Гаргаут оставил своим преемникам больше, чем просто замок.

Меньше всего Бальзам Магнос, должно быть, ожидал унаследовать кулинарную книгу, но за свои правления он, судя по всему, настолько заскучал, что изучил её содержимое. Печальная правда заключалась в том, что дракон мог съесть что угодно и кого угодно, а потому записанные в ней рецепты были довольно… жуткими.

Пирог из человеческой семьи

Мясное ассорти из зверолюдей

Салат из листьев дриады с сыром из пикси

Жареный киш с ананасами

Отварная эльфийская индейка а-ля Бельземина

Брезгливый Саймон всё же рискнул заглянуть в последнюю запись, и она подтвердила, что название было не случайным, а обилие деталей намекало на то, что рецепт шлифовали не одно правление. Там даже советовали довести эльфа до слёз перед казнью, чтобы лучше «просолить мясо».

Часть про киша была не менее жуткой: окажись Эола у Бальзама, тот мог найти ей… применение помимо сексуального рабства. Саймон не мог сказать, какой из вариантов был бы хуже.

— Гаргаут оставил нам хоть что-нибудь, кроме ужасов? — спросил Саймон, отшвырнув книгу. Одна только мысль о том, что отец перебрал все эти рецепты, вызывала у него почти такое же отвращение, как… в общем, всё остальное, что он знал об этом человеке.

— Гаргаут оставил в Фрайтволе полную сокровищницу, что немало помогло укрепить государственные вложения после его падения, но его настоящие сокровища так и не нашли, — ответила Шабрам. — Подозреваю, он завещал их своим наследникам.

Это имело смысл. Вивр нужен был постоянный приток денег, чтобы питать свою военную машину, и последнее правление подтвердило, что она как минимум готова торговаться с «Паутиной» ради покупки Эолы. Меч, которым она сражалась против Саймона в Вальне, мог достаться ей из отцовского наследства.

Ладно, может, Луи что-нибудь разузнает об этом. Наследный принц уже покинул замок и отправился в Дом Форнеус, чтобы по поручению Саймона выследить Касвала. Саймон не сомневался, что тот одолеет Вивр — в прошлых правлениях он уже обращал её в бегство, — и что это займёт его на какое-то время. Проблемы начнутся, когда он вернётся с победой.

— По вашей просьбе я отозвала в замок Фрайтвол лорда Пеймона, принца Дассейна и других генералов, — доложила Шабрам. — Они должны вернуться вскоре.

— Хорошо, — ответил Саймон. Это был лучший повод обсудить операцию «Глубинная земля» и перекроить армию, чтобы задушить гражданскую войну в зародыше. — А что с эльфийским заговором и «Паутиной»?

— Я вызвала семьи Флорос и Элигос в замок Фрайтвол — официально по требованию Патриата — и мы арестуем их по прибытии. Помимо этого, мы сейчас массово скармливаем Гурману агентуру Мальфасов в Мартроне, а выбранная вами замена Лорда-казначея уже в пути. — Шабрам кашлянула. — Ваше Величество уверены, что стоит выжигать «Паутину»? Наши связи с ней оказались весьма полезны и для проникновения в Белого Единорога, и для поисков Крестона Плута.

— От этой организации больше хлопот, чем пользы, — решил Саймон. Он устал от постоянных предательств Принца и настороженно относился к их охоте на Зодиакальных Демонов. — Я не потерплю никаких помех в этот критический момент. Очистите от них Эндимион.

Саймон ощутил мысленный контакт Бельземины через её новое Клеймо Лени, и это его слегка беспокоило. Он открыл эльфийке правду после заседания Высокого Совета и взял с неё клятву хранить тайну. Заодно выдался случай испытать его новый титул Лживый.

С одной стороны, ему удалось снять с Бельземины старые рабские метки — вероятно, потому, что их наложил другой Владыка, а не Саймон, ещё до того, как Багряный Трон их усовершенствовал. У него было чувство, что то же самое, скорее всего, выйдет и с Душаром, раз тот получил своё Клеймо Лени от Бальзама Магноса.

С другой стороны, титул Лживый в остальном работал так, как было заявлено. Саймон попробовал ради проверки снять клейма, которые поставил Шабрам, и потерпел неудачу; их не смог развеять даже кинжал, разрывающий контракты, добытый у Патриата Мальфаса. Он лишь делал метки невидимыми для невооружённого глаза — если только Саймон не желал явить их, как извращённую шутку над эльфами.

Сокрытие Дьявольских Клейм по крайней мере подавляло их эффекты, а значит, клеймом Жадности всё ещё можно было пользоваться, но Саймону хватало одной мысли, чтобы вновь их активировать. Полностью они никогда не исчезали.

Люди, отмеченные Саймоном, были обречены носить его клейма до самой смерти, и от осознания этого ставить их Бельземине было ещё тяжелее. Саймон всё больше убеждался, что ему следует посвятить одно из будущих правлений исцелению души своей эльфийской рабыни — или хотя бы найти способ помочь ей встать на собственные ноги, а не полагаться постоянно на Владыку.

«Что такое?» — осведомился Саймон через телепатию.

«Я закончила беглый осмотр Меча Маны, — ответила Бельземина. — Судя по всему, клинок выкован из сплава серебра, адамантина и орихалка, сдобренного множеством эффектов — от Анти-исцеления до Некрофобии и нарушения Переноса Урона. Могу засвидетельствовать, что его выковали мои сородичи, хотя я не ощущаю ни следа благословения Богини Маны.»

Странно. Благословение якобы делало клинок уникальным — настолько, что Патриат и его заговор сомневались, что ослабленные копии способны навсегда уничтожить Класс Владыки. «Могло ли это благословение израсходоваться, когда клинок поразил моего отца?»

«Не уверена, Ваше Величество. Мне потребуется больше времени, чтобы полностью его изучить.»

«Тогда продолжай. Раскрыть тайны Меча Маны — первоочередная задача». Саймон опасался сам касаться оружия: он боялся, что оно либо навредит ему, как Крестон Паладина, либо нарушит его Маску Демона. «А что с хрустальным шаром, который мы забрали у Патриата?»

«Похоже, это односторонняя система связи. Соединение может открываться только со стороны Оракула.»

Жаль, но Саймон так и предполагал. Должно быть, риск, что через него нанесут удар по Оракулу, был слишком велик. «Продолжай следить за ним на случай любой активности и сообщи мне, если добьёшься прорыва».

«Как пожелает Ваше Величество.»

Саймон прервал мысленный контакт и вновь обратился к Шабрам. — Что ещё в сегодняшнем расписании? В официальном, до цареубийства?

— Ваш отец проводил большую часть своих «рабочих часов», диктуя приказы и письма разным нашим сановникам или планируя военные кампании, а иногда устраивал публичные приёмы, чтобы вершить суд и выслушивать прошения. Послеобеденное время посвящалось досугу — охотам, пирам, представлениям Гурмана и казням в узком кругу. Разумеется, Бальзам считал убийства «свободным временем». — У вас запланирован обед с семьёй, и, полагаю, за ним императрица Эвфемия обсудит браки, устроенные для её детей.

— Кстати, отзови в Фрайтвол и Норбелль, — решил Саймон. — Она может понадобиться мне в ближайшее время.

Сейчас Саймон находился в уникальном положении: он мог потребовать и поглотить Благородные Крестоны, принадлежащие имперской элите. Почти все в Высоком Совете были обязаны своими Классами Бальзаму Магносу. Попытка забрать Крестоны Эвфемии или Луи, скорее всего, привела бы к схватке, которую Саймону не выиграть, но остальным было бы трудно отказать ему в доступе к собственным. У таких, как Командир, Призыватель или Алхимик, наверняка имелись мощные перки, которые Саймон мог бы усвоить. К тому же Норбелль была единственным известным случаем Провидца с силой Темнокровного — это позволило бы Саймону разобраться в собственном состоянии и в том, как ещё приумножить свою мощь.

— Как пожелает Ваше Величество, — сказала Шабрам и вдруг что-то припомнила. — Я едва не забыла. Вашему отцу собирались представить пленённого киша-перевертыша в качестве возможной рабыни-наложницы.

Саймон поморщился от отвращения. Больше всего ему хотелось освободить Эолу, но отпустить хорошенькую рабыню — последнее, что пришло бы в голову Бальзаму. Это вызвало бы слишком много вопросов и выдало бы его.

Он мог бы попросить Шабрам заставить Эолу «исчезнуть» и тайно отпустить её где-нибудь в другом месте, но существовал риск, что она сбежит обратно в Теллурию или попадёт в лапы «Паутины», а не вернётся в святилище своего народа. Вольтобаута, судя по всему, тоже высматривал, кого бы из кишей захватить. Саймон сомневался, что Эола поверит в историю пророка, исходящую от правящего Владыки, а не от дружелюбного принца. В Вальне она едва не покинула его, когда узнала правду о его Классе.

Ситуация была очень щекотливой. Саймон не был уверен, что сможет отпустить её сейчас, пока не вернёт себе истинную личность и не направит ход времени обратно в нужное русло. Пока что ему приходилось держать её рядом и под присмотром.

«Бальзам Магнос» мог найти ей применение. Такое, которое не требовало бы уложить её в постель.

— Пусть киш вместо этого выступит на моей трапезе певицей и сопроводит представление Гурмана. Я слышал, у них чудесный певческий голос. Пока что этого хватит — до тех пор, пока Саймон не сможет сбросить эту личину. — Далеко ли ваш сын от замка?

— Он в столице. — Шабрам улыбнулась ему. — Не желаете навестить своего сводного брата?

— Раз уж сегодня у меня есть свободное время, почему бы с ним не познакомиться. — У Саймона никогда не было младших братьев или сестёр, и ему было очень любопытно познакомиться с роднёй, которой не пришлось бы постоянно лгать. К тому же опыт общения с Эвфемией научил его, что ему совершенно необходимо запасное убежище в Подземелье, куда можно телепортироваться. Тайное место в Мартроне вполне могло подойти. — Я непременно кое-что для него в завещании предусмотрю.

Шабрам нахмурила брови. — Завещание?

— Моё завещание, так сказать. — Саймон наконец придумал, как всё сгладить. — Бальзам Магнос сам подготовит собственное преемство.

Атмосфера за обеденным столом Магносов была ледяной.

Поскольку Луи уехал, а остальные были заняты за границей, из членов семьи присутствовали только «Бальзам», Эвфемия, Талас и Лориана. Императрица хмурилась, Талас молчал, как могила, а Лориана казалась напряжённее обычного.

По крайней мере, еда была хороша, а развлечение — сносным. Гурман, разжиревший на всех душах, скормленных ему за последнее время, разыгрывал новую пьесу собственного сочинения, «Трагедия о Бартанделусе Неразумном», под пение Эолы. Подруга Саймона, киш, бросала на своего тюремщика злобные взгляды, но рабские татуировки принуждали её играть на арфе для собравшихся. Это лишало Саймона всякого удовольствия, которое он мог бы получить от представления.

Неужели семейные обеды всегда были такими, пока его отец был жив? Если так, Саймон считал себя счастливчиком: его никогда на них не приглашали. Больше всего Саймона удивило холодное молчание Лорианы — он-то думал, что она по крайней мере любит своего родителя.

— Где Саймон? — неожиданно спросила Лориана. — Я не нашла его в комнате, и ни одна из служанок не видела его со вчерашнего вечера.

Только она одна и беспокоилась. — Я отправил его тренироваться в надёжное место, — ответил Саймон, словно это не имело большого значения. — Он вернётся, когда наберёт достаточно уровней, чтобы быть мне полезным.

Пока Эвфемия хмурилась, а Талас от зависти прикусил язык, Лориана скептически прищурилась на отца. — Тренироваться?

— Поскольку Луи меня разочаровал, я решил расширить круг потенциальных наследников, — ответил Саймон. — Раз уж нам вскоре предстоит добыть новый Благородный Крестон, я решил, что твоему сводному брату будет проще тренироваться в соответствующем Вассальном классе, чтобы облегчить себе наследование.

— Какой Благородный класс? — с подозрением осведомилась Лориана.

Владыка. — Не тебе пока это знать, дочь моя.

Лориана нахмурилась, но настаивать не стала, и Эвфемия ухватилась за то, что сочла возможностью. — Вам следовало бы хотя бы лишить Луи титула наследного принца, — предложила она. — Отсутствие сурового наказания поощряет цареубийство.

— Верно, — ответил Саймон. — Пожалуй, мне стоит назначить наследной принцессой Лориану.

Это был не тот ответ, которого ждала Эвфемия, да и сама Лориана тоже. — Мне приятно такое внимание, отец, но я лишь тень Луи.

— Лориане недостаёт силы и влияния, чтобы управлять этой империей, — добавила Эвфемия. — А у Дассейна нет ни малейшей склонности к правлению.

— Тогда как у вашего сына к нему нет ни малейшей способности, — резко ответил Саймон, отчего Талас вжался в кресло.

— Нашего сына, — ядовито отозвалась Эвфемия. — Талас окажется в лучшем положении, чтобы сохранить империю единой, если с нами что-нибудь случится. Лорд Пеймон ищет мужа для своей дочери Анны. Если мы расторгнем помолвку Таласа с Антониной–

— Нет, — резко оборвал её Саймон.

Эвфемия с досадой нахмурилась. — Нет?

— Нет. У меня другие планы на Анну, а у Таласа уже есть женщина, которая слишком хороша для него. — И это, несомненно, о многом говорило, учитывая, какой оппортунисткой была Антонина. — Я не стану больше его баловать.

Эвфемия стиснула серебряные приборы так, что они согнулись у неё в пальцах. Талас в конце концов откашлялся, явно желая что-то сказать, но боясь сделать это без приглашения.

Саймон уже знал, о чём тот собирается спросить, но изобразил смутное любопытство: — Тебе есть что добавить, Талас?

— Отец, я… — Талас кашлянул. — Я, э-э… проснулся сегодня утром и обнаружил, что… что единственный выход из моей спальни теперь ведёт в замковые уборные.

— Да, у тебя всегда был талант указывать на очевидное, Талас, — сухо ответил Саймон. — Да, я изменил расположение твоей комнаты.

— Но… зачем ты это сделал, отец?

Потому что я тебя ненавижу. — Я подумал, раз ты сам дерьмо, то почувствуешь себя как дома.

Раздавленное выражение в глазах Таласа наполнило Саймона огромным удовольствием — почти таким же, как возмущённый взгляд Эвфемии и прилив от нового уровня.

Перк Владыки 47-го уровня: Дьявольское Клеймо V (активный): Вы можете отметить согласную цель Клеймом Зависти, даруя ей способность менять свои черты и превращаться в любое существо того же Типа, какое она пожелает. Взамен вы можете в любой момент запереть её в определённой форме.

Хм, после заседания Высокого Совета он, должно быть, был ближе к новому уровню, чем предполагал. Жаль, что Саймон не мог получать опыт за одно и то же дважды, иначе он унижал бы Таласа гораздо чаще. Новое клеймо было чуть более узконаправленным, чем остальные, но то, что это был эффект превращения, а не иллюзии, открывало новые возможности. Саймон мысленно отметил, что в ближайшем будущем стоит проверить его пределы.

Талас покорно уставился на свою жареную курицу, а вилка Эвфемии переломилась у неё в руке.

— Вон. — Если бы слова могли убивать, то чистый яд в устах Эвфемии прикончил бы всех в комнате. — Все вы, вон. Даже шут и певица.

— Но, ваша милость! — запротестовал Гурман. — Я ещё не дошёл до части с мёртвой женой!

— Я сказала… — Лицо Эвфемии покраснело от ярости. — Вон!

Саймон нахмурился, а затем махнул рукой на собравшихся. — Оставьте нас.

На этот раз все покорно подчинились: Гурман поволок Эолу наружу, а Лориана и Талас ушли молча. У Саймона сложилось отчётливое впечатление, что такие перепалки для них обычное дело.

— Что с тобой не так?! — прорычала Эвфемия на своего «мужа», как только они остались наедине. — Твой старший сын отделался пустячным наказанием после того, как не сумел тебя убить и заодно прикончил постороннего, а ты без всякой причины постоянно третируешь Таласа!

Надо отдать Эвфемии должное: о своих детях она по крайней мере заботилась. Саймон, возможно, даже немного ей посочувствовал бы, если бы она не пыталась казнить его ещё до того, как он получил Класс Владыки.

— А с чего бы мне обращаться с ним иначе? — огрызнулся Саймон, и на сей раз это было именно то, что сказали бы оба — и он, и его отец. Талас был настолько неуверенным в себе и мелочным задирой, что Саймон почти не испытывал к нему сочувствия.

— Потому что он единственный из твоих детей, кто тебя действительно любит, бессердечный ты ублюдок! — отрезала Эвфемия. — Луи и твой бастард тебя ненавидят, Лориана и Дассейн тебя боятся, а Норбелль до тебя нет дела! Один лишь Талас жаждет твоей привязанности! Наш сын в одиночку пошёл бы штурмовать Эллюзию, прикажи ты ему! Он каждый день изматывает себя до костей, чтобы заслужить хоть крупицу твоего внимания, а ты обращаешься с ним как с дерьмом с самого дня его рождения! Почему?!

Саймон уже знал ответ на эту загадку. — Он родился без твоих даров.

— Твои первые трое детей и бастард тоже, придурок! — зло отозвалась Эвфемия. — Талас — половина тебя! Или это твой способ унижать меня, как и то, что ты таскаешь всюду этого бастарда?!

Э-э… в её словах была доля правды. Почему Бальзам обращался с Таласом куда хуже, чем с Дассейном или Лорианой? Пусть тот и был обделён дарами своих братьев и сестёр, но вовсе не бездарен. Неужели разочарование Бальзама из-за отсутствия у него даров Провидца было настолько глубоким?

Эвфемия приняла его молчание за презрение и плюнула в доспехи мужа. Сердце Саймона пропустило удар, но, к счастью, этого не хватило, чтобы рассеять Маску Демона.

— Единственная причина, по которой я рада, что Луи не сумел тебя убить, — это то, что ты превратил его в чудовище ещё хуже себя! — сказала Эвфемия и вылетела из комнаты. — Молюсь, чтобы ты сгнил в Бездне вместе с Мардоком и Гаргаутом!

Саймон молча смотрел, как она уходит. Он знал, что брак отца и Эвфемии глубоко испортился — если он вообще когда-либо был счастливым, — но дошёл до того, что Саймон удивлялся, почему она не опередила Луи. Обращение Бальзама с Таласом, судя по всему, сыграло немалую роль в их разладе.

В сердце Саймона начало закрадываться сомнение. У Бальзама было много правлений, чтобы лепить из Таласа что угодно с самого его рождения. Так зачем же без всякой нужды обращаться с ним так скверно? Разве не проще было бы хотя бы не наживать себе врага в лице Эвфемии, третируя его?

Саймон телепортировался обратно в кабинет Шабрам, что подтвердило: Эвфемия либо не хотела, либо не могла применить свой Закон, когда Владыка правил открыто.

— Ваше Величество, — сказала его глава разведки, едва он появился, ничуть не удивившись столь скорому возвращению. — Мы готовы отправляться?

— Пока нет, — ответил Саймон. Его мучил один вопрос. — Отец оставил письмо для Таласа, как оставил одно для меня?

— Да, кажется, оставил. Позвольте проверить. — Шабрам сняла с полки тонкую папку, вытащила из неё лист бумаги и протянула его Саймону. — Мне всегда казалось странным, что он написал письмо вам и ему, но не остальным своим детям.

Скоро я выясню почему, — мысленно отозвался Саймон, взглянув на письмо. Как и его собственное, оно было написано неподдающимся расшифровке шифром, понятным лишь Владыке. Слова были нанесены на бумагу с меньшей тщательностью и большей спешкой, чем в прощальном послании самого Саймона.

Талас,

Я знаю, что, скорее всего, трачу время впустую, написав это, — так же, как потратил впустую столько лет на тебя, — но крохотная часть меня всё ещё цепляется за надежду, что в тебе было то, что нужно, чтобы стать истинным Магносом. Если ты читаешь это письмо, знай: я признал бы тебя своим сыном при жизни. Если нет — я хотя бы изложу свои чувства на бумаге.

Всю твою жизнь я пытался сделать из тебя мужчину.

Задолго до твоего рождения я возлагал на тебя очень большие надежды. Я до сих пор помню, как впервые увидел твою мать, — тогда она была прекрасным тринадцатилетним ребёнком, только начавшим видеть видения, приведшие её к утраченному Классу Судьи, и не подозревавшим о своём огромном потенциале. В тот самый миг я понял, что должен заполучить её; что она откроет путь к Багряному Трону и подарит мне наследника, достойного нашего славного дома.

Годами я готовился, закладывая основу: сначала тайно, а затем и открыто поддерживая её мятеж против Гаргаута, становясь её верным союзником и доверенным лицом, устраняя моих соперников и утешая её после их потерь, подготавливая сцену для нашего союза… пока не убедил её выйти за меня, как только Элеонора была устранена. Мы обвенчались незадолго до последней битвы, через неделю после её шестнадцатилетия. Мгновение, когда я лишил её невинности, когда-то было одним из самых дорогих моих воспоминаний. В ту ночь мы зачали тебя, сын мой.

И нет дня, когда я не жалел бы о том, что не вынул вовремя.

Поскольку дело было сделано ещё до того, как я убил Гаргаута, я не мог сделать так, чтобы ты родился как надо. Увидеть, что ты родился без трёх глаз, было разочарованием, но я мог бы найти в своём сердце силы ценить тебя — если бы не твоя врождённая слабость.

С тобой что-то сломано, мальчик мой. Врождённый изъян, который я не мог стереть, как бы ни старался. Все мои законные дети и Саймон нашли в себе силы хотя бы раз меня убить. У всех у них было то, что нужно, чтобы стать Четвёртым Владыкой.

Кроме тебя.

Ты один, из всех моих детей, никогда не имел ни смелости, ни силы меня убить. Ты один оказался полностью недостоин моего трона, невзирая на все преимущества, которые давало тебе твоё происхождение.

Я столько раз пытался тебя исправить, столькими способами. Я тебя тренировал, я тебя хвалил, я тебя бил. Я давал тебе лучших учителей и худших. Я задушил твою мать у тебя на глазах и отдал тебя на воспитание эльфам. Ничего не помогло. Убить своего отца тебе просто не дано.

Переломным моментом стало то, что я обрюхатил твою невесту Антонину в день вашей свадьбы — и, в отличие от тебя, она не притворялась, что ей приятно. Я до сих пор лелею то лицо, которое ты тогда состроил. Я думал, что это наконец случится. Что ты наконец окажешься достоин имени Магнос.

А потом пришёл Саймон.

Он напал на нас из ниоткуда — как всегда — в облике огромного архидемона, разрывая всех на своём пути. Когда он бросился на меня, а Дассейн всё ещё торчал на его гигантских бычьих рогах, я решил, что мой час настал.

Но вместо этого… вместо этого ты в последний миг оттолкнул меня с дороги и заплатил за это высшую цену. После всего, что я тебе сделал, после того как я наставил тебе рога и публично унизил тебя, ты всё равно выбрал спасти мне жизнь.

Слёзы текли по моим щекам в первый и единственный раз за всё моё существование.

Слёзы отвращения.

Как кто-то настолько слабый мог родиться из моих чресел? После всего, через что я тебя провёл, как ты мог упустить этот шанс на месть?

Я назвал бастарда Антонины Таласом II в надежде, что он окажется лучше. Они думали, что так я чту твою память.

Это было не так.

Все надежды на то, что из тебя выйдет что-то путное, после этого исчезли. Сначала я пытался насильно освободить место в чреве твоей матери раньше срока, чтобы зачать сына получше, но Эвфемия слишком остро реагирует на это — ты ведь у неё первый, и она не понимает, что к чему. Мне даже трудно зачать Норбелль, потому что всякий раз, когда приходит время, я часто вспоминаю твоё зачатие и срабатываю плохо.

Ты разрушил это для меня. Я хочу, чтобы ты это знал. Ты разрушил это для меня.

В конце концов я всё же нашёл тебе применение. Я остановился на том, что дал тебе Крестон Берсерка и стал обращаться с тобой как с собакой. Я подогревал твою зависть к братьям и сёстрам, чтобы твоя ярость отточила твоё лезвие и чтобы они отвечали тебе взаимной ненавистью. Моя надежда была на то, что ты либо наконец закалишься, либо — что вероятнее — послужишь тренировочным забегом для одного из более достойных твоих братьев и сестёр. Жертвой, которая даст им опыт и решимость замахнуться на старика.

Я надеюсь — нет, я молюсь, — что ошибаюсь, но в конце концов… у меня есть смутное подозрение, что на большее, чем трамплин, ты никогда не потянешь.

И мне придётся жить с этим знанием.

С презрением,

твой невольный отец.

Саймон перечитал письмо и с отвращением разорвал его.

Впервые в жизни он действительно почувствовал жалость к Таласу.