Григорий поднялся в карету вслед за Филиппом и устроился напротив графа. Внутри было тесно, пахло дорогой кожей и древесиной. Эдгар Маре сидел, откинувшись на спинку, и при тусклом свете фонаря его осунувшееся лицо казалось ещё бледнее, чем на улице. Однако стоило гостям занять места, как граф улыбнулся им. Улыбка была неожиданно тёплой, почти сердечной.

— Рад, что вы всё-таки приехали. Жаль только, что Михаэля не оказалось с вами. Мне хотелось бы провести с сыном хотя бы немного времени.

Григорий не сразу нашёлся с ответом. В этих словах не было ничего дурного, напротив, они звучали так, как и подобало говорить отцу, соскучившемуся по сыну. И всё же воспоминание о том, как несколько часов назад их выставили из дома, не позволяло принять приветствие без внутренней настороженности. Если Маре действительно был рад им, почему не мог принять их прежде? И отчего теперь выглядел так, словно за последние дни прожил несколько месяцев?

— Михаэль, наверное, не отказался бы от такой возможности, — ответил Григорий, решив пока не касаться неприятной темы.

Граф кивнул, и в это мгновение карета тронулась. Колёса покатились по каменной мостовой, за узкими окнами поплыли огни фонарей. Григорий хотел спросить, куда именно они направляются, но Филипп, до сих пор молчавший с усилием, словно удерживал внутри слишком многое, наконец подался вперёд.

— Раз уж вы так рады нас видеть, граф, может быть, объясните, что, чёрт возьми, происходит в вашем городе?

Маре перевёл на него взгляд.

— Что именно вас интересует, ваше высочество?

— Не притворяйтесь, будто не понимаете! Сегодня на глазах у всего Кархарта взорвали карету чиновника короны. Погибли четверо человек, улицы перекрыты, жители напуганы, а городская стража до сих пор не знает, кто это устроил. И всё это происходит под вашим управлением. Вы столько лет распоряжались Карстом, забирали себе полномочия герцога Бениара, привыкли, что все вокруг должны к вам обращаться за разрешением, а когда дело дошло до настоящих обязанностей, выяснилось, что вы даже порядка в собственном городе сохранить не способны!

— Филипп, — негромко произнёс Григорий.

Он хотел дать другу понять, что тот начинает слишком горячиться, но принц даже не посмотрел в его сторону.

— Нет, не надо меня останавливать. Я с самого вечера молчу, хотя терпение у меня давно закончилось. Сначала этот отказ принять нас в доме, словно мы незваные просители у чужого порога, потом взрыв, затем бесконечные разговоры с Розенбаумом, который вынужден объяснять нам, что городская стража попросту не справляется со своей работой. А теперь граф встречает нас улыбкой, будто мы приехали на семейный праздник!

Последние слова прозвучали громче остальных. Маре не ответил. Он только повернул голову к окну, пропуская мимо себя очередную вспышку чужого гнева.

Григорий коснулся рукава друга.

— Ты сказал всё, что хотел. Дай ему ответить.

Филипп резко отдёрнул руку.

— Не затыкай меня, Гриша! Я не собираюсь снова делать вид, что всё в порядке, только потому, что кому-то неприятно слышать правду.

Григорий сжал губы.

— Знаете, что меня больше всего раздражает? — продолжил Филипп. — Не то, что вы не оказываете мне должного уважения. Я наследный принц, и мне полагалось бы его требовать, но ради бога, оставим это. Не уважаете Григория, которому в будущем предстоит стать вашим сюзереном? Тоже ваше дело. Может быть, вы вообще никого не считаете достойным вашего внимания. Но ведь у вас есть собственный сын!

На лице Маре ничего не изменилось, однако он перестал смотреть в окно.

— Михаэль прожил вдали от вас пятнадцать лет. Он вернулся в родной дом, а вы не нашли для него места даже за семейным столом. Вы позволили ему остаться, будто делаете одолжение незнакомцу, который попросился переночевать под вашей крышей. Да вы никудышный отец, граф. И, судя по всему, даже не понимаете, насколько сильно подвели собственного сына.

Филипп говорил ещё некоторое время, возвращаясь к прежнему отказу, к холодному обращению с Михаэлем, к привычке Маре распоряжаться людьми, не задумываясь об их чувствах. Но постепенно его гнев утрачивал прежнюю силу. Реплики становились короче, между ними появлялись паузы. Наконец он замолчал, тяжело дыша и глядя на графа так, словно ожидал хотя бы одного возражения.

Маре не оправдывался. Он сидел, опустив взгляд на сложенные руки, и принимал каждое обвинение без попытки перебить. В его молчании не было ни показного смирения, ни той ледяной гордости, которую Григорий привык встречать у людей его положения. Граф казался человеком, которому не требовалось напоминать о собственных ошибках: он знал о них и, возможно, судил себя куда строже, чем мог судить посторонний.

Григорию почудилось раскаяние в его глазах. Но он не мог быть уверен, что правильно понял выражение лица Маре. Усталость и горе способны придать человеку вид виноватого, даже если никто не вправе его обвинять.

Карета замедлила ход. За окном показалась ограда поместья, затем тёмные очертания замка, освещённые редкими фонарями. Григорий заметил знакомые башни и высокие окна, за которыми теперь почти нигде не горел свет. Во время дневного посещения здание выглядело обитаемым и строгим, а сейчас, в полночной темноте, казалось покинутым.

Маре поднял голову, когда колёса остановились.

— Вы сказали, что я никудышный отец, ваше высочество, — произнёс он тихо. — Возможно, вы правы. Прошу вас немного подождать. Вы сами увидите подтверждение своим словам.

Филипп нахмурился, но ничего не ответил. Граф первым вышел из кареты. Григорий последовал за ним, ощущая, как после долгого сидения отзывается ушибленное плечо. Холодный ночной воздух заставил его глубже вдохнуть. У входа уже ждал Альбер. Дворецкий поклонился графу и молча распахнул перед гостями двери.

Внутри было тихо. Ни слуг, ни гостей, ни привычного движения, наполнявшего дом днём. Маре направился к лестнице, не оборачиваясь, и Григорий с Филиппом двинулись следом. Они поднялись на верхний этаж и свернули в коридор, который прежде оставался для них закрытым.

Здесь обстановка заметно отличалась от остальной части замка. У стен стояли небольшие вазы с голубыми фиалками, а на столиках лежали свежие букеты. Цветы повторялись у каждой двери, и чем дальше они шли, тем больше их становилось. Григорий невольно замедлил шаг. В заботливо украшенном коридоре чувствовалось нечто личное, далёкое от обычного стремления хозяев продемонстрировать своё богатство.

В конце прохода Маре остановился перед высокой дверью. Альбер, до сих пор следовавший за ними, бесшумно подошёл и открыл её. Дворецкий остался снаружи, пропуская гостей вперёд.

За дверью находились просторные покои. Тёплый свет ламп ложился на светлую мебель, на резные панели стен и на широкую кровать, скрытую полупрозрачным балдахином. Повсюду стояли голубые фиалки; несколько букетов лежали на покрывале, другие украшали изголовье. Григорий успел отметить их количество и удивиться тому, с какой тщательностью кто-то подготовил комнату, прежде чем заметил лежавшую на кровати девушку.

Она была одета в красивое светлое платье. Руки спокойно лежали поверх покрывала, волосы были аккуратно убраны, а вокруг неё рассыпались лепестки цветов. Издали могло показаться, что девушка уснула после долгого дня и вот-вот пошевелится, недовольно отгоняя тех, кто нарушил её покой.

Маре остановился у кровати. Григорий сделал ещё несколько шагов, пытаясь разглядеть лицо девушки сквозь мягкую тень балдахина.

И тогда он узнал Габриэлу.

Григорий не встречался с Габриэлой прежде и потому не мог узнать её по лицу. Он знал о ней лишь то, что рассказывали другие: дочь графа Маре, сестра-близнец Михаэля, бывшая невеста Филиппа, чья помолвка с наследным принцем расстроилась много лет назад.

Имя пришло к нему скорее по внутреннему чутью, чем благодаря какой-либо примете. Маре стоял у кровати с такой сосредоточенной неподвижностью, словно всё его внимание, вся оставшаяся сила были обращены к лежавшей девушке. В том, как он смотрел на неё, как держал руки и как осторожно оберегал покой мёртвой, было что-то, что Григорий не сумел бы объяснить, но невольно принял за отцовское горе. Филипп тоже изменился: его раздражение вдруг дало трещину, лицо утратило привычную выразительность, а взгляд застыл на девушке с внезапным, почти болезненным узнаванием.

Он ещё не успел обдумать эти обстоятельства, но уже понял, кто лежал перед ними на кровати.

Филипп тем временем оглядел комнату и недовольно повёл плечом.

— И что это должно означать? — спросил он. — Вы привели нас сюда среди ночи, заставили смотреть на цветы и молчите. Если вы думаете, что подобным образом можно заставить нас забыть о том, что произошло в городе…

Григорий резко ударил его по плечу. Удар вышел не особенно сильным, но достаточно знакомым: так он останавливал Филиппа ещё в детстве, когда тот разгорался в споре и уже не замечал, что говорит лишнее. Принц осёкся и повернулся к другу с готовым возмущением, однако встретил его взгляд. Григорий не стал ничего объяснять, лишь чуть заметно указал глазами на кровать.

Филипп обернулся.

До этой минуты он, по-видимому, видел лишь обстановку и воспринимал происходящее как очередную уловку графа. Теперь же его лицо изменилось. Он шагнул ближе, словно надеялся убедиться в собственной ошибке, и остановился у края кровати. Девушка лежала неподвижно, с закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. На щеках сохранились слабые следы румянца, но кожа вокруг глаз была потемневшей, а под тонкими веками обозначились глубокие тени. Даже в покое лицо её не выглядело спокойным: черты осунулись, губы пересохли, и возле рта пролегли складки, которые могли появиться лишь после долгой болезни.

Григорий приблизился к изголовью. Он не знал, сколько прошло с тех пор, как девушка умерла, однако отсутствие дыхания было очевидным. Он смотрел на неё и пытался примирить этот неподвижный облик с представлением о молодой женщине, вокруг которой ещё недавно строились планы двух влиятельных домов. На покрывале у её руки лежал небольшой букет фиалок. Несколько лепестков упали на светлую ткань платья, и никто не потрудился убрать их.

— Когда это случилось? — спросил Григорий.

Маре ответил не сразу. Он смотрел на лицо дочери, не прикасаясь к ней, словно опасался нарушить порядок, который кто-то с таким усердием создал в этой комнате.

— Сегодня. Незадолго до того, как вы приехали в Кархарт.

Григорий медленно поднял голову. Теперь многое получало объяснение: отказ принять гостей, поспешно отправленный дворецкий, измученный вид графа, его странное приветствие в карете. Маре не просто не пожелал видеть их. В тот вечер он потерял дочь и, вероятно, ещё не успел осознать произошедшее. Григорий почувствовал неловкость оттого, что всего несколько минут назад они с Филиппом требовали от него отчёта, не представляя, что происходило за стенами этого дома.

— Чем она болела?

Маре тяжело опустился на стоявший возле кровати стул. Некоторое время он разглядывал свои руки, прежде чем заговорить.

— Много лет назад у неё началась меланхолия. Так здесь называют подобные расстройства. Она перестала радоваться тому, что прежде любила, почти перестала выходить из комнаты. Иногда не хотела видеть ни меня, ни слуг. А однажды попыталась причинить себе вред. Тогда я вызвал лучших лекарей, каких только мог найти.

Он замолчал, словно перед ним всё ещё лежали их заключения, а не дочь, которую они не сумели спасти.

— Один из них предложил лекарство. Уверял, что оно поможет вернуть ей прежнее состояние. И поначалу он оказался прав. Габи снова стала улыбаться, разговаривать, интересоваться тем, что происходит вокруг. Она сама приходила ко мне, рассказывала о своих занятиях, могла часами сидеть в саду. Казалось, худшее осталось позади. Я был благодарен этому врачу и не задавал лишних вопросов, пока лекарство продолжало помогать.

Григорий слушал, не перебивая. В голосе Маре не было ни отчаянной жалобы, ни попытки вызвать сочувствие. От этого рассказ звучал ещё тяжелее.

— Но со временем ей требовалось всё больше, — продолжил граф. — Сначала я полагал, что болезнь возвращается и ей необходимо лечение. Потом стало ясно, что дело в другом. Она принимала его чаще, чем предписывал врач, скрывала запасы, сердилась, когда я пытался ограничить её. Мы меняли лекарей, пытались отнять у неё средство, убеждали, запирали шкафы. Ничего не помогало надолго. Я всё надеялся найти способ исправить положение. Думал, что ещё немного времени — и мы справимся.

Он повернул голову к кровати.

— Времени не осталось.

Григорий снова посмотрел на Габриэлу. Теперь признаки болезни казались ему очевиднее: нездоровая худоба, тусклость кожи, следы истощения, которые не могли скрыть ни платье, ни цветы. Её лицо было слишком неподвижным, слишком далёким от покоя спящего человека. Он вспомнил, как Розенбаум рассказывал о карсианских семьях, потерявших прежние доходы, о дочерях, которых отцы отправляли сопровождать богатых леорцев. Здесь, в комнате, полной цветов, речь шла уже не о нужде и не о политике. Но и этот дом, со всем своим богатством, не сумел защитить одну девушку от беды, которую сначала приняли за излечимую.

Григорий обернулся к Филиппу. Принц стоял неподвижно, глядя на Габриэлу. Его лицо потеряло привычную живость, а губы едва заметно двигались, словно он беззвучно повторял про себя что-то, чему сам отказывался верить.

— Филипп? — тихо позвал Григорий.

Тот не ответил. Спустя мгновение он резко перевёл взгляд на графа.

— Это я виноват?

Вопрос вырвался так неожиданно, что Григорий не сразу понял, что именно спрашивает друг. Маре поднял голову. В его глазах не было злости, только усталость, ставшая почти невыносимой.

— Нет, ваше высочество. Вы не давали ей это лекарство и не заставляли принимать его. Я не могу обвинять вас в её смерти.

— Но она заболела после…

Филипп не закончил. Маре медленно кивнул, принимая то, что принц не сумел произнести.

— После того, как вы отказались от брака, — сказал он вместо него. — Да. Габи тяжело перенесла разрыв. С детства ей говорили, что однажды она станет вашей женой. Она училась, готовилась к новой жизни, и все наши семейные планы строились вокруг этого будущего. Когда помолвка расстроилась, она утратила надежду. Я не сразу понял, насколько глубоко это её ранило. Мне казалось, что со временем она оправится, что молодость возьмёт своё. Но она не оправилась.

Филипп отвернулся от кровати. Григорий видел, как напряглась его спина, как он стиснул руки, пытаясь удержать себя в привычных рамках. Маре не предъявлял обвинений, но в его рассказе было достаточно, чтобы Филипп почувствовал тяжесть собственных прежних поступков. Отказ от брака мог быть его правом; он не был обязан жениться на девушке только потому, что этого желали обе семьи. Однако теперь право выбора не казалось защитой от последствий.

— Гриша, нам тут нечего больше делать, — произнёс Филипп глухо.

Он направился к двери, не дожидаясь ответа. Уже в коридоре принц выругался, затем дверь с силой захлопнулась. Григорий услышал удаляющиеся шаги, но не последовал за ним.

— Простите, — сказал он, поворачиваясь к графу.

Маре покачал головой.

— Вам не за что просить прощения передо мной этой ночью.

Григорий ещё раз посмотрел на кровать. Он понимал, что дело, ради которого они приехали в Карст, изменилось до неузнаваемости. Политический брак, который должен был связать Бениаров с Маре и укрепить положение обеих семей, теперь был невозможен. Ему незачем было оставаться в замке, а графу, вероятно, требовалось одиночество больше, чем разговор с незваным гостем.

Он направился к двери, однако голос Маре остановил его:

— Григорий, прошу вас. Останьтесь.

Капитан обернулся. Впервые за весь вечер граф обратился к нему не как к представителю другого дома и не как к военному, чьи догадки следовало подвергнуть проверке. Он просто просил его не уходить. И Григорий, глядя на осунувшегося человека рядом с кроватью, не смог отказать.

Григорий вернулся к кровати и остановился у края, не зная, куда деть взгляд. Он не чувствовал близости к покойной, никогда не разговаривал с ней и не мог скорбеть о ней так, как скорбел её отец. И всё же смерть Габриэлы отозвалась в нём тяжёлым беспокойством, которое не исчезало, сколько бы он ни старался рассматривать произошедшее с привычной рассудительностью. Перед ним лежала девушка, чья жизнь оборвалась задолго до того, как он узнал её, а теперь её отсутствие должно было изменить судьбы людей, которые, возможно, даже не догадывались, насколько многое зависело от неё.

Память постепенно возвращала ему события последних недель. Празднование победы Леора над Султанатом, шумные залы Алого замка, бесконечные поздравления и лица людей, стремившихся оказаться поближе к наследному принцу. Габриэла тогда не появилась. Григорий помнил, что она находилась в гостевой части замка, но не выходила оттуда и не принимала посетителей. Её отсутствие показалось ему обычным проявлением нежелания встречаться с прежними знакомыми после разрыва помолвки. Он не стал расспрашивать о ней и вскоре перестал вспоминать. Теперь же, стоя возле её постели, он понимал, что за закрытыми дверями Алого замка могла скрываться та же болезнь, которая в конце концов привела её к смерти.

Он посмотрел на Маре. Граф сидел, сгорбившись, и держал руки на коленях. Его взгляд остановился на цветах, лежавших возле дочери. Григорий не мог знать, сколько часов тот провёл в этой комнате и сколько раз возвращался к одним и тем же мыслям, но теперь ему казалось понятным, почему Маре не сумел принять гостей. В тот вечер, когда они приехали в Кархарт, граф прощался с дочерью. А им пришлось довольствоваться объяснениями дворецкого, не подозревая, что за стенами замка происходит нечто, перед чем отступали все его привычные обязанности.

— Что теперь будет, граф? — спросил Григорий.

Маре поднял глаза. Несколько мгновений он смотрел на молодого капитана, словно пытался понять, о чём именно тот спрашивает, но затем устало усмехнулся.

— Вы спрашиваете о моём доме или о Карсте?

— Разве сейчас это можно разделить?

Улыбка исчезла с лица графа. Он медленно поднялся со стула, опираясь ладонью о край столика, и подошёл к окну. За стеклом лежал тёмный сад, в котором едва различались дорожки и очертания деревьев.

— Будущего, которое я готовил, больше нет, — произнёс он. — Габи умерла. Михаэль принял обет Церкви и не может унаследовать мои владения. Других детей у меня нет. Когда меня не станет, мои родственники начнут делить то, что я оставлю после себя. Каждый вспомнит о своём происхождении, о правах, которые прежде предпочитал не замечать, и о тех решениях, с которыми не соглашался. Вы ещё увидите, насколько быстро родственные узы забываются, когда появляется возможность получить власть.

Григорий молчал, наблюдая, как граф проводит ладонью по лицу. За последние часы Маре будто постарел на несколько лет. В его речи не осталось прежней уверенности, а о собственном доме он говорил уже не как хозяин, готовый распорядиться каждым человеком, а как тот, кто заранее видит неизбежную ссору и не располагает силами, чтобы её предотвратить.

— Вы считаете, что Дом Маре развалится?

— Не сразу. Сначала они будут убеждать друг друга, что способны договориться. Потом начнут искать поддержку среди соседей, припоминать старые обиды, обещать уступки, которых не собираются выполнять. В конце концов никто не захочет отступать. Я достаточно долго наблюдал за своей роднёй, чтобы знать, чем это закончится.

Григорий подумал о Кархарте, о городских чиновниках и о том, как настойчиво Розенбаум отвергал возможность политического мотива взрыва. Он не мог утверждать, что граф прав во всех своих опасениях, но теперь видел, насколько непрочна власть, которую ещё несколько часов назад считал устойчивой.

— А что станет с Кархартом? С Карстом и карсианцами, если вы утратите влияние?

— Вы не ошиблись, когда предположили, что среди карсианцев есть люди, враждебные леорскому управлению. Их гораздо больше, чем принято признавать. Одни потеряли земли, другие лишились прежних доходов, третьи не желают видеть в своих городах чиновников, присланных из столицы. Пока наш дом сохранял влияние, я мог сдерживать их, договариваться с одними, отказывать другим, иногда уступать там, где уступка не казалась опасной. Но всё это держалось на доверии, на привычке и на том, что людям было понятно, чего от меня ожидать.

Он ненадолго замолчал, бросив взгляд на неподвижную фигуру дочери.

— Когда меня не станет, на моё место придёт другой, из другого Дома. Возможно, человек способный, но едва ли столь же заинтересованный в сохранении нынешнего порядка. Ему придётся укреплять собственное положение, и он непременно обратится за поддержкой к тем, кто ненавидит Леор. А если он сам разделяет их взгляды, вам будет ещё труднее.

— Вы говорите так, будто новая война уже неизбежна.

— Нет. Я говорю, что у неё появится достаточно причин.

Григорий отвёл взгляд к окну. Ему хотелось возразить, напомнить о королевской армии, о власти Честеров, о возможности направить в Карст новых людей. Но подобные доводы не устраняли главного: ни армия, ни приказы из столицы не могли заставить местных жителей признать власть, которой они не доверяли. Можно было занять города и перекрыть дороги, однако это ещё не означало, что край перестанет сопротивляться.

— Вам следует как можно скорее взять Карст под собственный контроль, — продолжил Маре. — Не только земли, которые по праву принадлежат вашему дому, но и те полномочия, что на протяжении многих лет переходили ко мне. Пока ещё можно восстановить прежний порядок без большой крови. Позже для этого, возможно, понадобится армия.

Григорий медленно повернулся к нему. Он приехал в Кархарт, надеясь разобраться в отношениях между собственным домом и Маре, выяснить обстоятельства отказа и, наконец, встретиться с отцом после долгих лет разлуки. Теперь перед ним лежала мёртвая дочь графа, а сам граф предупреждал о распаде власти, которую прежде удерживал в своих руках. Политические планы Ричарда Честера и Маре рушились вместе с надеждой на брак, который должен был укрепить их союз. И то, что занимало их ещё вчера, теперь казалось малой частью беды, нависшей над Карстом.

Григорий снова посмотрел на Габриэлу. Голубые фиалки вокруг кровати оставались свежими, и от этого неподвижность девушки казалась ещё тяжелее. За дверями замка начинался новый день, но он уже знал, что возвращение к прежней жизни будет невозможным.