Холодный воздух коснулся лица прежде, чем Григорий успел почувствовать, что покинул душный зал.

Он шёл рядом с Ричардом, не отставая ни на шаг, и молчание между ними было почти ощутимым. Позади ещё звучала музыка, доносился смех, мерцали сотни свечей, отражаясь в полированном мраморе. Здесь же каждый следующий шаг словно понемногу снимал с вечера его праздничную оболочку.

Люди расступались перед наследным принцем с привычной почтительностью. Одни склоняли головы, другие лишь отходили к стене. Ричард отвечал коротким кивком, не задерживая взгляда ни на ком. Он будто уже находился не среди гостей, а в предстоящем разговоре.

Григорий невольно всматривался в лица. Ещё недавно они казались просто лицами придворных. Теперь каждое выглядело иначе. Улыбка могла скрывать просьбу. Любезность — ожидание услуги. Учтивый поклон — желание оказаться поближе к власти.

Он слишком долго прожил среди военных, где многое определялось проще. Там ненависть редко прикрывали вежливостью. Там удар обычно следовал сразу за угрозой.

При дворе всё двигалось иначе. Человек мог прожить годы рядом с тобой, говорить правильные вещи, поднимать кубок за здоровье семьи, а потом одним согласием изменить судьбу целого рода. От этой мысли стало не по себе.

Не потому, что существовали подобные люди. Потому что сейчас одним из таких людей становился он сам.

Ещё час назад он был капитаном полка, приглашённым на праздник. Теперь выяснилось, что где-то задолго до сегодняшнего вечера его имя уже обсуждали рядом с именем женщины, которую он даже ни разу не видел. Он не участвовал в этом разговоре, и всё же разговор существовал. Это ощущение оказалось неприятнее, чем сама мысль о браке.

Он поймал себя на том, что снова поправляет очки. Пальцы задержались на холодной оправе чуть дольше обычного, будто вместе с ней можно было вернуть привычную ясность.

Впереди Ричард толкнул тяжёлую дверь.

С балкона вырвался ветер. Он сразу унёс прочь густой запах свечей, духов и горячей еды. Вместо него пришёл прохладный воздух ночного города. Каменные перила ещё сохраняли дневное тепло, но уже начинали отдавать его темноте.

Внизу раскинулся Капитолий.

Тысячи огней тянулись вдоль улиц, исчезая далеко за пределами крепостных стен. Где-то звонили поздние колокола. Доносились голоса, лай собак, стук колёс по мостовой. Всё сливалось в ровное дыхание большого города.

Григорий подошёл ближе к перилам.

Ночь всегда возвращала вещам настоящий размер. Замок снова становился всего лишь частью города. А люди внутри него частью мира, который жил независимо от придворных решений.

Ветер шевелил край плаща Ричарда. Наследный принц смотрел не на город, на Григория.

— Я рад, что ты вернулся, Гриша, — произнёс он негромко.

После короткой паузы его голос изменился. Тепло осталось, но появилось недовольство.

— Но что это было с Маре?

Григорий не сразу ответил. Он понял вопрос раньше, чем услышал его полностью.

— Что именно?

— Не притворяйся, — Ричард говорил спокойно. — Ты всё время пытался его задеть.

Григорий опустил взгляд.

Каменные плиты балкона были влажными от вечерней прохлады. Он медленно снял очки, протёр стекло краем рукава и вновь надел.

— Простите меня, — он произнёс это без привычной осторожности. — Кажется... я действительно не замечал, что делаю.

Ричард едва заметно выдохнул.

— Именно это меня и тревожит, — он подошёл ближе. — Ты редко позволяешь чувствам говорить раньше тебя. Но сегодня позволил.

Григорий не стал оправдываться. Потому что оправдания не находилось. Стоило увидеть Маре, и внутри будто открылась старая дверь, которую он давно считал замурованной.

— Почему Маре? Почему именно их семья? Я слышал... — Бениар ненадолго запнулся, подбирая выражение. — Слышал, что вы думали о доме Роше. Мне казалось это... естественным. Их положение, связи...

Ричард моргнул, словно вопрос застал его врасплох. Потом уголки его губ дрогнули.

— Роше? — он даже слегка покачал головой. — Почему вдруг ты решил, что я хотел бы связать тебя с ними? — в голосе не было упрёка, скорее искреннее недоумение. — Ты видел дочь герцога Роше, да? Неужели подумал, что я выберу именно её?

Григорий промолчал. Вместо ответа он медленно поднял руки и развёл ладони в стороны, показывая ширину плеч, затем приподнял одну ладонь выше другой, словно обозначая внушительный рост. Жест вышел настолько непроизвольным, что он сам понял его смысл лишь тогда, когда закончил.

Несколько мгновений Ричард смотрел на него, после чего неожиданно рассмеялся. Его смех оказался удивительно живым, таким, каким Григорий помнил его ещё по тем временам, когда они возвращались после охоты, а Филипп умудрялся свалиться с молодой лошади прямо в заросли можжевельника.

— Никогда бы, — проговорил Ричард, всё ещё улыбаясь. — Никогда бы не выдал тебя за эту громаду. — он покачал головой. — Нет уж. Такого я тебе не желаю.

Григорий почувствовал, как что-то тяжёлое внутри незаметно ослабло. Он вдруг понял, насколько серьёзно успел поверить в собственные догадки. Вечер складывался из случайных намёков, полуфраз, недоговорённостей, и он сам достроил недостающие части. Получилось настолько убедительно, что теперь было даже неловко.

На его лице впервые за долгое время появилась настоящая улыбка.

Ричард заметил её сразу.

— Вот так гораздо лучше, — тихо сказал он.

Ветер гулял между зубцами башен, мягко трогая тяжёлые плащи. Где-то далеко перекликалась ночная стража.

Григорий снова посмотрел на город.

С высоты Алого замка улицы казались спокойными. Люди расходились по домам, последние лавки закрывали ставни, огонь в окнах постепенно редел. Издали всё выглядело простым и понятным. Жизнь внизу не знала, какие разговоры сейчас ведутся над её крышами.

Он глубоко вдохнул прохладный воздух.

— Значит... — произнёс Григорий уже спокойнее. — Почему всё же семья Маре? Что в них такого, чего нет у других?

Ричард не ответил сразу. Его ладонь всё ещё лежала на плече Григория, словно напоминая, что разговор идёт не между наследным принцем и капитаном полка, а между людьми, прожившими рядом почти пятнадцать лет.

— Скажи прямо, Гриша, — наконец произнёс он. — Что ты помнишь о той войне? Без прикрас. Честно.

Вопрос оказался неожиданно тяжёлым.

Григорий почувствовал, как ладони стали прохладнее. Ночь вокруг будто сделалась тише.

Он некоторое время смотрел вперёд, пока не нашёл привычный способ говорить.

— Тогда мой отец... ещё король Карста... начал поход на восток, — голос звучал ровно. — Он хотел расширить влияние нашего королевства. Армия перешла границу. Потом произошло столкновение с войском Леора.

Он сделал короткую паузу.

— Всё быстро перестало быть обычной войной. Обе стороны бросали в бой всё, что могли. Города переходили из рук в руки. Потом возвращались обратно. — он медленно покачал головой. — Самая кровавая война, какую знал наш край.

Ричард кивнул.

— Да, ужасная война. — его голос стал значительно тише. — Она могла стать ещё страшнее.

Ветер приподнял прядь его волос.

— Перелом, произошедший тогда... едва не уничтожил сразу оба государства, — он ненадолго замолчал, а потом продолжил. — То, чем ты командовал под Южными Вратами, показалось бы тебе детской дракой рядом с тем, что происходило тогда.

Эти спокойные фразы неожиданно тронули что-то глубоко внутри.

Перед глазами возникло то, что долгие годы оставалось разрозненными обрывками.

Красное небо, не закат. Пламя.

Каменные стены родового замка, освещённые огнём.

Запах сырой земли, перемешанный с дымом. Чьи-то тяжёлые шаги по лестнице. Крики.

Григорий медленно закрыл глаза.

Он никогда не вспоминал ту ночь полностью.

Лишь отдельные куски.

Слишком маленьким был тогда.

Но некоторые вещи память удерживала с беспощадной ясностью.

Он видел старшего брата. Высокого. Уже в латах.

Тот наклонился, положил ладонь ему на голову и что-то сказал.

Что именно — память не сохранила.

Осталось лишь движение губ.

Потом брат ушёл. И больше не вернулся.

Следом исчез второй.

Он помнил мать.

Она крепко держала его за руку.

Настолько крепко, что пальцы болели.

Её длинные светлые волосы всё время цеплялись за застёжки плаща.

Она тоже говорила.

Очень быстро.

Но слов он уже не слышал.

Только голос.

Потом...

Потом память становилась рваной.

Будто старое полотно с прожжёнными отверстиями.

В одном из них стоял человек с окровавленным мечом.

Тогда Григорий не знал его имени.

Лишь спустя годы понял, что видел графа Маре.

— Но именно вы подкупили графа Маре, — выплюнул он, не думая о приличии. — Вы знали, что он перевернёт позиции в тылу. Вы знали...

Он сделал шаг вперёд.

Ветер ударил в полу плаща, но Григорий этого даже не почувствовал.

— Он вонзил нож в ряды моего отца. Маре ответственен за смерть моих братьев... моих сестёр. Он продал нас. Он...

Последние слова сгорели в горле, и голос треснул.

Глаза его налились влагой, но он не отводил взгляда. В них светилась не только ярость, но и ребенок, у которого отняли дом.

Ричард не отстранился от резкости обвинения, вместо этого он подошёл ближе, так, что между ними почти исчезло расстояние, и неожиданно поднял руку.

Григорий даже не успел понять, что происходит. Тёплая ладонь осторожно коснулась его щеки. Совсем легко, будто перед ним стоял не взрослый офицер, а тот самый ребёнок, которого когда-то боялись потревожить лишним движением.

Это прикосновение оказалось настолько неожиданным, что ярость словно на мгновение потеряла направление.

Ричард говорил тихо, так, будто произнесённое должно было лечь молоком на рану.

— Хватит, — прошептал он, и в голосе слышалось усталая забота. — Хватит, Гриша. Ты не должен тянуть за то, что уже проржавело.

Григорий хотел возразить. Сказать, что ржавчина не исчезает сама. Что металл под ней остаётся тем же. Но не смог.

Потому что смотрел в глаза человеку, который никогда прежде не отворачивался от его боли.

Ричард тяжело вдохнул.

— Помнишь ли ты, чего хотел мой отец после окончания войны?

Григорий молчал. Но в его голове существовал ответ. Все знали его.

— Король Филипп решил, что наследников Карста не должно остаться.

Ветер прошёл между ними, качнув тяжёлые полотнища знамён над башнями.

— Он говорил об этом открыто. Для него это было окончанием войны. Пока жив хотя бы один Бениар, существует возможность нового восстания, — Ричард ненадолго закрыл глаза, будто видел тот разговор перед собой.

Григорий слушал.

— Я выступил против него. Я сказал ему, что победитель не становится сильнее, убивая детей, — Ричард снова посмотрел на Григория. — Я настоял, плен, но не казнь.

Его ладонь всё ещё оставалась на щеке Григория, будто он боялся убрать её слишком рано.

— Потом я впервые увидел тебя.

Губы Ричарда едва заметно дрогнули.

— Тебе было семь лет. Ты дрожал, очень сильно. Но пытался стоять прямо, словно уже тогда решил, что никто не увидит твоего страха.

Григорий невольно отвёл взгляд.

Что-то действительно всплывало из глубины памяти.

Слова Ричарда скользили по Григорию и приводили в памяти те редкие, светлые кадры детства, которые иногда казались почти постыдной роскошью: ночи у огня в доме принца, бархатная одежда, взгляд, которым Ричард награждал его в мире, где уважение приходило только за кровь и меч.

Эти воспоминания расплывались, как тёплое солнце на холодной коже, и Григорий позволил себе почувствовать их, хотя это и было непривычно.

Он знал, как тепло было в ладонях Ричарда, когда тот поднимал его. Вспомнил, как тот однажды принес ему деревянного солдатика. Всё это не убирало боль, но давало опору, которую нельзя было списать.

Слова Ричарда ещё некоторое время не находили в Григории отклика. Они будто задерживались где-то между услышанным и понятым, не позволяя сразу решить, принять их или отвергнуть. Он всё ещё чувствовал на щеке тепло ладони наследного принца, и именно оно мешало привычному гневу разгореться вновь с прежней силой.

— Я знаю, что ты ненавидишь Маре, — продолжил Ричард. Голос его не менялся, оставаясь спокойным, почти домашним, несмотря на тяжесть разговора. — Но он отплатил за свои деяния. И отплатил жестоко. Конечно, это не вернёт тебе твоих братьев и сестёр.

Григорий медленно поднял глаза.

Этих слов оказалось недостаточно. Они лишь открыли ещё один вопрос.

Он смотрел на человека, воспитавшего его, и не видел в нём попытки оправдать графа. Наоборот, Ричард говорил так, словно каждое предложение приходилось вытаскивать из собственной памяти вместе с тем, что давно хотелось оставить позади.

— Чем? — спросил Григорий негромко. — Чем он заплатил?

Ричард не торопился отвечать. Он опустил руку, сделал несколько шагов к каменным перилам и некоторое время смотрел вниз, где ночной Капитолий жил своей привычной жизнью. Скрипнула телега, где-то вновь залаяла собака, ветер качнул знамёна над башнями.

— Граф Маре тоже многое потерял, — произнёс он наконец.

Григорий почувствовал, как внутри снова возникло сопротивление.

Перед глазами всё ещё стояли обугленные стены родового замка. Руки матери. Старший брат, уходящий навстречу огню.

Потерял...

Наверное, Ричард заметил эту перемену.

— Послушай до конца, — тихо сказал он. — Потом уже суди.

Григорий коротко кивнул.

— Когда война была в самом разгаре, Маре понимал, что положение его дома становится безвыходным. Если бы победил Карст, твой отец никогда не простил бы ему даже сомнений. Если побеждали мы, он становился врагом собственного короля. Тогда мы встретились тайно.

Ричард говорил без лишних подробностей. Он не украшал рассказ и не пытался сделать себя лучше.

— Мы заключили соглашение. Он помогает нам изменить ход войны. Взамен после окончания войны его дочь должна была стать супругой моего будущего наследника.

Григорий невольно вспомнил сегодняшний разговор.

Значит, обещание Габриэле не родилось после войны. Оно существовало с самого её конца. Нет... Ещё раньше. Оно было частью самой войны.

— Это давало Маре то, чего он добивался многие годы, — продолжал Ричард. — Его дом получал прямую связь с короной. Никто больше не смог бы оспорить его положение в Карсте.

Ветер снова прошёлся между ними.

— Но одного обещания было мало. Любое соглашение легко нарушить, пока вокруг стоят армии. Поэтому Маре согласился оставить нам своего сына.

Григорий медленно нахмурился.

— Заложником?

— Да.

Это короткое подтверждение неожиданно ударило сильнее длинного объяснения.

Перед глазами возникло собственное детство. Чужой замок. Чужая страна.

— Его звали Михаэль, — сказал Ричард. — Он был почти твоего возраста.

Григорий медленно выдохнул. Внутри появилось неприятное ощущение.

История, которую он столько лет представлял простой, начинала расползаться во все стороны. Люди, казавшиеся совершенно понятными, постепенно переставали укладываться в прежние очертания.

Предатель. Победитель. Пленник.

Эти названия больше не совпадали с человеческими лицами.

— Я так понимаю... — произнёс он после долгого молчания. — Всё закончилось иначе.

— Именно так, — Ричард опёрся ладонями о холодный камень. — Уже после войны вмешался канцлер Габо.

При упоминании этого имени голос его почти незаметно изменился. Григорий сразу уловил перемену.

— Он настоял, чтобы Филипп был обручён с его дочерью, а не с кем-либо еще. Этот союз оказался слишком важен для короны. Слишком многое зависело от поддержки канцлера.

Григорий вспомнил роскошный зал несколькими минутами раньше. Всё выглядело так спокойно: музыка, танцы, улыбки. И никто не видел, сколько старых обещаний продолжали жить под этим блеском.

— Значит... обещание Маре оказалось нарушено.

— Да, — Ричард не пытался смягчить ответ. — И я не смог этому помешать.

Несколько мгновений оба молчали.

Григорий неожиданно понял, что главный вопрос ещё не прозвучал.

— Где теперь Михаэль?

Ричард повернулся не сразу.

На его лице появилось выражение человека, которому предстоит открыть дверь в комнату, где слишком долго никто не бывал.

— На самом деле я рассказал тебе не всё, — он сделал небольшую паузу, а после продолжил. — Получение Михаэля в качестве заложника не было мирной передачей.

Григорий почувствовал, как плечи сами собой напряглись.

— Это была операция нашей тайной службы.

Ветер будто стал холоднее.

— Канцлер Габо отдал приказ похитить мальчика.

Несколько секунд Григорий просто смотрел на Ричарда. Он услышал каждое слово и всё же не сразу понял их смысл.

— Похитить?..

— Да.

Ричард не отвёл взгляда.

— Люди Габо действовали быстро. Они вывезли Михаэля ночью. Маре уже дал согласие оставить сына в качестве гарантии, но канцлер не доверял даже союзникам. Он решил, что мальчик должен оказаться у нас раньше любых возможных колебаний.

Григорий медленно опустил голову. Он ощутил неприятную тяжесть под рёбрами.

Столько лет ему казалось, что подобное произошло только с ним. Теперь выяснялось, что война ломала семьи одинаково, лишь меняя гербы над воротами.

— Вы... — начал он и замолчал.

Мысли сталкивались между собой. Он вспоминал Южные Врата. Каждого солдата, которого отправлял в бой. Каждую семью, получавшую известие о гибели. Ему всегда казалось, что война состоит из сражений. Теперь постепенно открывалось другое её лицо.

Обещания обменивали на жизни, а детей превращали в гарантии. И всё это происходило вдали от поля битвы.

Ричард внимательно следил за выражением его лица.

— Мы добились соглашения, — сказал он спокойно. — Маре выполнил свою часть. Но когда война закончилась, вернуть мальчика оказалось не так просто.

Он ненадолго прикрыл глаза.

— Канцлер не собирался отпускать такой рычаг.

Григорий медленно поднял голову.

— Что стало с Михаэлем?

— Габо передал его Цитадели Церкви Суда.

Григорий сразу представил высокие стены Цитадели, камень, молчание и жёсткую дисциплину.

— Он жив, — продолжил Ричард. — Получил образование. Сейчас занимает чин при Цитадели. Его уважают. Он вырос достойным человеком.

Он говорил без облегчения, скорее с грустью.

— Но Церковь почти никогда не возвращает тех, кого однажды приняла. Для неё они перестают принадлежать прежним домам.

Ричард посмотрел в сторону города.

— Поэтому Маре потерял сына ещё пятнадцать лет назад. Не потому, что тот умер. А потому, что живёт жизнью, в которой для собственной семьи почти не осталось места.

Григорий долго молчал.

Он пытался возненавидеть услышанное. Но внутри уже не оставалось прежней ясности. История графа Маре не отменяла трагедии Карста, не возвращала погибших, не стирала предательства.

Однако теперь за лицом человека, которого он привык считать лишь изменником, проступала ещё одна судьба — искалеченная той же войной, хотя совсем иным образом.

— Почему вы думаете, что брак избавит нас от некоторых проблем? — спросил он, не в силах удержать в себе прямой вопрос. Григорий Бениар уже чувствовал, что упрямство в нём просит ясности. Если он должен стать пешкой, то хотя бы знать, на каких клетках он будет стоять.

Ричард усмехнулся так, словно ему это было просто напомнить: иногда политика требует жертв, но больше расчетливых связей, чем героических жестов.

Ричард Честер ответил спокойно:

— Не думай о прошлых провалах, Гриша. Этот союз закроет многие раны и одновременно создаст опору. — Его голос не требовал соглашения, он констатировал факт подобно тому, как учитель называет элементарную истину. — Ты должен понять, что брак делает власть видимой и законной. Это больше, чем обещание.

Григорий слушал и старался держать лицо нетронутым, хотя внутри всё тянуло в разные стороны.

— Какие именно вопросы он решит? — повторил он, и в этом повторе чувствовалась небрежная осторожность. Он не хотел быть втянут в нечто, где у него не будет выбора.

Ричард на мгновение отодвинулся, чтобы язык его приобрёл форму длинной, ровной фразы, свойственной людям, которые привыкли формулировать договоры.

— Для начала, графу нужна легитимность, — произнёс он. — Ему нужно прикоснуться к древнему имени, признанию, которое даст основания вести дела в регионе без постоянных саботажей. Семья Бениар — это символ. Твоё соединение с ними даст Маре тот оттенок законности, которого ему не хватает.

Когда принц произнёс это, фасад ясности открылся. Мысли Григория вдруг привязались к тем образам, что он видел в детстве — старые гербы, поместья, замки, чьи формы говорили о власти не голосом, а видом.

— Ты ведь слышал, что твой отец закрылся ото всех в своём замке в Кархарте? — тихо спросил Ричард.

Григорий на мгновение застыл.

— Да. Он оплакивает младшего... — произнёс он. — Мой младший брат умер пару лет назад. Хоть я его никогда не видел, он родился уже после того, как вы забрали меня из семьи, мне очень грустно от этого.

Ричард кивнул, и в его лице на минуту проступила тень соболезнования, быстро сменившаяся на деловую линию.

— Он оплакивает слишком долго, — сказал принц спокойно. — Именно поэтому, пока герцог предавался печали, граф Маре начал брать на себя управление. Власть растёт в пустоте, и он занял вакуум. Но у Маре много врагов среди старших родов Карста, ведь те не простят легкой руки. Он столкнулся с саботажем, с подрывными акциями, с враждебностью местной знати. Его влияние сильное, но не бессменно.

Сказанное открыло перед Григорием картину, которую он уже угадывал, но теперь она обрела форму. Маре не просто захватил авторитет, он получил груду власти, которую надо унести.

Гриша проговорил это вслух, не стесняясь выводов, и голос его прозвучал ровно:

— Значит, ему нужна моя фамилия. Я понимаю, без связей ему не удержать регион, особенно когда рядом есть силы, готовые поднять мятеж.

Ричард улыбнулся тихо, не как собеседник, а как человек, который искал подтверждение в уме партнёра.

— Верно, — сказал он. — Но добавь к этому, что у него нет прямого наследника. Его сын занят другими путями. И в его семье есть младшие братья, которых он не хочет видеть у власти. Для Маре идеал — объединение с древним домом, которое даст ему двойную легитимность: и в семье, и в политике. Брак с твоей семьёй станет самым прямым путем к этому.

Григорий вздохнул. Смысл сложился ещё яснее, но вместе с ним возник другой вопрос, на который он ждал ответа: зачем всё это Ричарду? Почему принц вкладывает силы в укрепление такого союзника, пусть и имеющего тёмное прошлое?

Григорий не сразу отвёл взгляд от огней Капитолия. Они мерцали далеко внизу, словно весь город дышал медленно и ровно, не подозревая, сколько чужих судеб сейчас перекраивается в нескольких шагах от этих каменных перил. Мысль, возникшая в голове, показалась почти неприятной своей простотой, и потому он произнёс её без украшений, так, как привык задавать вопросы на военном совете.

— И зачем это вам, ваше высочество? Почему короне столь важно связывать меня с Маре? Неужели без меня нельзя сохранить порядок в Карсте?

Ричард не ответил сразу. Он опёрся ладонями о холодный камень и некоторое время молчал. Ветер тронул его волосы, тяжёлый плащ тихо качнулся, а лицо, освещённое редкими отблесками факелов за дверью, стало ещё спокойнее.

— Потому что порядок нельзя привезти в обозе, — наконец произнёс он. — Его нельзя посадить на трон указом. Особенно в Карсте.

Он медленно повернулся к Григорию.

— Мы владеем этим краем уже пятнадцать лет. Формально. Но это не значит, что люди там стали жить одинаковыми мыслями с жителями Леора. Они по-прежнему смотрят на свои старые гербы, на старые клятвы, на память предков. Для них происхождение значит куда больше, чем хотелось бы любому правителю.

Григорий слушал молча.

— У короны нет полной власти в Карсте, — продолжил Ричард. — Там слишком много сильных домов. Каждый помнит, кем был его дед. Каждый уверен, что именно его семья достойна большего. Пока твой отец удалился от дел, они научились жить почти самостоятельно. Они заняли должности в Кархарте, получили влияние при городском совете, в гарнизонах, в торговых домах. Некоторые искренне служат Леору. Некоторые — только себе.

При упоминании Кархарта перед внутренним взором Григория возникли обрывки воспоминаний. Каменные мостовые, по которым он когда-то бегал совсем маленьким. Башни, казавшиеся тогда выше облаков. Он почти не помнил лиц, но удивительно ясно вспомнил тяжёлые ворота замка и длинную лестницу, ведущую к внутреннему двору. Всё остальное будто растворилось за прошедшие годы.

— Дом Бениар, — негромко сказал Ричард, — потерял очень многое. Не только земли или влияние. Он перестал быть тем местом, вокруг которого собирались остальные. Пока твой отец оплакивал сына и почти не покидал замка, жизнь продолжалась без него.

Григорий медленно опустил голову.

Он почти не знал этого человека. Родной отец давно превратился для него в силуэт из детских воспоминаний и чужих рассказов. Но неожиданно стало тяжело представить его одного среди огромных залов родового замка, где каждый коридор напоминал о погибших.

— Именно тогда Маре начал брать на себя всё больше обязанностей, — продолжал Ричард. — Сначала временно. Потом постоянно. Кто-то должен был решать споры между родами, следить за дорогами, вести переговоры с купцами. Он оказался единственным, кто действительно этим занимался.

— Значит, он стал правителем без титула.

— Почти.

Ричард слегка улыбнулся.

— Но власть редко бывает такой спокойной, как кажется со стороны.

Он провёл пальцами по холодному камню.

— Многие старые семьи считают, что Маре получил слишком многое. Одни вспоминают войну. Другие просто не желают видеть над собой графа. Есть и его собственные родственники. Двоюродные братья, племянники, младшие ветви рода. Пока у него был сын, вопрос наследования не стоял так остро. Теперь всё иначе.

Григорий поднял глаза.

— Потому что Михаэль уже не вернётся.

— Скорее всего.

Это короткое подтверждение прозвучало тяжелее длинного объяснения.

Григорий медленно вдохнул прохладный воздух.

Картина постепенно складывалась сама собой. Он видел её почти так же ясно, как расположение войск перед сражением.

— Если отец когда-нибудь передаст мне титул...

Он говорил неторопливо, будто проверяя каждую мысль.

— ...я неизбежно столкнусь с Маре. Формально именно наш дом остаётся главным в Карсте. Каким бы сильным он ни стал, всё его влияние окажется рядом с моим. Люди начнут выбирать сторону.

Ричард внимательно слушал.

— Старые роды воспользуются этим.

— Да.

— Кто-то поддержит меня только потому, что я Бениар.

— Да.

— Другие останутся с Маре.

— Именно.

Григорий ненадолго замолчал.

Теперь он видел дальше.

— Тогда любое разногласие превратится в спор не двух людей, а двух домов. Всё, что накопилось за пятнадцать лет, снова выйдет наружу.

Ричард едва заметно кивнул. В его лице появилась спокойная удовлетворённость учителя, который услышал не заученный ответ, а самостоятельно найденный вывод.

— Поэтому брак убирает главную причину столкновения, — тихо сказал Григорий. — Если наши семьи становятся одной семьёй, то исчезает вопрос, кто должен управлять Карстом. По крайней мере внешне.

— Именно так.

Ричард произнёс это без торжественности.

— Мне нужен спокойный запад. Не ещё одна война, которую придётся тушить десятилетиями. Мужество на поле боя заслуживает уважения. Но удержать мир значительно труднее.

Он посмотрел на ночной город.

— Если вы с Габриэлой будете действовать сообща, у многих исчезнет повод поднимать знамёна ради старых обид. Не у всех. Но у многих.

Григорий снова взглянул вниз.

Улицы тянулись одна за другой, теряясь в темноте. Издали всё казалось удивительно простым. Несколько широких дорог, кварталы, огни. Только оказавшись внутри города, человек понимал, сколько переулков скрывается между главными улицами.

Наверное, политика выглядела так же.

Издали существовали король, герцоги, графы.

Вблизи — десятки домов, личные обиды, обещания, память, старые смерти и дети, выросшие пленниками.

Он неожиданно понял, что впервые смотрит на происходящее не только глазами капитана.

От этого открытия не стало легче.

— Получается... — тихо произнёс он. — Меня снова просят стать частью чужого соглашения.

Ричард посмотрел на него спокойно.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Сейчас я прошу тебя сначала понять его. Решение всё равно останется за тобой.

Григорий хотел что-то возразить, но не смог.

За последние полчаса он уже дважды убеждался, что ожидал от этого разговора совсем другого.

Молчание между ними перестало быть тяжёлым.

Ричард неожиданно усмехнулся, внимательно оглядев Григория с головы до ног.

— Кстати...

Он взялся двумя пальцами за край ткани на его плече.

— Этот камзол тебе велик.

Григорий опустил взгляд.

Теперь, когда напряжение немного отпустило, он и сам заметил, насколько свободно лежала одежда. Рукава были длиннее нужного, плечи сидели неровно, а пояс приходилось затягивать сильнее обычного.

Он пожал плечами.

— Джон дал.

— Джонатан?

— У меня с собой был только мундир. Он сказал, что на бал в армейской форме меня не пустят.

Ричард негромко рассмеялся.

— И решил одеть тебя в собственные вещи.

— По его мнению, получилось неплохо.

— По его мнению, — повторил Ричард с лёгкой улыбкой, — любой человек выглядит достойно, если одежда не разваливается прямо на нём.

Григорий невольно улыбнулся.

— В следующий раз приходи сразу ко мне.

— Не хотел беспокоить.

— Гриша, — Ричард покачал головой так, как делал это ещё много лет назад. — Я наследный принц. Если потребуется, я действительно переверну половину замка ради приличного костюма для тебя.

В этой фразе не было высокомерия, только привычная забота, давно ставшая частью их отношений.

Они вновь облокотились на каменные перила.

Из бального зала доносились приглушённые звуки музыки. Ветер приносил отдельные ноты, тут же растворяя их над крышами Капитолия.

Некоторое время оба молчали.

Потом Ричард посмотрел на него с неожиданной мягкостью.

— За эти годы ты сильно повзрослел, — он выдержал небольшую паузу. — А я... сильно постарел в твоих глазах?

Вопрос застал Григория врасплох.

Григорий не ответил сразу. Вопрос Ричарда остался между ними, растворившись в прохладном воздухе, и ему показалось, что ответить на него честно почти невозможно. Он действительно видел перед собой человека, чьи волосы стали светлее от прожитых лет, возле глаз легли тонкие складки, а движения сделались спокойнее. Но всё это почему-то не складывалось в ощущение старости. Скорее, в ощущение дерева, которое давно перестало тянуться вверх и теперь лишь крепче держало землю вокруг себя.

Он медленно повернул голову.

— Когда это произошло? — спросил он вместо ответа. — Когда Джонатан и Филипп... перестали постоянно смотреть друг на друга как на соперников?

Ричард тихо выдохнул, и этот вдох оказался тяжелее многих слов, сказанных прежде.

— Хотел бы я сказать, что это произошло, — произнёс он с едва заметкой улыбкой. — На самом деле всё далеко не так спокойно.

Он ненадолго замолчал, будто подбирал не выражения, а степень откровенности.

— На людях они умеют держаться рядом. Даже слишком хорошо. Они понимают, что каждая их ссора мгновенно становится разговором для половины двора. Но дома... всё значительно труднее.

Григорий слушал внимательно. За долгие годы службы он привык различать те мгновения, когда собеседник переставал говорить официально. Сейчас Ричард говорил именно так.

— Филипп всё ещё очень молод душой, — продолжил наследный принц. — Иногда мне кажется, что он нарочно избегает взросления. Лучшие наставники страны были готовы заниматься с ним. Историки, юристы, дипломаты. Он бросал занятия через несколько недель, заявляя, что ему скучно. Потом увлекался верховой ездой, затем турнирами, затем ещё чем-нибудь. Он вспыхивает быстро, спорит, сердится, а спустя час уже смеётся так, словно ничего не произошло.

На лице Ричарда появилась тень усталой привязанности.

— И это одновременно его достоинство и его беда. Люди любят таких. Но государству одной искренности мало.

Григорий невольно вспомнил сегодняшнего Филиппа. Тот действительно почти не изменился с детства. Всё так же легко хватал собеседника за плечо, всё так же говорил громче остальных, не замечая собственных порывов. Тогда, много лет назад, это казалось естественным для мальчика. Теперь за этой привычкой начинала угадываться опасность, которую раньше он не видел.

— А Джон? — спросил он.

Ричард посмотрел куда-то поверх городских крыш.

— Джонатан другой. Всегда был другим. Даже ребёнком.

На его губах появилась короткая улыбка.

— Помнишь, как он однажды подрался с сыном одного барона только потому, что тот ударил кухонного мальчишку?

Григорий едва заметно кивнул.

Он действительно помнил. Тогда Джону было всего десять. Вернувшись во дворец с разбитой губой и порванным рукавом, тот заявил совершенно спокойно, что если взрослые не собираются вмешиваться, то это сделал он сам. После этого ещё долго ходил наказанным, но ни разу не признал своей вины.

— Он почти не изменился, — сказал Ричард. — Только научился сначала думать, а потом действовать.

Ветер качнул тяжёлые знамёна над башнями.

— Несколько лет он провёл за границей. Учился в академии государственного управления. Вернулся с дипломом, рекомендациями и желанием работать. Теперь мечтает попасть в Совет.

При упоминании Совета Григорий невольно задумался. Для военного это название всегда звучало немного отстранённо. Он видел его членов лишь во время редких государственных церемоний.

Но он понимал, что именно там принимались решения, после которых армии начинали двигаться.

Совет был сердцем управления королевством. Министры, ведавшие финансами, дорогами, армией, судами, торговлей, внешними делами, собирались за одним столом. Каждый обладал правом голоса, и именно там определялось направление, которым страна будет жить многие годы.

Стать членом Совета означало получить возможность влиять не на один город или провинцию, а на всё королевство.

Для Джонатана это была бы вершина, к которой редко поднимались даже представители древнейших домов.

— И что на это канцлер? — спросил Григорий.

Ричард почти сразу покачал головой.

— Нет.

Это короткое отрицание прозвучало неожиданно горько.

— Жак Габо считает, что происхождение Джона делает подобное назначение невозможным. Закон не запрещает ему служить короне. Он уже служит ей. Но место в Совете...

Ричард ненадолго прикрыл глаза.

— Для слишком многих он остаётся внебрачным сыном.

Григорий почувствовал, как внутри поднялось знакомое раздражение. Оно было не таким острым, как ещё час назад, но всё ещё отзывалось где-то под рёбрами.

— Но он ведь ваш сын.

— Да.

— И лучший из кандидатов?

Ричард медлил всего мгновение.

— По моему мнению — да.

Он говорил спокойно, без желания кого-либо унизить.

— Я пытался убедить канцлера. Пытался разговаривать с членами Совета. Но старая знать цепляется за происхождение так же крепко, как за собственные гербы. Для них достаточно одного пятна в родословной, чтобы перечеркнуть десятилетия труда.

Некоторое время оба молчали.

Из распахнутых дверей бального зала доносились далёкие голоса. Где-то засмеялись женщины, прозвучали первые аккорды нового танца, кто-то громко позвал слугу. Эти звуки казались удивительно мирными рядом с разговором, который вели они.

Ричард неожиданно заговорил вновь.

Тише прежнего.

— Знаешь...

Он задержал взгляд на огнях столицы.

— Возможно, я хотел бы видеть своим наследником именно Джонатана.

Григорию показалось, будто прохладный воздух стал плотнее.

Он не сразу понял, что именно поразило его сильнее. Не сами слова, а то доверие, с которым они были произнесены. Такого не говорили даже самым близким советникам.

Он медленно отвёл взгляд к площади перед дворцом. Фонари рассыпали жёлтые круги по мостовой, кареты одна за другой подкатывали к главным воротам, а стражники менялись у входа с привычной размеренностью. Внизу продолжалась обычная жизнь, словно в нескольких этажах выше сейчас не было сказано ничего, способного изменить судьбу целого государства.

Григорий почувствовал странную тяжесть.

Он слишком хорошо понимал, что подобные признания не исчезают после разговора. Они остаются в памяти, начинают жить собственной жизнью и однажды могут потребовать ответа.

Поэтому он сказал первое, что показалось правильным.

— Пройдёмте внутрь.

Ричард посмотрел на него внимательно.

В этом предложении не было попытки оборвать разговор. Скорее желание убрать его подальше от открытого балкона, от холодного ветра, который свободно гулял между башнями Алого замка.

Наследный принц кивнул.

Когда они сделали несколько шагов к высоким дверям, он негромко произнёс:

— И ещё, Гриша.

Григорий остановился.

— Ни с кем не говори о том, что сегодня услышал.

Его голос был спокойным, но исчезла прежняя домашняя мягкость. На её месте появилась осторожность человека, слишком хорошо понимавшего вес собственных признаний.

— Не потому, что я не доверяю тебе. Наоборот. Именно поэтому и сказал всё это. Но если хотя бы часть нашей беседы станет известна при дворе, последствия коснутся слишком многих.

Григорий встретился с ним взглядом.

Он уже понимал, что за сегодняшний вечер узнал больше, чем за предыдущие пятнадцать лет. И почти каждое новое знание оказалось тяжелее прежнего.

Он молча кивнул. Этого оказалось достаточно.

Они вместе переступили порог, и тёплый свет бального зала медленно вытеснил прохладу ночного воздуха.