Шум ресторана постепенно отступил для Григория на второй план. За столиком у окна разговор тек свободно: Филипп то и дело вставлял шутливые замечания, Михаэль слушал с тихой улыбкой, а Мартин отвечал без особой осторожности и не пытался угодить принцу. В его манере держаться не было ни подобострастия, ни желания произвести впечатление; он просто говорил о том, что знал, с такой увлечённостью, что Григорий невольно отвлёкся от мыслей о предстоящем визите к Маре. Тревога перед завтрашним днём никуда не исчезла, но беседа давалась ему легко, и он с любопытством присматривался к новому знакомому, стараясь понять, что скрывается за его непринуждённостью.

Вскоре к столику принесли заказ. Два официанта расставили перед Григорием, Филиппом и Михаэлем тарелки с мясной нарезкой, паштетом и несколькими сортами выдержанного сыра, добавили овощные закуски и поставили посередине корзину свежего хлеба. Филипп сразу потянулся к мясу, Михаэль придвинул к себе тарелку, а Григорий взял ломтик хлеба. Мартин подвинулся, освобождая место для блюд, но от угощения отказался: ему ещё предстояло вернуться к музыкантам.

— Значит, вы преподаёте и сами продолжаете выступать? — спросил Григорий, когда разговор вернулся к музыке. — Должно быть, на всё это уходит немало времени.

— Гораздо больше, чем я рассчитывал в молодости, — признался Мартин. — Тогда мне казалось, что достаточно научиться хорошо играть, а дальше всё пойдёт само собой. Потом выяснилось, что ученики не желают учиться по расписанию, музыканты спорят о каждой мелочи, а публика порой требует повторить именно тот фрагмент, который ты надеялся больше никогда не исполнять.

Филипп рассмеялся.

— Вы ведь дворянин? — спросил Григорий, заметив на руке музыканта перстень с небольшим гербом.

— Барон, — ответил Мартин. — Правда, из тех, чьи владения можно пересечь за один короткий утренний переход, если лошадь не станет останавливаться у каждой ограды. Наш титул звучит внушительнее, чем земли, которые за ним стоят.

— И вы никогда не думали отказаться от выступлений ради более подходящего занятия? — спросил Филипп с любопытством.

— Ради какого именно? — Мартин приподнял брови. — Управлять поместьем, в котором дел меньше, чем у приличного трактирщика? Или сидеть на приёмах и объяснять окружающим, почему наш род заслуживает уважения? Нет, ваше высочество. Музыка по крайней мере требует от меня чего-то настоящего.

В голосе Мартина не прозвучало вызова. Он произнёс это легко, почти весело, но Григорий уловил за шуткой нечто твёрдое: музыкант не считал свою работу уступкой обстоятельствам и не нуждался в том, чтобы собеседники признавали её достойной. Он просто занимался тем, что умел, и не видел смысла отказываться от этого ради чужих представлений о положении в обществе.

— Зато вы можете позволить себе не выходить на сцену, если вам надоест.

— Могу. Но тогда мне придётся объяснить жене, почему я лишил семью заработка ради собственного дурного настроения. Поверьте, ваше высочество, подобные беседы куда утомительнее любого выступления.

— В таком случае вам стоило родиться принцем.

— Я обдумывал эту возможность, но мои родители не согласились.

Михаэль тихо усмехнулся, а Филипп с явным удовольствием хлопнул Мартина по плечу, словно тот только что подтвердил какую-то давно известную ему истину. Григорий тоже улыбнулся. В обществе Мартина не приходилось следить за каждым выражением лица и искать скрытый смысл в обыкновенных замечаниях. Даже его манера говорить о собственных занятиях отличалась от привычной аристократической щепетильности: он не жаловался на тяжёлый труд, не изображал из себя благодетеля, снисходящего до простых людей, и не оправдывался за то, что зарабатывает музыкой.

Пока Мартин говорил, Филипп выбрал несколько ломтиков мяса и положил их себе на тарелку, не прекращая слушать. Григорий попробовал сыр с мягкой белой корочкой, а Михаэль отломил ещё хлеба и негромко попросил передать ему овощную закуску. Еда постепенно заняла своё место в беседе: они делали паузы, чтобы прожевать кусок или налить воды, а затем возвращались к разговору без спешки.

— У вас в семье все музыканты? — спросил Григорий.

— На протяжении нескольких поколений. Мой дед играл на скрипке, отец предпочитал виолончель. Я тоже начинал со струнных, хотя со временем заинтересовался и другими инструментами. У нас сохранились старые партитуры и письма преподавателей. Иногда я думаю, что семья давно превратилась в большое собрание людей, каждый из которых уверен, будто знает, как следует исполнять одну и ту же мелодию.

— И никто не согласен с вами? — поинтересовался Михаэль.

— Разумеется, нет. Иначе у нас не было бы семейных ужинов.

Филипп снова рассмеялся, а Григорий подумал, что давно не встречал человека, который говорил бы о наследии своей семьи без торжественности и при этом с такой очевидной привязанностью к нему. Мартин не старался произвести впечатление, но именно это располагало к нему.

Филипп потянулся за сыром, затем придвинул к себе тарелку с овощами; Михаэль тем временем налил воды в свой бокал. Григорий ел медленно, прислушиваясь к разговору и лишь изредка вмешиваясь, когда его что-то занимало.

Некоторое время они обсуждали консерваторию, её преподавателей и особенности обучения молодых музыкантов. Мартин рассказал о мальчике, который обладал прекрасным слухом, но упорно отказывался заниматься гаммами, и о девочке, способной воспроизвести сложную мелодию после единственного прослушивания. При этом он не приписывал своим ученикам ни исключительных дарований, ни неисправимых недостатков: говорил о них с терпением человека, привыкшего судить о способностях не по первым успехам, а по тому, что остаётся после долгих занятий.

— Кстати, о способностях, — произнёс Филипп, когда из-за дальних столиков донеслись аплодисменты. — Как поживает ваша дочь? На празднике она меня удивила. Я видел её рядом с вашей группой, когда исполняли духовые партии. Если память мне не изменяет, она управлялась с инструментом увереннее некоторых взрослых музыкантов.

Лицо Мартина заметно просветлело.

— Сара сегодня тоже здесь. Выступает с нами.

Он повернул голову в сторону сцены у дальней стены. Григорий последовал за его взглядом и увидел молодую девушку, сидевшую чуть в стороне от остальных исполнителей. На её коленях лежала скрипка, смычок двигался плавно, и в общем звучании мелодии её партия выделялась мягкой ясностью. Девушка держалась сосредоточенно, не оглядывалась на слушателей и не отвлекалась на шум зала, хотя столики перед сценой были заняты.

— На празднике она играла на духовом инструменте, — заметил Филипп. — А теперь скрипка?

— Сара занимается многими инструментами, — ответил Мартин. — Ей нравится разбираться в том, как устроено звучание каждого из них. Я не раз советовал ей остановиться на двух или трёх, но она считает, что ограничивать себя было бы глупо. Порой мне кажется, что она понимает музыку лучше меня. А потом она забывает поужинать, потому что весь день упражнялась, и я вспоминаю, что ей всё ещё нужен отец.

В его улыбке чувствовалась гордость, но Григорий заметил и заботу, скрывавшуюся за ней. Мартин не просто восхищался способностями дочери; он знал, сколько времени и сил та отдавала занятиям, и, судя по его словам, старался не позволять дарованию заслонить всё остальное.

Филипп, слушая его, продолжал понемногу есть, время от времени выбирая то сыр, то ломтик мяса. Михаэль тоже не выпускал из рук вилку, а Григорий отломил ещё немного хлеба и посмотрел в сторону сцены, где Сара готовилась к следующему номеру.

— Позовите её к нам, — предложил Филипп. — Будет приятно познакомиться поближе. К тому же я давно не видел Сару вне сцены.

Мартин взглянул на принца с лёгким удивлением, но спорить не стал. Дождавшись окончания музыкальной фразы, он поднялся и направился к сцене, стараясь не мешать исполнителям. Девушка заметила его приближение лишь тогда, когда закончила партию и опустила скрипку. Отец наклонился к ней, что-то негромко сказал, и она посмотрела в сторону их столика.

Григорий не успел понять, что именно её удивило, поскольку Филипп уже повернулся к нему с непринуждённой улыбкой.

— Что ты задумал? — спросил Григорий.

— Ничего особенного. Просто хочу познакомить тебя с дочерью хорошего человека.

— Ты мог бы сделать это, не изображая из себя устроителя всех знакомств в королевстве.

— Мог бы, — согласился Филипп. — Но тогда вечер был бы куда скучнее.

Григорий посмотрел на него с подозрением, однако принц лишь невинно улыбнулся. Вскоре Мартин вернулся к столику вместе с дочерью.

Сара оказалась стройной девушкой с мягкими чертами лица и большими внимательными глазами. Она держала скрипку за гриф, прижимая инструмент к себе с осторожностью, привычной музыкантам, и явно старалась сохранить спокойствие. Сначала она приветливо улыбнулась Филиппу и присела в неглубоком поклоне, но, когда Мартин представил её Григорию, на её щеках проступил румянец.

— Сара, это Григорий Бениар, — сказал Мартин. — Господин Бениар, моя дочь.

— Очень рад знакомству, — произнёс Григорий, поднимаясь навстречу девушке.

— Я… я тоже, господин Бениар.

Она произнесла это с такой поспешностью, что сама, кажется, смутилась ещё сильнее. Григорий постарался улыбнуться доброжелательно, не придавая её замешательству особого значения, но Филипп, наблюдавший за ними с нескрываемым интересом, явно собирался воспользоваться удобным случаем.

— Сара, а ты ведь когда-то просила меня представить тебя Григорию, — напомнил он. — Говорила, что мечтаешь познакомиться с героем, о котором столько писали в газетах.

— Ваше высочество! — Девушка резко повернулась к нему. — Я ничего подобного не говорила!

— Разумеется. Наверное, я всё перепутал.

— Вы ничего не перепутали, — пробормотала Сара, осознав, что сама лишь ухудшает положение, и тут же замолчала.

Филипп с трудом удержал улыбку. Мартин посмотрел на дочь, затем на принца и, кажется, решил не вмешиваться. Григорий же почувствовал неловкость, но не за себя: ему было знакомо выражение, с которым люди порой смотрели на него после газетных рассказов о войне. В их глазах он видел не столько его самого, сколько созданный чужими описаниями образ — бесстрашный офицер, которому удавалось выходить из передряг целым и невредимым. Сара, судя по её взгляду, тоже знала этот образ наизусть.

— Надеюсь, газеты не преувеличили мои достоинства слишком сильно, — сказал Григорий, пытаясь помочь ей вернуть самообладание. — Иначе мне будет трудно оправдать ваши ожидания.

Сара подняла на него глаза. На миг в них мелькнуло искреннее облегчение, а затем вновь появилась застенчивая улыбка.

— Я думаю, газеты не могут знать о человеке всего.

— Это верно, — ответил Григорий.

И почему-то именно этот ответ, гораздо проще и осторожнее тех, что она, вероятно, ожидала услышать, заставил девушку внимательнее посмотреть на него.

— Вскоре у нас будет перерыв, — сказал Мартин, посмотрев в сторону сцены. — Они собираются сыграть ещё одну пьесу, после которой музыканты смогут немного отдохнуть. Сара сегодня уже достаточно потрудилась.

— Папа, я сама могу решить, устала я или нет, — негромко возразила девушка.

— Разумеется. И ты, как всегда, решишь, что можешь продолжать до утра.

Сара улыбнулась, не найдя подходящего возражения. Мартин посмотрел на неё с отцовской нежностью, затем повернулся к Григорию.

— Вы ведь прибыли в Кархарт лишь сегодня? В таком случае вам ещё не удалось увидеть город с верхних галерей. Вечером там особенно красиво, когда на озере появляются отражения фонарей. Сара могла бы показать вам одну из смотровых площадок, если вы не возражаете. Она знает окрестности лучше меня.

Девушка подняла на отца удивлённый взгляд. По её лицу было заметно, что предложение застало её врасплох, хотя уже через мгновение она постаралась скрыть замешательство.

— Если господину Бениару интересно, я могу показать ему дорогу, — сказала она.

— Мне было бы любопытно посмотреть на город с высоты, — ответил Григорий. — Благодарю за приглашение.

Филипп тут же воспользовался удобным случаем.

— Только постарайся вернуть его до утра, Сара. Завтра нам предстоит важный визит, а Григорий иногда бывает настолько поглощён своими мыслями, что забывает о времени.

— Я не думаю, что заблудиться здесь настолько легко, — заметил Григорий.

— Ты ещё не видел Кархарт в темноте.

Михаэль одобрительно кивнул, а Филипп лишь развёл руками, не отказываясь от своего весёлого выражения. Мартин поднялся, чтобы вернуться к музыкантам, и попросил дочь не задерживаться слишком долго. Сара оставила скрипку у отца, поправила рукава своего платья и направилась к выходу рядом с Григорием.

За дверями ресторана шум сразу стал приглушённее. На улице было прохладно; вечерний воздух свободно двигался между каменными зданиями, а где-то внизу, за массивными опорами ближайшей платформы, лениво плескалась вода. Григорий вдохнул полной грудью и поправил очки. После долгого сидения в зале он охотно прошёл бы несколько улиц и без всякой смотровой площадки.

Сара повела его по широкой галерее, ограждённой каменными перилами. Отсюда открывался вид на нижние ярусы города: мосты соединяли высокие башни, узкие переходы тянулись между зданиями, а далеко внизу поднималась тёмная гладь озера. На противоположном берегу горы уходили в вечернюю дымку, и редкие огни на склонах казались неподвижными звёздами.

Кархарт был построен на скалах и вокруг них, но создавалось впечатление, будто город давно перестал зависеть от самой земли. Каменные платформы возвышались над водой, опираясь на массивные основания, скрывавшиеся в глубине; между ними проходили мосты, некоторые настолько широкие, что на них помещались небольшие дома. Над всеми постройками поднимались древние башни, многие из которых достигали ста метров и более. Их стены были сложены из огромных блоков, стёртых временем, а высокие окна зияли тёмными прямоугольниками. Часть башен использовалась до сих пор: в них горели огни, на балконах двигались люди. Другие стояли пустыми, без крыш и дверей, и никто не пытался восстановить их до конца.

Григорий не помнил, чтобы в детстве Кархарт казался ему настолько огромным. Возможно, тогда он смотрел на него снизу, держась за руку взрослых, и не задумывался о том, кто и зачем возводил эти сооружения. Теперь же размеры города вызывали невольное беспокойство. Некоторые мосты проходили между башнями на такой высоте, что под ними находились целые улицы. Город словно состоял из отдельных частей, соединённых по правилам, давно утратившим для нынешних жителей ясность.

— Вам вспомнилось что-то из детства? — спросила Сара, заметив, как он рассматривает старую башню над озером.

— У меня осталось несколько воспоминаний, но я не уверен, что они относятся именно к этому зданию.

— Наверное, странно возвращаться туда, откуда уехал ребёнком.

— Зависит от того, что считать возвращением, — ответил Григорий. — Я уехал достаточно давно, чтобы забыть большую часть увиденного. В итоге я знаю о собственном детстве столько же, сколько мне позволяют чужие воспоминания.

Сара чуть повернула голову, вглядываясь в его лицо. В мягком свете фонаря её глаза казались темнее, а румянец, оставшийся после ресторанного разговора, понемногу исчезал.

— Разве чужие воспоминания не помогают сохранить то, что сам забыл?

— Помогают. Правда, со временем начинаешь сомневаться, не присвоил ли себе чужую память. Ваш друг может годами рассказывать о каком-нибудь происшествии, а потом вы уже не помните, видели ли его сами или лишь слышали в байках.

Он произнёс это без особой горечи. Говорить о детстве оказалось легче, чем он предполагал, главным образом потому что речь шла о событиях, утративших для него прежнюю значимость. Он не собирался объяснять Саре, что именно осталось в памяти от давних лет, и не испытывал желания проверять собственные воспоминания на прочность. Завтрашний день обещал доставить ему достаточно поводов для размышлений.

— Но вы ведь помните свою семью? — спросила она.

— Некоторых людей помню лучше других.

Ответ прозвучал суше, чем он намеревался, и Григорий заметил, как Сара поспешила опустить глаза. Вероятно, она решила, что задела что-то личное. Он мог бы смягчить сказанное, добавить какую-нибудь безобидную подробность, однако не видел необходимости изображать особую откровенность. Девушка не сделала ничего предосудительного, и он не хотел, чтобы она приняла его сдержанность за недовольство.

— Простите, — произнесла она. — Я не хотела задавать бестактные вопросы.

— Не стоит извиняться. Вы ничего такого не спросили.

Сара кивнула, и они продолжили путь. Под ногами ровно ложилась каменная кладка, отполированная тысячами шагов; справа, за ограждением, открывалась глубокая перспектива нижних ярусов, а слева теснились дома с выступающими балконами. На одних уже горели фонари, на других ещё сохранялись полосы вечернего света. Из открытого окна доносился чей-то смех, несколькими этажами ниже спорили двое мужчин, а за поворотом молодой служитель в тёмной куртке торопливо поднимался по узкой лестнице с корзиной под мышкой.

— Как вы знаете, я читала о вас в газетах, — сказала Сара после затянувшегося молчания. — О том, что вы сделали во время войны. Там писали, что прежде чем отбить Южные Врата ваш полк удержал переправу, когда остальные отступили.

Григорий взглянул на неё. В её голосе не было назойливого любопытства, но к прежней робости прибавилось что-то более живое, словно разговор наконец коснулся темы, о которой она давно хотела спросить.

— Газетам требовалось заполнить полосу.

— Но ведь это было правдой?

— Переправу удержали. В этом участвовало много людей, и каждый из них сделал то, что от него требовалось. Газетам удобнее помещать в центре рассказа одного офицера. Его легче запомнить, чем полсотни имён.

Сара задумалась, явно не ожидая такого ответа.

— Вы говорите так, будто вам неприятно, что о вас пишут.

— Мне неприятно, когда из обстоятельств вырезают удобную часть, а оставшееся выдают за полное описание события. В остальном я не вижу беды. Люди читают газеты, обсуждают войну, а затем идут по своим делам. Это обычная жизнь.

Он не добавил, что привык к подобным публикациям и уже научился узнавать собственный образ в чужих изложениях: там он всегда действовал увереннее, говорил точнее и принимал решения быстрее, чем в действительности. Герой из газеты не уставал, не раздражался из-за мелочей и не испытывал потребности несколько минут посидеть в тишине, прежде чем отвечать на очередной вопрос. Такой человек подходил для печатной страницы. Встречаться с ним в повседневной жизни Григорию было бы утомительно.

— Вы всегда так спокойно относитесь к опасности? — спросила Сара.

— Нет. Я предпочитаю, чтобы её было поменьше.

Он сказал это с лёгкой иронией, и девушка улыбнулась. На этот раз улыбка получилась свободнее, хотя она всё ещё поглядывала на него с вниманием, которое Григорий не мог принять за обычное любопытство. Ему было знакомо подобное отношение. Оно возникало у людей, которые прежде видели его имя в печати и теперь старались обнаружить за ним черты, упомянутые в газетных статьях. Они ожидали встретить особенного человека, а затем невольно искали подтверждение своему ожиданию в каждом его жесте.

— Я думала, после войны вы вернётесь к полку, — сказала Сара. — Разве ваш отпуск ещё не закончился?

— Первоначально мне предоставили месяц. Позднее королевская семья обратилась к генералу с просьбой продлить его.

— Значит, вас отпустили по особому разрешению?

— Можно сказать и так. Это не было моим самовольным решением.

Она кивнула, очевидно стараясь удержаться от новых расспросов, но через несколько шагов всё же спросила:

— А вы приехали сюда по семейным делам?

— По государственным.

Ответ был достаточно точным, чтобы не считаться уклончивой ложью, и достаточно кратким, чтобы на нём остановиться. Григорий не собирался рассказывать случайной знакомой о переговорах с Маре, тем более о возможном браке, который ещё предстояло обсудить с людьми, имевшими к нему непосредственное отношение. Сам он пока не знал, каким окажется завтрашний визит, и не хотел заранее превращать его в предмет беседы.

Сара не стала настаивать. Её взгляд на мгновение задержался на его лице, затем она перевела его на озеро, открывшееся между двумя зданиями. Григорий был благодарен ей за эту деликатность, хотя не считал нужным объяснять причину своей сдержанности.

— Надолго вы останетесь в Кархарте? — спросила она.

— Это зависит от того, как пойдут дела.

— Понимаю.

Он сомневался, что она действительно поняла, однако был рад сменить тему. Впереди, над узкой улицей, возвышалась старая арка, соединявшая две каменные башни. Их нижние этажи давно были встроены в жилые дома, и только верхние части, потемневшие от времени, сохраняли прежний облик. Григорий указал на арку.

— Такие переходы есть по всему городу?

— Не все открыты для прохожих, — ответила Сара, с готовностью принимая перемену в разговоре. — Некоторые ведут к частным домам, другие соединяют здания, принадлежащие одним семьям. Но здесь можно пройти далеко, если знать дорогу. В детстве я любила гулять по верхним улицам, хотя отец сердился, когда я возвращалась домой позже обещанного.

— Значит, вы хорошо знаете город?

— Лучше, чем отец, — сказала она с тихой гордостью. — Он занят музыкой и редко замечает, что происходит за пределами консерватории и ресторана. А я люблю ходить пешком.

Они свернули под арку. За ней улица стала уже, а стены домов поднялись выше, закрывая часть неба. На уровне второго этажа протянулись деревянные балконы, поддерживаемые старыми каменными кронштейнами; некоторые были украшены цветочными ящиками, другие пустовали, их ограждения потемнели и местами нуждались в ремонте. Дальше улица расширялась, образуя площадку над озером. Отсюда хорошо просматривались противоположный берег и массивные опоры платформ, уходившие в воду. Свет фонарей дрожал на поверхности, разрезанной редкими волнами от проходившей вдали лодки.

Григорий остановился у перил. Впечатление от Кархарта складывалось не столько из отдельных зданий, сколько из их непонятного соседства. Высокие башни возвышались над жилыми кварталами; мосты соединяли сооружения, между которыми, казалось, не должно было быть никакого сообщения; лестницы уходили в проходы, обрывавшиеся у глухих стен или закрытых дверей. Одни постройки выглядели заброшенными, другие были тщательно приведены в порядок, однако даже в новых фасадах сохранялись очертания древних оснований, словно нынешние владельцы вынуждены были подчиняться формам, созданным задолго до них.

— Город очень старый, — заметила Сара, проследив за его взглядом. — Некоторые башни стояли здесь ещё до того, как собралась Западная Империя. Говорят, прежде они служили совсем для других целей.

— А кому они принадлежали?

— Никто точно не знает. В консерватории есть несколько старых записей, но там противоречия даже в названиях. Учёные спорят, а горожане пересказывают предания.

Григорий не стал уточнять, какие именно предания она знала. Вместо этого он обратил внимание на улицу за площадкой. У входа в боковой проход стояли двое вооружённых стражников; ещё трое находились возле широкого моста, ведущего к массивному зданию на скале. Там экипаж пропустили после короткой проверки, в то время как двое пеших прохожих задержались перед постом, отвечая на вопросы караульного.

— Здесь много охраны, — заметил он.

Сара, заметив, что он задержал взгляд на караульных, тоже посмотрела в ту сторону, но, по-видимому, не увидела ничего заслуживающего особого внимания.

— В Кархарте не любят беспорядка, — сказала она. — По крайней мере, в верхнем городе. Здесь много старых домов, и у каждого владельца свои правила. Иногда мне кажется, что даже стражники не всегда понимают, кому именно они подчиняются.

— Им достаточно знать, кто отдаёт приказ.

— Наверное. Отец говорит, что для спокойной жизни полезнее не задавать лишних вопросов.

— Ваш отец предусмотрительный человек.

— Он говорит это о себе, хотя мама считает, что он просто не любит неприятностей.

В её голосе появилось больше живости. Они оставили площадку позади и пошли по улице, огибавшей выступ скалы. Дома здесь стояли теснее; некоторые были возведены на старых каменных основаниях, другие держались на высоких опорах, под которыми просматривалась тёмная вода. На стенах встречались гербы семей, чьи владения могли находиться за сотни миль отсюда, а возле входов висели фонари в тяжёлых металлических обрамлениях. Их свет ложился на влажную мостовую и на лица прохожих, поднимавшихся от нижних улиц.

— Вы давно живёте в Кархарте? — спросил Григорий.

— Всю жизнь. Хотя отец часто уезжает по делам консерватории, мы никогда не жили в другом городе. Он говорит, что здесь легче заниматься музыкой: приезжают исполнители из разных мест, есть хорошие преподаватели, а публика привыкла к концертам. Мне кажется, он просто не смог бы оставить дом. Здесь жили его родители, и до них ещё несколько поколений нашей семьи.

— Вы тоже не хотели бы уехать?

Сара немного подумала, прежде чем ответить.

— Раньше мне казалось, что я непременно уеду. Хотела увидеть большие города, услышать музыкантов, о которых читала, выступить на настоящей сцене, где никто не знает моего отца. Но теперь я понимаю, что не всё так просто. Да и отец начал говорить о другом.

Она запнулась и поправила рукав. Григорий посмотрел на неё, ожидая продолжения, но девушка отвела глаза к ряду светящихся окон напротив.

— Вы имеете в виду замужество? — спросил он.

Сара удивлённо взглянула на него, а затем смутилась.

— Да. Мне уже восемнадцать, и отец считает, что пора подумать о будущем. Он знакомит меня с разными семьями, приглашает людей на ужины, старается устроить встречи. Ничего необычного, я понимаю. Просто прежде мне казалось, что это случится ещё нескоро.

— Родителям всегда кажется, что их детям пора заняться тем, о чём сами дети предпочли бы не думать.

— Вы говорите так, будто хорошо знакомы с этой заботой.

Григорий чуть улыбнулся.

— Мне доводилось наблюдать её со стороны.

Он не стал уточнять, что в его случае всё было устроено куда основательнее, чем случайные приглашения и беседы за семейным столом. Его будущий союз обсуждался задолго до нынешней поездки, и те, кто принимал решения, не нуждались в его присутствии, чтобы определиться с главными условиями. Ричард всегда считал, что знает, какое место следует отвести Григорию в жизни королевства. Воспитание, положение, военная служба — всё это постепенно складывалось в дорогу, по которой ему надлежало идти. Теперь оставалось закрепить достигнутое браком с домом Маре.

После войны обстоятельств, требовавших от него новых обязательств, стало только больше. Победа принесла ему почёт, известность и доверие людей, которым он не мог отказать без веских причин. Газеты превратили его имя в удобный образ, придворные стали чаще упоминать его в разговорах о будущем, а давние покровители, прежде решавшие за него вопросы воспитания и службы, теперь занимались его дальнейшей судьбой. В сущности, от него ожидали лишь одного: чтобы он принял всё это спокойно и не затруднял чужих усилий ненужными возражениями.

Григорий поправил очки и посмотрел на мост, уходивший к соседней башне. Он не испытывал к Ричарду простой обиды, какую мог бы испытывать человек, лишённый выбора чужой волей. Слишком многим он был ему обязан. Однако благодарность не делала каждое принятое за него решение желанным, и порой это различие было труднее признать, чем исполнить очередное поручение.

— А вы сами хотите выйти замуж? — спросил он, возвращаясь к разговору.

Сара явно не ожидала такого вопроса и какое-то время молчала, подбирая ответ.

— Я не против семьи, — сказала она наконец. — Мне хотелось бы, чтобы рядом был человек, которому можно доверять. Но отец думает прежде всего о том, насколько удачным окажется союз. Он старается выбрать того, кто сможет обеспечить мне спокойную жизнь, и, наверное, считает, что этого достаточно.

— Для спокойной жизни требуется немало вещей.

— Да. Но, наверное, не только они.

Она произнесла это негромко и сразу же посмотрела на Григория, словно хотела проверить, как он отнесётся к её признанию. Он встретил её взгляд, но ответить не успел: впереди, у знакомого входа в ресторан, открылись двери, и на освещённую площадку вышел полный мужчина в дорогом тёмном одеянии.

Григорий невольно замедлил шаг.

Леорец был крупен даже для своего роста, с густой бородой, тщательно подстриженной по краям, и тяжёлым лицом, на котором довольство собой сочеталось с привычкой ожидать немедленного внимания. Богатая ткань его верхней одежды отливала при свете фонарей, на пальцах блестели перстни, а застёжка плаща была украшена крупным камнем. За ним вышли две высокие светловолосые девушки с золотыми глазами. Их одежда была изысканнее, чем у большинства горожан, а волосы уложены с такой тщательностью, что даже вечерний ветер не нарушал порядка причёски.

Барон что-то сказал им, и одна из девушек засмеялась, коснувшись его рукава. Другая поправила складку на его плаще, после чего мужчина похлопал её по руке и направился к ожидавшему у края мостовой экипажу. Девушки шли по обе стороны, не отставая и не пытаясь держаться на расстоянии. Их близость не выглядела ни вынужденной, ни особенно церемонной.

Сара продолжала говорить, но Григорий разобрал лишь несколько обрывков. Он старался не смотреть на незнакомцев слишком явно, однако их появление пробудило профессиональную привычку отмечать детали. По одежде и манере держаться барон напоминал леорских чиновников, которых королевская канцелярия отправляла в дальние области для исполнения поручений. Такие люди нередко обрастали связями и покровителями, а затем начинали вести себя так, будто само их присутствие подтверждало право распоряжаться окружающими. Впрочем, определить по одному лишь виду, чем именно занимался этот мужчина, было невозможно.

Он мог оказаться чиновником, богатым землевладельцем или представителем семьи, давно обосновавшейся в Карсте. Григорий не знал даже его имени. И всё же дорогая одежда, две спутницы и роскошный экипаж невольно заставляли задуматься, каким образом приезжий приобрёл здесь подобное положение и насколько охотно местные жители мирились с его манерами.

Одна из девушек наклонилась к барону, чтобы сообщить ему что-то на ухо. Он повернулся к ней с широкой улыбкой, ответил и жестом пригласил обеих в карету. Та была просторной, с тёмными лакированными боками, металлической отделкой и гербом на дверце, который Григорий не успел разглядеть. Кучер сидел неподвижно, удерживая поводья, а рядом с ним, на запятках, стоял слуга в форменной ливрее.

— Вы меня слушаете? — донёсся голос Сары.

Григорий повернулся к ней. Девушка смотрела на него с лёгким замешательством, и он понял, что пропустил большую часть её рассказа.

— Простите. Я отвлёкся. Вы говорили о консерватории?

— Уже нет, — ответила она, улыбнувшись, хотя в улыбке мелькнула тень неловкости. — Я рассказывала о том, что отец хочет отправить меня на музыкальный вечер в доме одного из своих знакомых. Там будет семья, с которой он собирается меня познакомить.

— Тогда надеюсь, что вечер окажется приятным.

— А если нет?

— По крайней мере, вы насладитесь музыкой.

Сара засмеялась, и Григорий ответил ей улыбкой, после чего вновь перевёл взгляд к экипажу. Барон уже поставил ногу на подножку. Одна из девушек подняла полы своего платья, устраиваясь на сиденье, вторая придержала дверцу, пропуская спутника. Их движения были привычными и спокойными; ничто в происходящем не предвещало неприятностей. Григорий задержал взгляд на гербе кареты, стараясь запомнить его очертания, но мужчина заслонил дверцу своим плечом, и разглядеть знак не удалось.

— Наверное, нам следует возвращаться, — сказала Сара. — Отец просил не задерживаться, а музыканты скоро закончат перерыв.

— Конечно.

Григорий подал ей руку, помогая обойти узкий выступ у края мостовой, и оба направились к дверям ресторана.

— Кстати, — произнесла Сара, — вы ведь тоже ещё не женаты?

Григорий повернул к ней голову. Вопрос прозвучал так внезапно, что он не сразу понял, отчего девушка смотрит на него с таким пристальным вниманием. Она шагала рядом, старательно придерживая подол платья, и, заметив его взгляд, поспешно улыбнулась.

— Насколько мне известно, нет.

Сара тихо рассмеялась, но смех вышел натянутым. Она явно рассчитывала на иной ответ или, по крайней мере, на то, что беседа позволит ей подойти к интересующей теме менее прямым путём.

— Я хотела сказать, что вам уже двадцать два года. Для человека вашего положения это, наверное, немало.

— Неужели? — Григорий посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Мне казалось, что в этом возрасте ещё дозволяется заниматься другими делами.

— Разумеется, дозволяется. Я вовсе не хотела сказать, что вам надлежит немедленно жениться.

Последние слова она произнесла слишком поспешно. Григорий едва заметно улыбнулся, стараясь избавить её от необходимости оправдываться за безобидное замечание.

— Тогда мне не о чем беспокоиться.

— Но всё же, наверное, вы уже задумывались о том, какой должна быть ваша будущая супруга? В вашем положении это ведь не совсем личное дело. Семья, обязанности, положение в обществе… Всё это приходится принимать во внимание.

Он не ответил сразу. Со стороны вопрос действительно мог показаться обыкновенным рассуждением о браке, но Григорий уже начинал подозревать, что Сара завела разговор не ради отвлечённого обсуждения семейных обычаев. Она то и дело поглядывала на него, ожидая реакции, а после каждой его реплики подбирала следующую с такой тщательностью, что непринуждённость беседы давно осталась позади.

— Всё перечисленное имеет значение, — ответил он. — Особенно если брак затрагивает интересы нескольких семей.

— Значит, вам тоже придётся принять решение не вполне самостоятельно?

— Боюсь, это зависит от того, что вы называете самостоятельностью.

Сара опустила глаза. Ей явно хотелось продолжить, но теперь она уже не была уверена, что вправе это делать.

— Простите. Я говорю о вещах, которые вас не касаются, и при этом сама только что жаловалась, что отец устраивает мою жизнь без моего участия. Вы, вероятно, тоже не можете просто выбрать ту, которая вам нравится.

Григорий посмотрел на неё внимательнее. В её голосе слышалось искреннее сожаление, а в самой попытке провести параллель между их обстоятельствами было нечто трогательное и неловкое. Сара, по всей видимости, старалась найти в нём собеседника, способного понять её затруднения. Вот только собственные беды она знала изнутри, а о его положении судила по газетам, титулу и тем немногим сведениям, которые успела получить за вечер.

— У каждого свои обстоятельства, — сказал он. — Мои не настолько необычны, чтобы заслуживать отдельного обсуждения.

Это прозвучало мягко, но дальнейшего разговора не предполагало. Сара, однако, не сразу отказалась от попытки.

— Я лишь подумала, что иногда полезно самому узнать человека, прежде чем старшие решат, с кем вам следует провести всю жизнь. Ведь потом исправить их ошибку будет куда труднее.

На этот раз Григорий не удержался от улыбки.

— Вы говорите с удивительной уверенностью для человека, который ещё не знает, каковы мои намерения.

Девушка остановилась на полушаге, и румянец вновь залил её лицо. Она открыла рот, затем закрыла его, не найдя ответа. Григорий понял, что зашёл дальше, чем собирался, и добавил уже спокойнее:

— Я не упрекаю вас. Просто не думаю, что несколько случайных разговоров способны многое изменить в таком деле.

— Конечно, — отозвалась Сара. — Вы правы. Я не должна была…

— Всё в порядке.

Он произнёс это без раздражения и не стал продолжать. Ему не хотелось задевать девушку, которая весь вечер старалась быть любезной, однако и поощрять разговор, смысл которого оставался для него не вполне понятен, он не собирался. Ричард уже определил направление, в котором следовало двигаться, а поездка в Кархарт должна была приблизить исполнение принятого решения. Григорий мог размышлять о собственных желаниях сколько угодно, но от этого положение дел не менялось.

Он снова взглянул на ресторанный вход. Именно в этот момент тяжёлая карета, стоявшая у края мостовой, тронулась с места.

Барон уже находился внутри, девушки сидели напротив него. Кучер слегка натянул поводья, направляя лошадей в сторону широкой улицы, а слуга отошёл от дверцы и направился к ступеням ресторана. Всё выглядело обыкновенно: экипаж медленно набирал ход, колёса перекатывались через неровности каменной кладки, свет фонарей скользил по лакированным бокам.

Григорий отвёл взгляд, но почти сразу вернул его обратно. Что-то в движении экипажа показалось ему неправильным. Он не сумел бы объяснить, что именно: одна из лошадей дёрнула головой, кучер резко подался вперёд, а из-под корпуса кареты на миг мелькнуло неясное движение. Возможно, колёса попали в выбоину. Возможно, животные почувствовали резкий запах или услышали звук, которого он сам не различил. Но лошади вдруг встали на дыбы, и кучер рванул поводья так резко, что одна из упряжных ремней натянулась до предела.

Григорий успел заметить, как мужчина внутри кареты повернул голову к дверце.

Дальнейшее произошло раньше, чем он смог понять причину тревоги.

Он схватил Сару за плечо и резко потянул к себе, разворачиваясь к ней спиной. Девушка вскрикнула от неожиданности, но не успела ни вырваться, ни спросить, что случилось. Григорий прижал её к себе и накрыл собой, закрывая голову и плечи.

Вспышка ударила по глазам сквозь сомкнутые веки. Следом пришёл грохот, такой сильный, что камень под ногами дрогнул, а воздух сдавил грудь. Григорий почувствовал удар в плечо и бок, потерял опору и вместе с Сарой рухнул на мостовую. Над ними пронеслись обломки; что-то тяжёлое ударилось о перила, а разлетевшиеся осколки застучали по камням и стенам домов.

На несколько мгновений мир исчез в белёсой пыли. Григорий слышал только высокий гул в ушах и собственное дыхание, сбившееся от удара. Он не сразу понял, лежит ли ещё на мостовой или успел перевернуться, не сразу ощутил боль в плече. Под ладонью была ткань платья Сары, смятая и испачканная пылью.

— Сара! — позвал он, не узнавая собственного голоса.

Она не ответила.

Григорий приподнялся на локте, стараясь не переносить на неё тяжесть, и осторожно коснулся её плеча. Девушка дышала. Её глаза были открыты, но взгляд оставался неподвижным и ничего не выражал; губы разомкнулись, словно она пыталась произнести что-то, однако звука не последовало.

— Посмотрите на меня. Вы меня слышите?

Сара моргнула. Она судорожно вдохнула и вцепилась пальцами в его рукав. Григорий помог ей сесть, затем поднялся сам, заслонив её от улицы, откуда продолжали осыпаться мелкие осколки. При движении плечо отозвалось резкой болью, но рука слушалась. Он быстро осмотрел себя, не задерживаясь на ссадинах, которые могли подождать, и вновь взглянул на Сару.

— Вы можете встать?

Она кивнула, хотя попытка подняться едва не закончилась падением. Григорий поддержал её за талию и помог отойти ближе к стене, подальше от открытого пространства. Лишь после этого он смог посмотреть туда, где стояла карета.

От экипажа почти ничего не осталось. Перекошенные металлические детали валялись на мостовой вперемешку с обломками кузова; одно колесо лежало у перил, другое отлетело к лестнице. В воздухе висела густая пыль, сквозь которую пробивались редкие языки огня. Одна из лошадей лежала неподвижно, другая билась в сбруе, запрокинув голову, пока двое мужчин пытались приблизиться к ней. Ни барона, ни его спутниц Григорий не увидел.

Из ресторана валили люди. Одни кричали, зовя знакомых, другие застыли у дверей, не решаясь спуститься на улицу. В соседних домах распахивались окна и двери; на верхних галереях появились жильцы, а со стороны гостиницы торопливо сбегали по лестнице несколько человек. Кто-то требовал позвать стражу, кто-то звал лекаря. Григорий различал лишь отдельные возгласы: звон в ушах всё ещё заглушал большую часть звуков.

Он крепче придержал Сару, почувствовав, что её колени подгибаются.

Ещё минуту назад они говорили о браке, о родительских ожиданиях и о том, насколько свободен человек в выборе собственной жизни. Теперь девушка дрожала у него под рукой, а в нескольких шагах от них дымились обломки экипажа. Григорий не знал, что вызвало взрыв, не понимал, был ли он случайностью и сколько людей пострадало. Он лишь видел, как толпа осторожно приближается к месту разрушения, и слышал, как где-то за спиной всё ещё кричит испуганная лошадь.