Музыка не оборвалась ни на миг.

Она продолжала течь под сводами Алого замка, пока Григорий пробирался между гостями, но теперь её звучание словно отступило куда-то за спину. Он видел движение смычков, замечал, как дамы плавно склоняют головы во время разговора, как слуги безошибочно находят свободные проходы между группами людей, однако внимание цеплялось совсем за другое.

Навстречу ему шла молодая женщина.

Рыжие волосы, уложенные в сложную причёску, мягко отражали свет люстр, а тёмно-бордовое платье почти сливалось с глубокими оттенками ковров и тяжёлых портьер. Она не выделялась нарядом. Во дворце сегодня хватало роскошно одетых женщин.

Но затем она подняла взгляд. Их глаза встретились всего на одно короткое мгновение.

Григорий почувствовал, как сердце неожиданно сбилось с привычного ритма.

Радужка её глаз была золотистой. Не янтарной, не карей с тёплым оттенком, а именно золотой. Такой же, какую он каждое утро видел в зеркале, снимая очки перед умыванием. Такой же хищный отблеск, будто солнечный луч задержался внутри глаза и не захотел уходить.

Она не остановилась. Лишь на долю дыхания задержала взгляд, словно тоже заметила знакомую черту, после чего спокойно прошла дальше. Через несколько шагов её уже скрыли чужие плечи.

Григорий ещё несколько секунд смотрел туда, где она исчезла. Странное ощущение не проходило. Оно не было тревогой, не походило и на радость. Скорее, что-то внутри тихо сместилось, будто старая дверь, которой долго не пользовались, неожиданно приоткрылась сама собой.

Он медленно выдохнул.

Карст. Мысль пришла без всякого усилия.

На западе Леора люди редко путали карсиан с другими народами. Даже приезжие быстро учились замечать особенности жителей той земли. Золотые глаза были первым признаком. Вторым — необычайно светлые волосы, встречавшиеся там настолько часто, что чужеземцы давно прозвали карсиан золотым народом.

Сами жители Карста никогда не возражали против этого названия.

Напротив. Для них золотые глаза были предметом гордости, напоминанием о предках, живших на этих землях задолго до появления нынешних границ. Старики рассказывали детям древние предания, где этот цвет считался даром первых правителей. Верили ли в них всерьёз, Григорий никогда не понимал. Но глаза оставались тем, что объединяло людей лучше любых легенд.

Похожие глаза носила и старая знать Империи. Об этом говорили ещё наставники в замке. Далёкое родство двух народов давно стало привычным знанием для учёных и дипломатов. Где-то в глубине веков их дороги расходились от одного истока, а затем каждый народ выбрал собственную судьбу. Империя выросла вдали. Карст под боком.

Столица Карста всегда оставалась сердцем его народа. Там стоял родовой замок Бениаров. Там жили их вассалы. Там проходили ярмарки, на которых говорили иначе, чем в Капитолии, носили другую одежду, иначе встречали весну и провожали осень.

Он почти ничего из этого уже не помнил. Детские воспоминания за прошедшие годы словно потускнели под слоями новой жизни. Лишь отдельные образы ещё всплывали неожиданно. Запах сырой древесины после дождя. Белые утёсы за городской стеной. Длинные волосы матери. И больше ничего.

Пятнадцать лет назад Карст перестал быть самостоятельным королевством. После долгой войны его король признал власть Леора. Дом Бениаров сохранил титул, земли и древний замок, но уже как герцогский род, присягнувший короне Честеров.

Григорий тогда был ребёнком. Он помнил лишь дорогу в Капитолий. А затем Алый замок. С тех пор домой он больше не возвращался.

Он шёл дальше. Мысли постепенно уступили место действительности.

Наследного принца он заметил раньше, чем тот успел увидеть его.

Ричард стоял возле одной из внутренних колоннад, где было немного тише. Рядом с ним находился высокий мужчина лет шестидесяти со светлыми волосами, в которых уже серебрилась седина. Аккуратно подстриженная борода придавала лицу строгость, а золотые глаза выдавали происхождение раньше любого герба.

Граф Маре.

Григорий узнал его сразу. Когда-то вассалы его дома. Теперь почти самостоятельная сила на западе.

Маре держал огромные владения вокруг Кархарта, распоряжался торговыми путями и постепенно собирал вокруг себя тех дворян, которые предпочитали смотреть не на герцога, а на собственную выгоду.

Ричард говорил спокойно. Его голос не повышался, но каждое предложение ложилось одно за другим уверенно и тяжело.

— ...морские перевозки нельзя оставлять без охраны. Пока юг восстанавливается, западные гавани становятся особенно важны. Если удастся сохранить доверие купцов, через несколько лет доходы перекроют военные издержки...

Маре внимательно слушал. Он соглашался, задавал короткие вопросы, изредка кивал. Со стороны всё выглядело дружеской беседой. Но Григорий слишком долго наблюдал переговоры между полководцами, чтобы принять внешнее спокойствие за искренность. Здесь каждое движение имело продолжение, которое оставалось невысказанным.

Маре заметил его первее принца. Лицо графа наигранно смягчилось.

Ричард обернулся. И его выражение изменилось мгновенно. Усталость, которую наследный принц тщательно скрывал весь вечер, будто исчезла. На лице появилась тёплая улыбка.

Он шагнул навстречу.

— Ты как раз вовремя.

Не дожидаясь поклона, Ричард крепко обнял его. Это произошло настолько естественно, что Григорий даже не успел подготовиться.

От плаща наследного принца пахло старой кожей, воском и корицей. Запах оказался удивительно знакомым, таким же, каким был много лет назад после зимних поездок по стране. На короткое мгновение Григорий снова почувствовал себя мальчишкой.

Потом объятие закончилось.

Чужое тепло ещё не успело исчезнуть с плеч, где мгновение назад лежали руки Ричарда, а лицо Григория уже вновь стало привычно спокойным. Будто объятие принадлежало прошлому, которое следовало аккуратно убрать обратно, не позволяя ему задержаться слишком долго.

Ричард, чуть отступив, с лёгкой улыбкой перевёл взгляд с него на собеседника.

— Это граф Маре, ты ведь знаешь его? Мы как раз обсуждали с ним тебя.

Григорий склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Верно, мне довелось познакомиться с графом.

Он не вложил в ответ ничего сверх сказанного. Не приветствие, не радость встречи. Лишь подтверждение того, что этот человек ему известен.

Граф Маре ответил таким же лёгким наклоном головы.

— Григорий.

Ричард, казалось, почувствовал возникшее между ними напряжение раньше, чем оно успело оформиться.

— Гриша, — произнёс он почти непринуждённо, — граф часто ездит в Кархарт, держит там земли и интересы. Неплохо бы поддерживать с ним отношения. Он полезен в торговых делах.

Полезен. Григорий повторил это про себя без всякого желания.

Он перевёл взгляд на графа.

Седина лишь слегка коснулась его волос. Лицо выглядело спокойным, даже доброжелательным. Такие лица нередко встречались среди людей, привыкших вести переговоры дольше, чем сражения. Они редко повышали голос. Редко показывали раздражение. Их оружием становилось терпение.

Почему же одно присутствие этого человека вызывало внутри тяжёлое, почти телесное сопротивление? Ответа не находилось.

Он не мог вспомнить случая, когда Маре оскорбил его лично. Не мог назвать разговора, после которого возникла бы ненависть. Всё было гораздо хуже. Это словно существовала раньше памяти.

— Скажите, — произнёс Григорий, — как поживает мой отец?

Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого.

Лицо Маре почти не изменилось.

— Ваш отец отдалился ото всех в своих владениях. Принимает мало гостей. Закрылся от мира, если можно так выразиться, — голос графа был мягок, почти сочувственен, но каждое слово ложилось тяжело.

Отец.

Это слово всегда оставалось чем-то далёким, почти отвлечённым.

Григорий помнил его лицо лишь обрывками. Высокая фигура. Светлые волосы. Тяжёлая ладонь на детском плече. Потом война.

За пятнадцать лет не пришло ни одного письма. Не было ни приглашения домой, ни вопроса о его жизни. Иногда Григорий пытался представить, каким стал этот человек теперь. Но каждый раз образ расплывался, словно память сама отказывалась удерживать его.

И всё же сейчас неожиданно стало трудно дышать.

— Он уничтожит свои земли, если будет дальше так жить, — фраза вырвалась быстрее, чем он успел её удержать.

Маре едва заметно приподнял бровь. Ричард тоже посмотрел на него внимательнее.

Лишь теперь Григорий понял, насколько резко это прозвучало. Внутри словно сорвалась заслонка, за которой долгие годы копилось что-то неоформленное. Не только раздражение.

Обида. Та самая, которую взрослый человек давно обязан был оставить в прошлом.

Ричард не ответил сразу, он сделал короткую паузу.

— Понятно, — сказал наследный принц негромко. — Но подумай о нём, — его голос не спорил, а лишь просил увидеть другую сторону. — Он потерял старших сыновей давным-давно, а младший слёг от болезни пару лет назад. Можно понять, почему он уходит в себя.

Граф Маре, словно подтверждая мысль Ричарда, вставил свою колкую реплику:

— А его оставшийся наследник служит их врагам.

Ричард ловко подхватил тему и ослабил её:

— Бениары и Честеры давно уже не враги. И вряд ли когда-то ими станут.

Ричард бросил на Григория короткий взгляд, в нём не было приказа, лишь надежда. Та самая, с которой он когда-то смотрел на мальчика, впервые взявшего в руки учебный меч. Тогда Григорий ещё не понимал, что чужое доверие тоже способно стать тяжёлой ношей.

С годами это ощущение только крепло. Каждая новая ступень, на которую он поднимался, была связана с именем наследного принца. Военная служба. Офицерский чин. Полк. Доверие двора.

Ричард никогда не напоминал об этом. Ему не требовалось.

Благодарность жила в Григории сама собой, и именно поэтому временами становилась почти мучительной. Она связывала крепче любых клятв. Иногда ему казалось, что он идёт собственной дорогой. Иногда, что просто очень далеко ушёл по пути, который однажды указал другой человек.

Он не сомневался в искренности Ричарда. Но искренность и государственные интересы редко существовали вместе.

Маре же вызывал совсем другое чувство. Не открытую ненависть, скорее настороженность, похожую на ту, что испытываешь, увидев спокойную воду там, где когда-то чуть не утонул. Поверхность казалась ровной, именно поэтому хотелось обходить её стороной.

Перед внутренним взором вновь вспыхнуло далёкое воспоминание.

Красные отблески на металле. Меч, по которому медленно стекала густая тёмная жидкость.

Маленький Гриша тогда не понимал, кому принадлежало это оружие. Лишь годы спустя он узнал человека, державшего его. Теперь этот человек стоял напротив и спокойно говорил о торговле. Жизнь удивительно легко покрывала старые раны новыми слоями благопристойности.

Григорий почувствовал, что молчание начинает давить сильнее любых слов, потому улыбка появилась сама по себе. Она была настолько ровная, что больше напоминала отполированное лезвие, чем выражение дружелюбия.

— Что вы, граф Маре, — произнёс он спокойно. — Какие из Бениаров и Честеров враги?

Он слегка повернул голову, будто действительно хотел посмотреть вокруг.

— Посмотрите на карту. Капитолий и Кархарт находятся далеко друг от друга. А зачастую самые опасные враги сидят совсем рядом.

Последние слова прозвучали очень мягко. Настолько мягко, что их настоящий смысл было легко угадать.

Но Маре не шелохнулся. Только золотые глаза на мгновение потемнели. Улыбка осталась на лице, но словно стала тесной, она держалась уже не свободно, а усилием.

— Вы молоды, герцог, — ответил граф после короткой паузы. — Молодость любит прямые выводы.

— Возможно.

— А годы учат, что рядом нередко оказываются именно те люди, без которых невозможно сохранить дом.

— Иногда, — сказал Григорий, — дом разрушается именно благодаря им.

Тишина между ними продлилась всего несколько мгновений. Но Григорию показалось, будто шум зала куда-то исчез.

Маре смотрел спокойно. Слишком спокойно, будто подобные уколы давно перестали причинять боль. И всё же едва заметное напряжение возле глаз выдавало больше, чем хотелось самому графу.

Ричард негромко прочистил горло. Этот простой звук оказался своевременнее любых приказов.

— Кстати, — произнёс он с нарочитой лёгкостью, — граф привёз музыкантов из Кархарта. Гриша, погляди-ка, — он указал в сторону небольшого возвышения. — Их консерватория давно славится по всему западу. Сегодня они выступают для нас.

Григорий невольно перевёл взгляд.

Теперь он рассмотрел музыкантов внимательнее. Они отличались от придворного оркестра. Не роскошью одежды, а чем-то менее заметным. Своей манерой держаться.

Среди них были совсем молодые исполнители, ещё не утратившие внутреннего волнения, и люди постарше, с серебром в волосах и спокойными движениями рук. Но большинство обладало теми же светлыми волосами. Люстры собирали на них мягкие золотистые отблески.

Инструменты тоже выглядели непривычно. Длинные деревянные корпуса некоторых струнных были темнее обычных, украшенные простой резьбой без вычурности. Один пожилой музыкант держал духовой инструмент незнакомой формы, отполированный настолько тщательно, что тот отражал огни свечей мягким матовым сиянием.

Григорий задержал взгляд на молодой скрипачке, стоявшем чуть позади остальных. Та выглядела слишком сосредоточенной для праздничного вечера, будто приехала сюда не развлекать знать, а выполнять работу, требующую полной собранности.

Это ощущение возникло и исчезло почти сразу.

Маре, почувствовав, что разговор ушёл в безопасную сторону, заметно расслабился.

— Я покровитель этой консерватории, — сказал он уже с нескрываемой гордостью. — Её фундамент заложил наш общий с вами предок, Григорий. Многие поколения поддерживали это место. Для нынешнего вечера мы выбрали лучших исполнителей.

Григорий смотрел на музыкантов. На людей, приехавших из земли, которую он почти перестал помнить. И неожиданно понял, что не способен вспомнить её звучание. Какие песни там пели? Какие мелодии слышались на площадях?

В памяти сохранились стены. Дождь. Материнские волосы. Но не музыка. Это открытие оказалось неожиданно болезненным.

Он медленно повернулся к Маре.

— Было бы приятно услышать что-нибудь из национальной музыки Карста, — голос прозвучал спокойно, даже с оттенком доброжелательности. Он выдержал короткую паузу. — Иногда хочется ненадолго вернуться к родным краям.

Маре ответил не сразу.

Григорий видел, как граф внимательно изучает его лицо, пытаясь понять, искренность это или ловушка.

Ричард понял быстрее, он едва заметно качнул головой.

— Нет, — одно короткое слово прозвучало удивительно мягко. — Это было бы неуместно, — он перевёл взгляд сначала на Григория, затем на музыкантов. — Война давно закончилась. Но не все воспоминания уходят вместе с ней. Если сегодня здесь прозвучит музыка Карста, кто-нибудь обязательно услышит в ней не искусство, а старый спор. Понимаешь меня, Гриша?

Григорий почувствовал, как внутри вновь что-то напряглось. Ему хотелось возразить, но одновременно он видел лицо Ричарда. Усталое, терпеливое. Наследный принц сейчас думал не о чувствах одного человека, о целом королевстве. И именно поэтому спорить становилось труднее.

— Понимаю, — сказал он тихо. — Тогда пусть играют то, что не тревожит старые раны.

Ричард едва заметно кивнул. В этом движении чувствовалась благодарность.

Неприятное ощущение не исчезло. Он слишком хорошо понимал, что только что едва не заставил Ричарда защищать его перед человеком, с которым тот долгие годы выстраивал отношения. Наследный принц не упрекнул его ни взглядом, ни жестом. Именно это оказалось тяжелее любого замечания.

Григорий сам оборвал возникшее молчание.

— В каком ключе вы говорили обо мне?

Ричард чуть выпрямился. Тёплая мягкость, ещё недавно остававшаяся в его лице, словно отступила на шаг. Перед Григорием снова стоял наследник престола, привыкший вести государственные дела. Он не стал отвечать сразу, а вместо этого повернулся к Маре:

— Думаю, граф объяснит лучше меня.

Маре медленно поднял подбородок.

Теперь он смотрел на Григория без прежней учтивой улыбки. Его лицо стало серьёзнее, почти строже.

— Я хотел представить вам свою дочь, Габриэлу, — имя прозвучало неожиданно просто. — Она должна была присутствовать сегодня на приёме. Однако незадолго до начала бала почувствовала недомогание. Сейчас она отдыхает в своих покоях на четвёртом этаже, — он выдержал короткую паузу. — Прошу вас не тревожить её сегодня.

Григорий молча смотрел на графа.

Разговор неожиданно перестал складываться в привычную последовательность. Он ожидал услышать о торговле, о Карсте, о гарнизонах. Но никак не о дочери Маре.

Он перевёл взгляд на Ричарда. Тот стоял спокойно, однако возле глаз появилось едва заметное напряжение, которого минуту назад не было.

Их взгляды встретились всего на одно мгновение. Что-то происходило. Что-то, о чём говорили заранее.

Маре продолжил прежде, чем кто-либо успел нарушить тишину.

— Наследный принц и я давно стремимся укрепить союз между нашими домами, —голос графа оставался размеренным. — Карст и Леор слишком долго жили воспоминаниями о войне. Стабильность нужна обеим сторонам.

Каждое предложение звучало правильно. Настолько правильно, что становилось почти безликим.

Григорий почувствовал, как уголок его рта едва заметно дрогнул невольным выражением сомнения. Ему трудно было представить, что человек, столько лет укреплявший собственное влияние за счёт ослабевшего дома Бениаров, теперь говорит исключительно ради общего спокойствия.

Ричард заметил эту перемену сразу. Он заговорил прежде, чем Маре успел продолжить.

— Это брак, Гриша.

Всего два слова, без обходных выражений, без дипломатии. Они прозвучали неожиданно тяжело.

Григорий не ответил.

В голове почти одновременно возникли два совершенно разных образа. Высокая дочь герцога Роше, о которой совсем недавно говорил Карл. И неизвестная ему Габриэла Маре. Картина, которую он уже начал выстраивать внутри себя, неожиданно рассыпалась. Все предположения последних часов оказались неверными. Он даже не заметил, как пальцы сильнее сжались.

Ричард спокойно продолжил:

— Когда-то я дал графу надежду, что его дочь станет супругой Филиппа, — он говорил без оправданий, просто перечислял события. — Тогда это казалось самым естественным решением.

Маре молча слушал лишь слегка опустив голову.

— Но позже обстоятельства изменились, — продолжил Ричард. — Канцлер Габо настоял на союзе между своим домом и нашей семьёй. После долгих переговоров Филипп обручился с его дочерью, — на короткое мгновение лицо наследного принца стало усталым. — Обещание, которое я когда-то дал графу, осталось невыполненным.

Григорий понял. Не всё, но достаточно.

Перед ним стоял не только отец семейства, перед ним человек, много лет пытавшийся удержать равновесие между великими домами. Каждое обещание, данное одному, отзывалось недовольством другого. Теперь недостающим звеном оказался он.

Неожиданно вспомнился сегодняшний разговор с Карлом. Тот говорил почти теми же словами. Политика, союзы, Дома. Тогда всё выглядело отвлечённой возможностью, а теперь приобрело лицо.

Маре внимательно наблюдал за ним, будто понимая, что подобные известия нельзя принимать сразу.

Григорий чувствовал, как мысли сталкиваются между собой. Ещё совсем недавно он внутренне готовился услышать имя Роше. Теперь перед ним возникла женщина, которую он никогда не видел.

Ричард тихо выдохнул.

— Простите меня, граф, — Он повернулся к Маре. — Мне придётся ненадолго покинуть вас. Нам с Гришей необходимо спокойно обсудить этот разговор.

Маре кивнул без малейшего недовольства.

— Разумеется, ваше высочество.

Затем посмотрел на Григория. В этом взгляде уже не было прежнего соперничества. Только ожидание.

Музыка продолжалась. Гости смеялись. Кто-то проходил совсем рядом, не подозревая, что рядом только что изменилось направление сразу нескольких судеб.

Григорий стоял неподвижно. Пальцы сами собой сжали край камзола. Плотная ткань почти не поддавалась. Это простое ощущение неожиданно помогло вернуть внимание к настоящему. Лицо вновь стало спокойным. Настолько спокойным, что никто из посторонних не смог бы догадаться, какое смятение скрывалось за этой неподвижностью.

Ричард осторожно положил ладонь ему на плечо. Жест оказался одновременно знакомым и властным. Наследный принц слегка повернул голову.

Неподалёку стоял гвардеец.

— Подготовьте нам место на балконе, — негромко распорядился Ричард. — Где будет спокойно.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Гвардеец исчез почти сразу.

Ричард снова посмотрел на Григория.

Теперь в его глазах не осталось ни государственного деятеля, ни дипломата.

Лишь человек, понимавший, насколько трудным окажется предстоящий разговор.

— Пойдём.

Больше он ничего не сказал.