Филипп уже ждал его в карете, откинувшись на спинку сиденья и вытянув ноги в тесном пространстве между скамьями. Когда Григорий открыл дверцу, принц поднял голову, но ничего не сказал, лишь подвинулся, освобождая ему место. Капитан забрался внутрь, назвал кучеру гостиницу, и вскоре замок Маре остался позади, скрываясь за тёмными деревьями и редкими огнями вдоль дороги.

Некоторое время они ехали молча. Карета мерно покачивалась на неровной мостовой, колёса глухо стучали на стыках каменных плит, а за небольшими окнами проплывали пустые улицы Кархарта. Григорий смотрел на собственное отражение в стекле: волосы растрепались, очки сидели криво, на воротнике рубашки темнело пятно, оставшееся после долгого вечера. Плечо ныло, глаза устали от света ламп и непрерывных разговоров, а мысли возвращались к комнате, где осталась Габриэла.

Он не знал её, чтобы оплакивать, но не мог избавиться от тягостного ощущения, что смерть девушки обнажила нечто, чего он прежде не замечал. Маре ещё несколько часов назад был для него прежде всего политическим противником, человеком, чьё влияние следовало ограничить ради интересов Бениаров. Теперь же Григорий видел в нём отца, оставшегося в пустом доме среди людей, которым предстояло делить его наследство, когда он сам ещё не успел проститься с дочерью.

А за пределами этого дома лежал Карст, где всякое решение, принятое в столице, отзывалось на людях, которым никто не предлагал участвовать в его обсуждении.

Григорий прикрыл глаза и осторожно откинулся на сиденье. Ему следовало думать о предстоящем отъезде, о том, как убедить Филиппа не подвергать себя опасности, и о необходимости доложить Ричарду о случившемся. Брак с семьёй Маре, ради которого они приехали в Кархарт, теперь не мог состояться. Габриэла умерла, а с ней исчезла и возможность укрепить союз прежним путём. После взрыва оставаться в городе было тем более неразумно: пока не выяснилось, кто стоял за нападением на барона, нельзя было исключать нового покушения. Филипп находился слишком близко к месту взрыва, а его положение делало всякую беспечность недопустимой.

— Нам нужно уехать отсюда при первой возможности, — произнёс Григорий, открыв глаза.

Филипп повернул к нему голову.

— Из Кархарта?

— Из Кархарта, из Карста, если понадобится. Здесь мы ничего не добились. Габриэлы больше нет, с графом нам предстоит ещё разобраться, а сегодняшний взрыв может оказаться частью чего-то большего. Я не вижу причин оставаться, пока стража не установит, что произошло. В особенности тебе.

Филипп некоторое время глядел на него, не меняя выражения лица, затем медленно кивнул.

— Да. Пожалуй, ты прав. Нужно уехать.

От согласия принца Григорию стало легче, однако ненадолго. Филипп отвернулся к окну, вновь погрузившись в молчание. Он не выглядел обиженным или разгневанным, хотя обычная для него вспыльчивость ещё несколько часов назад не позволяла ему спокойно выслушать ни одного возражения. Теперь он словно утратил желание спорить, и это беспокоило Григория сильнее, чем очередная вспышка раздражения. Он знал друга с детства и привык к тому, что даже самые серьёзные неприятности Филипп встречал с шумом, упрямством и привычкой немедленно искать виноватого. Молчание ему не подходило.

Карета свернула на более широкую улицу, и свет фонарей скользнул по лицу принца. Филипп сидел, сцепив руки на коленях; он то поднимал глаза на Григория, то вновь отводил их, будто собирался начать разговор, но каждый раз передумывал. Несколько раз его губы шевелились, однако он так и не произнёс ни звука.

Григорий выдержал это дольше, чем хотел. После ночи, проведённой среди взрыва, смерти и тяжёлых разговоров, ему не хватало сил разгадывать ещё и настроение друга.

— Если ты хочешь что-то сказать, говори, — произнёс он наконец. — Не нужно мучить нас обоих этим молчанием.

Филипп распрямился, словно его застали за занятием, которого он стыдился.

— Я собираюсь тебе кое-что рассказать.

— Я уже догадался.

— Нет, ты не понял. — Принц провёл ладонью по лицу и нахмурился. — Я хочу, чтобы ты выслушал меня до конца. Не перебивал, не начинал сразу спорить и не решил заранее, что я опять устроил какую-то глупость. Мне нужно, чтобы ты отнёсся к этому спокойно.

Григорий повернулся к нему. Просьба прозвучала настолько непривычно, что он даже забыл о боли в плече. Филипп нечасто просил его о терпении и ещё реже пытался заранее оградить собственные признания от возражений. Обычно он предпочитал говорить первым, объяснять потом, а если разговор принимал дурной оборот — сердиться на собеседника за то, что тот не понял его намерений.

— Я выслушаю, — ответил Григорий. — Но обещать, что соглашусь с тобой, не стану.

Филипп посмотрел на свои руки, затем на окно, за которым тянулись тёмные фасады домов. Григорий ждал, стараясь не торопить его. Дорога была неровной, и экипаж вздрагивал на каждой выбоине; между ними стояла небольшая лампа, прикреплённая к стенке, и её колеблющийся свет то освещал лицо Филиппа, то оставлял его в тени.

— Всё началось после семейного собрания, — произнёс принц. — В тот день, когда умер дед.

Григорий чуть выпрямился. Он помнил тот день слишком хорошо: тяжёлая атмосфера в Алом замке, растерянность слуг, напряжённые лица членов королевской семьи. Смерть Филиппа Второго заставила всех думать о наследовании, о будущем короны и о том, что теперь изменится в государстве.

— О чём вы говорили? — спросил он.

Филипп бросил на него быстрый взгляд, напоминая о просьбе не перебивать, и Григорий примирительно поднял руку.

— Хорошо. Продолжай.

— О будущем, — начал принц, с трудом подбирая слова. — Сначала всё выглядело совершенно обычно. Отец спросил, что я думаю о положении королевства после смерти деда, о Совете, о людях, которым теперь придётся принимать решения. Я ответил, что понимаю, насколько всё серьёзно, и что готов взять на себя больше обязанностей. В конце концов, я его наследник. Я думал, он хочет поговорить со мной об этом, объяснить, что от меня потребуется, возможно, поручить какое-нибудь дело.

Филипп поморщился и снова потёр ладонями лицо.

— А потом он сказал, что не уверен, способен ли я стать достойным правителем.

Григорий не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на друга, пытаясь понять, правильно ли расслышал. Ричард умел быть суровым, когда речь шла о государственных делах, и не скрывал от сына его недостатков. Однако подобное признание было куда серьёзнее обычного наставления. Оно касалось не отдельного поступка и не одной ошибки, а самого права Филиппа занять место, к которому его готовили с рождения.

— Он объяснил почему? — осторожно спросил Григорий.

Филипп усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

— Ещё как. По его мнению, я слишком вспыльчив, слишком часто принимаю решения под влиянием чувств и слишком сильно завишу от чужого мнения. Я не умею ждать, не умею отделять личные обиды от государственных дел, не всегда понимаю, когда нужно уступить, а когда стоять на своём. И, разумеется, всё это свидетельствует о том, что я не готов править.

Он произнёс последние слова с горькой насмешкой, затем наклонился вперёд, уперев локти в колени.

— Я пытался объяснить, что он никогда не давал мне возможности доказать обратное. Мне поручали дела, в которых всё уже было решено до моего появления, или требовали выслушивать людей, заранее знавших, что их интересы важнее моих. А когда я пытался что-то изменить, мне говорили, что я поступил слишком резко. Отец ответил, что наследник не должен ждать удобных обстоятельств. Если я действительно способен управлять людьми, то должен показать это тогда, когда обстоятельства против меня.

Григорий слушал, постепенно забывая о шуме колёс. В словах Филиппа звучала обида, но за ней проступало другое — то, что принц, возможно, не решался признать даже перед самим собой. Он боялся не только утратить положение наследника. Ему было страшно узнать, что человек, чьё признание он пытался заслужить всю жизнь, в действительности не считал его достойным этого признания.

Филипп поднял на него глаза.

— А потом отец предложил мне доказать, что я способен добиться своего. И я согласился.

— И что же он потребовал? — спросил Григорий.

Филипп откинулся на спинку сиденья, но удобнее ему не стало. Он сцепил пальцы, разжал их и снова сложил руки, поглядывая на друга с тем выражением, какое появлялось у него перед неприятным признанием. Григорий приготовился услышать очередное поручение, которое Ричард счёл подходящим для воспитания наследника, однако Филипп заговорил о другом.

— Отец сказал, что мне нужно научиться добиваться результата, а не только требовать его от других. Что я должен показать, способен ли влиять на людей, принимать решения и отвечать за них. Я, разумеется, спросил, чего именно он от меня ждёт. А он ответил, что даст мне возможность проявить себя.

— И ты согласился, даже не узнав условий?

— Я полагал, что речь пойдёт о государственном деле! — раздражённо воскликнул Филипп. — Мне казалось, он поручит мне переговоры, управление какой-нибудь областью, что угодно, где я действительно смогу что-то сделать. Но нет. Отец посмотрел на меня и предложил отправиться с тобой в Кархарт.

Григорий нахмурился. До этого момента рассказ друга оставался неприятным, но понятным: тяжёлый разговор с отцом, спор о пригодности к наследованию, взаимные упрёки. Появление Кархарта в этой истории казалось неожиданным, хотя именно сюда их и направили. Он дождался продолжения, не желая подсказывать Филиппу выводы раньше времени.

— Он сказал, что я должен добиться твоей женитьбы, — произнёс принц.

Григорий не сразу ответил. В тесной карете вдруг стало душно, а боль в плече, о которой он успел забыть, вернулась с такой силой, что он невольно отодвинул руку от стенки.

— Чего ты должен добиться?

— Твоей женитьбы.

— Я слышал. Я пытаюсь понять, почему ты решил, что обязан сообщить мне об этом посреди ночи, после всего, что случилось.

— Потому что я не закончил.

— Тогда продолжай. Мне уже любопытно, насколько далеко зашёл твой отец.

Филипп поморщился, но спорить не стал. Он выглянул в окно, словно надеялся найти там более подходящее объяснение, и снова повернулся к Григорию.

— У нас есть месяц. Ты должен жениться в течение месяца, а до свадьбы нам запрещено возвращаться в столицу. Если через месяц ты останешься холостым, отец откажется поддерживать меня как наследника.

Некоторое время Григорий молчал. Карета качнулась на повороте, и полоска света от уличного фонаря скользнула по лицу Филиппа. Тот смотрел на него с напряжённым ожиданием, будто заранее готовился к вспышке гнева, и Григорию стоило немалых усилий не оправдать эти ожидания немедленно.

— Ты хочешь сказать, что твой отец поставил твоё будущее в зависимость от моего брака?

— Именно так.

— И ты согласился.

— Да, согласился! — Филипп повысил голос, но сразу же осёкся. — Послушай, я знаю, как это звучит. Мне самому не нравится, что он решил распоряжаться тобой таким образом. Но я не мог просто отказаться. Он только что объяснил мне, что не доверяет мне наследование короны, а затем предложил возможность доказать обратное. Что бы я сделал, если бы отказался? Подтвердил бы всё, что он обо мне думает.

— И потому он решил проверить тебя на мне.

— Гриша…

— Нет, подожди. Я хочу понять, как ты сам это видишь. Ричард сообщает тебе, что не доверяет тебе корону, а затем ставит условие, которое зависит от моего брака. Ты соглашаешься, ничего мне не говоришь, и мы едем к Маре. Если всё удастся, ты получишь возможность доказать отцу свою состоятельность. Если нет — виноватым окажусь я, потому что не сумел вовремя жениться.

— Я не собираюсь обвинять тебя!

— Пока не собираешься. Но что ты скажешь, когда срок закончится? Что я не захотел помочь тебе? Что из-за меня отец отказался от тебя?

Филипп резко подался вперёд.

— Я никогда не говорил, что ты обязан мне помогать!

— Ты уже принял решение за меня. Этого достаточно.

Принц открыл рот, однако ответа не последовало. Он откинулся на сиденье и потёр лоб, стараясь успокоиться. Григорий видел, что тот действительно не продумал последствий. Филипп привык действовать под влиянием первого порыва, а после убеждать остальных, что всё ещё можно исправить. На этот раз за его поспешностью стояло не обыкновенное упрямство: Ричард заговорил о наследовании, и сын испугался, что отец уже сделал выбор не в его пользу.

— Я думал, что ты поймёшь, — тихо произнёс Филипп. — Мы ведь всё равно ехали к Маре. Ты знал, зачем. Я полагал, что дело решится именно там, а после свадьбы мы вернёмся в столицу и отец увидит, что я способен довести порученное до конца.

— Ты рассчитывал, что я соглашусь жениться на Габриэле, потому что этот брак уже обсуждался.

— Да.

— А если бы я отказался?

Филипп отвёл взгляд.

— Я не думал об этом.

Григорий невесело усмехнулся. Это было на него похоже. Филипп видел перед собой цель, а всё, что могло помешать её достижению, предпочитал оставлять на потом. Он хотел заслужить доверие отца, но для этого распорядился жизнью друга, даже не потрудившись узнать, готов ли тот принять новые условия. При этом Григорий не мог не замечать, что сам Ричард поступил не лучше. Отец и сын словно решили, что его брак — подходящее средство для разрешения их семейного спора.

— А теперь Габриэла умерла, — сказал Григорий. — Мы не можем вернуться к прежним договорённостям, да и говорить о свадьбе после сегодняшнего вечера было бы неприлично. Что ты намерен делать?

Филипп выпрямился, и в его лице появилось выражение, которое Григорий уже научился распознавать: принц собирался сообщить нечто, что сам считал вполне убедительным, хотя заранее подозревал, что собеседник останется недоволен.

— В условиях не было имени Габриэлы. Отец не сказал, что ты обязан жениться именно на ней. Он потребовал, чтобы ты вступил в брак в течение месяца. Я выбрал Маре, потому что считал этот союз наиболее подходящим. Теперь Габриэлы нет, но само условие остаётся.

Григорий прикрыл глаза и медленно выдохнул.

— Ты говоришь об этом так, будто нам достаточно найти другую девушку, прийти к её отцу и договориться о свадьбе до конца месяца.

— Я не говорю, что это будет просто.

— Тогда что именно ты говоришь?

— Что я не могу отказаться от пари. Если вернусь в столицу без результата, отец решит, что я не способен выполнить даже такое поручение. А если он откажется поддерживать меня как наследника, это будет уже не спор между нами. Он действительно может найти другого преемника.

— Джонатана, — произнёс Григорий.

Филипп сразу поднял голову. Одного имени оказалось достаточно, чтобы вернуть ему раздражение.

— Да, Джонатана. Кого же ещё? Он старше меня, умеет держать себя в руках и всегда знает, что ответить отцу. Для Ричарда он, видимо, куда лучший сын, чем я. Только вот родился он вне брака, и все эти годы его происхождение мешало ему претендовать на корону. Но если отец решит, что я не гожусь, разве это помешает ему найти способ обойти прежние ограничения?

Последние слова Филипп произнёс громче, чем собирался, и тут же замолчал. Григорий видел, как он сжал челюсти. Дело было не только в том, что принц боялся потерять престол. Он не хотел, чтобы отец предпочёл ему Джонатана, которого сам Филипп привык считать человеком, стоящим рядом с ним, но не впереди него. Признать, что Ричард может усомниться в его праве на наследство, оказалось тяжело; допустить, что вместо него выберут старшего сводного брата, — ещё тяжелее.

— Ты не знаешь, что сделает Ричард, — сказал Григорий. — И не узнаешь, пока не поговоришь с ним прямо. Но использовать меня, чтобы добиться его одобрения, было дурной идеей.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Иначе ты бы сначала поговорил со мной.

Филипп опустил голову. На этот раз он не стал спорить и даже не попытался объяснить, что всё происходило слишком быстро. Григорий заметил, насколько осунулось лицо друга. После смерти Габриэлы и всего, что случилось в замке, ему самому было трудно держаться на ногах, а Филипп, кроме того, нёс в себе последствия разговора с отцом, о котором прежде не решался рассказать. Его бравада исчезла, и перед Григорием сидел человек, который боялся лишиться будущего и не знал, как вернуть уверенность в себе.

Это не делало его поступок менее дурным. Но Григорий не хотел добивать друга в ту ночь, когда тот и без того едва держался.

— Сейчас мы возвращаемся в гостиницу, — сказал он. — Утром выясним, когда можно уехать из Кархарта. А потом поговорим о твоём пари ещё раз, когда ты выспишься и сумеешь рассуждать без паники.

— Ты поможешь мне?

— Я сказал, что мы поговорим. Не заставляй меня повторять.

Филипп коротко кивнул. Он явно хотел получить более определённый ответ, но на этот раз удержался. Григорий устроился на сиденье, стараясь не задевать ушибленное плечо, и отвернулся к окну. Он не собирался соглашаться на брак лишь потому, что от этого зависело положение друга, однако и оставить Филиппа один на один с угрозой отца не мог. Пока ему хотелось хотя бы немного отдохнуть и пережить остаток ночи без новых признаний.

Карета продолжала путь по пустеющим улицам. За стеклом проплывали фонари и тёмные фасады, а впереди их ждали гостиница, короткий сон и разговор, от которого уже не удастся уклониться.