. Земля перевернулась, образовав ровную борозду, пригодную для будущих посевов.

Хестия замерла. Она не отстранилась, просто застыла, словно только теперь осознала, насколько близко он к ней стоит.

«Видишь?» Голос Келя прозвучал глуше, чем он хотел. «Вот так».

Она слегка повернула голову. Недостаточно, чтобы встретиться с ним глазами, но достаточно, чтобы он увидел её профиль – изящную линию подбородка и лёгкий румянец на щеках, который можно было принять за следствие физического напряжения.

Поле вокруг них стихло. Наступила полная тишина. А все взгляды обратились к ним. К простолюдину, стоявшему вплотную к спине благородной леди и держащему её за руки.

Непозволительность этой сцены читалась на каждом лице, повернувшемся в их сторону.

Хестия окинула взглядом окружающих. Покосилась на наблюдавших за ними людей.

Работа мгновенно возобновилась. Все вновь склонились над своими участками, разговоры зазвучали с прежней нарочитой непринуждённостью, и этот неловкий момент исчез, словно его никогда не существовало.

Кель отпустил её руки и отступил, восстанавливая между ними подобающую дистанцию.

«Теперь попробуй сама».

Хестия один раз кивнула. Затем подняла мотыгу, поставила её под нужным углом, как он показывал, и опустила с нужным усилием.

Земля перевернулась. Ровно и глубоко. Всё получилось как надо.

Она некоторое время смотрела на борозду. Затем перевела взгляд на него.

Кель слегка склонил голову. «Теперь у тебя получается. Я…» Он образно махнул в сторону недоделанных рядов. «Пойду закончу со своим участком».

Он развернулся и вернулся к работе, остро чувствуя её взгляд у себя за спиной.

Остаток дня прошёл спокойно. Солнце медленно двигалось по небосводу, тени вытягивались и постепенно меняли направление, пока день плавно сменял утро.

Наконец кто-то объявил, что на сегодня работа закончена.

Инструменты собрали и отнесли обратно к месту хранения у края поля. Группа двинулась к деревне, и люди, уставшие, но сделавшие своё дело, вновь завели оживлённые разговоры.

Впереди показались деревенские ворота. А за ними, у колодца, уже собралась разведывательная группа.

К этому моменту они уже успели вернуться. Колдер и Сарен стояли в центре, а отобранные ученики небольшими группами расположились вокруг них.

На их лицах ясно читалось раздражение от того, что они потратили целый день на поиски, но так ничего и не обнаружили.

«Что-нибудь нашли?» крикнул кто-то из работавших в поле.

Инструктор Колдер покачал головой. «Ничего. Мы проверили все указанные районы. Ни монстров, ни следов, ни признаков недавней активности».

«Возможно, они уже ушли», добавил он. «Но мы останемся ещё на несколько дней – просто чтобы убедиться».

После этого он жестом распустил группу, и ученики разошлись по своим жилищам.

Кельвиан нашёл Лиора. Рядом стояла его мать, перекинув через плечо тканевую сумку, набитую собранными травами.

«Как всё прошло?» спросил Кель.

Лиор улыбнулся. «Хорошо. Мы много всего нашли. Мама знает лучшие места». Он указал на сумку.

На лице его матери читалось удовлетворение, которое было глубже простой радости от удачного сбора трав. Весь день она провела рядом с сыном. И, похоже, одного этого было достаточно, чтобы наполнить её день счастьем.

Они все вместе вернулись в дом.

Ужин был простым. Та же зерновая каша, что и утром, дополненная немногочисленными заготовленными овощами, которые придавали еде цвет, но почти не добавляли вкуса.

Постепенно даже вечерний свет угас, и деревню окутала тьма.

Кель лежал на своей постели, глядя в темноту туда, где находились деревянные балки.

Он не собирался спать. Не мог позволить себе уснуть. Одна лишь мысль о том, чтобы снова погрузиться в кошмар, сжимала грудь и почти доводила до паники.

Поэтому он просто лежал считая минуты.

В конце концов его мысли снова вернулись к тому, о чём он пытался не думать.

Слова Селины из их последнего разговора не давали ему покоя. Различие, которое она провела между тем, «кто» он есть, и тем, «что» он собой представляет. Её убеждение в том, что личность не определяется божественным благословением, общественным положением или ролью, которую ему отводят другие.

Но если это действительно так, то кто же он?

У этого вопроса не было ответа, который мог бы его удовлетворить. Всякий раз, когда он пытался ухватиться за что-нибудь определённое, ответ просачивался сквозь пальцы, словно вода.

Он был выжившим, и это казалось правдой. Он пережил жестокость отца, пытки культа, испытание Богини Луны, скитание в Пепельных землях. Он отказывался умирать даже тогда, когда смерть казалась более лёгким исходом.

Но выживший – это не личность.

Возможно, он был оружием. Насилие придало ему форму и направило к целям – отцу, культистам, любым угрозам, которые Расплата поручила бы ему уничтожить.

Но это снова был ответ на вопрос «что», а не «кто».

Варианты продолжали повторяться по кругу. Каждый из них был отчасти правдив, но ни один не казался достаточно полным, чтобы стать той истиной, которую Селина хотела, чтобы он нашёл.

В груди нарастало раздражение.

Поэтому он вновь обратил свои мысли к проблеме боевой техники.

Селина сказала ему, что пока рано об этом думать. Что сначала ему нужно понять, кто он такой.

Но этот вопрос не желал его отпускать.

Оценка Хестии была предельно точной – чтобы создать действенную боевую технику с нуля, требовались понимание на уровне гения и огромный опыт. У него не было ни того, ни другого.

И всё же Селина не стала бы советовать ему подобное без причины.

Она была Божественным Оракулом. Гласом Богини Луны. И прежде Селина всегда оказывалась права.

Тогда зачем она направила его к тому, что казалось невозможным?

Разве что это было не настолько невозможно, как ему представлялось. Разве что он упускал нечто важное, не рассматривал какой-то иной путь или просто не понимал в самом себе чего-то, что сделало бы эту задачу выполнимой, а не безнадёжной.

Но чего именно?

Ответа найти он так и не мог. Лишь бесконечные размышления, неизменно возвращавшие его к одному и тому же выводу – это было выше его способностей.

Время шло. Сколько именно, он не знал. Мысли продолжали кружиться по одному и тому же замкнутому кругу. Личность. Боевая техника. Пробелы в понимании, казавшиеся безднами, через которые ему не перебраться.

Наконец из спальной комнаты донёсся шум. Зашевелилась ткань, послышались приглушённые голоса – семья Лиора просыпалась.

Кельвиан поднялся из-за стола. Вернулся к своему месту и устроился так, словно всё это время спал. Не было никакой причины объяснять, почему он провёл целую ночь, сидя один в темноте.

Утренний свет начал пробиваться сквозь щели в стенах. Сначала серый и тусклый, он постепенно становился ярче по мере того, как солнце поднималось над горизонтом.

Первым вышел Лиор. Его волосы растрепались после сна, движения оставались сонными и медлительными. Вскоре появились и его родители. Они привычно занялись утренними делами – разожгли огонь, приготовили завтрак, накрыли на стол.

Они ели почти молча. Та же каша. Та же тихая размеренность.

И вдруг эту домашнюю тишину разорвал донёсшийся с улицы звон колокола.