Дорога уже несколько часов вилась между горами, то ныряя в тесные каменные проходы, то неожиданно выходя на открытые участки, откуда взгляду на несколько мгновений открывались дальние хребты. Скалы поднимались по обе стороны дороги серыми стенами, местами рассечёнными глубокими ущельями. Внизу темнела вода горных озёр, спрятавшихся между камнями, а выше, на склонах, цеплялись за почву редкие деревья.
Григорий сидел у окна первой кареты и почти не замечал дороги.
Каменная земля Карста с каждым часом становилась для него всё менее чужой и одновременно всё более незнакомой. Он узнавал эти места только по тому, что помнил из детства, а воспоминания давно превратились в разрозненные образ. Ничего определённого. Не было ничего, за что могла бы ухватиться память.
На мягком сиденье напротив, развалившись почти во всю ширину, спал Филипп.
Принц умудрился проспать большую часть пути после того, как первые часы безостановочно разговаривал, задавал вопросы, спорил с кучером, несколько раз требовал остановить карету без всякой нужды и в конце концов настолько надоел всем присутствующим, что даже Михаэль несколько раз закрывал книгу и просто смотрел на него.
Теперь Филипп спал крепко.
Его голова медленно покачивалась при каждом повороте, волосы окончательно потеряли всякую аккуратность, а на лице сохранилось выражение глубокой удовлетворённости. Очевидно, принцу было совершенно всё равно, что ещё утром он убеждал всех, будто чувствует себя прекрасно.
Михаэль сидел рядом с ним.
Он читал.
Толстая книга лежала у него на коленях, пальцы осторожно придерживали раскрытые страницы, а глаза двигались по строчкам с той сосредоточенностью, которая не зависела ни от качки, ни от бесконечного шума колёс. Иногда он поднимал взгляд, ненадолго смотрел в окно и снова возвращался к чтению.
Его присутствие в поездке Григорий сначала воспринял почти как лишнюю заботу, но теперь он понимал причину.
Перед свадьбой Филипп настоял на обряде Церкви Суда. Только для него это и имело значение. Сам Григорий не был крещён по её обычаям, в отличие от Михаэля, и никакой необходимости проходить этот обряд для себя не видел. Но стоило Филиппу однажды решить, что свадьба должна пройти именно так, переубедить его оказалось невозможно. Он просто не понимал, зачем искать другой путь, если есть привычный ему порядок.
Григорий спорить не стал. Не потому, что считал обряд необходимым, а потому, что не видел смысла в очередном споре с Филиппом из-за того, без чего вполне можно было обойтись. Для друга этого было достаточно, а для самого Григория — терпимо.
Михаэль оказался здесь именно поэтому. Филипп настоял, чтобы из Цитадели отпустили его для венчания.
Бениары, Маре и значительная часть жителей Карста исповедовали другую веру. В тех землях почти не встречалось храмов Церкви Суда, а небольшие часовни, существовавшие в некоторых пограничных поселениях, были редкостью. Но и это само по себе никого не вынуждало проводить церковный обряд. Просто Филиппу было спокойнее, когда всё происходило привычным для него образом.
Григорий до сих пор не решил, что думает об этом.
Он никогда особенно не интересовался тем, почему одни люди молятся так, а другие иначе. В Капитолии он привык видеть священные знаки над дверями, пентагоны на цепях, процессии у храмов и старые фрески на каменных стенах. Всё это существовало рядом с ним настолько давно, что он воспринимал церковь скорее как часть привычного устройства столицы.
Теперь он возвращался в место, где всё было иначе.
И чем ближе они подъезжали к Карсту, тем сильнее Григорий чувствовал странную пустоту внутри. Он не сомневался в том, что видел и чему доверял прежде, но впервые задумался о вещах, которые раньше просто принимал как данность. Почему человек, родившийся в одном краю, должен верить иначе, чем человек из другого? Откуда вообще берётся эта уверенность, что именно твоя вера ближе к истине?
Он не находил ответа.
И не хотел находить его слишком быстро.
Колёса ударили по камню, карету слегка качнуло. За окном снова мелькнул склон, а потом дорога начала подниматься.
Филипп что-то пробормотал во сне и перевернулся.
Григорий бросил на него взгляд.
Тишина наконец казалась заслуженной.
В этот момент снаружи раздался голос кучера:
— Господин Бениар, ещё немного, и мы достигнем…
Григорий резко повернул голову к окну.
— Тише.
Кучер оборвал фразу.
— Ваше благородие?
— Если вы разбудите принца, я сам сяду за место кучера и буду вести вас до конца дороги.
Снаружи на несколько мгновений стало тихо.
Потом послышалось короткое, виноватое:
— Понял.
Михаэль слегка улыбнулся, не поднимая головы от книги.
Григорий посмотрел на него.
— Что?
— Ничего.
— Тогда читайте.
— Как скажете, капитан.
Карета продолжила подъём.
Дорога сделала ещё один поворот, потом ещё один.
И вдруг горы разошлись.
Григорий поднял голову.
Перед ними открылось озеро.
Он никогда не видел ничего подобного.
Оно лежало глубоко между горами, огромной чашей втиснутое между каменными хребтами, и казалось слишком спокойным для живой воды. Поверхность почти не двигалась. Лишь у самого дальнего берега тонкие полосы ветра проходили по голубой глади, ломая отражения облаков. Вода была прозрачной до такой степени, что возле каменистых отмелей можно было различить бледные очертания дна, уходившего в глубину. Утреннее небо отражалось в ней холодным голубым светом, а белые края горных вершин дрожали на поверхности, словно лежали не в воде, а где-то под ней.
С одной стороны озера склон поднимался почти отвесно. На нём тёмными уступами лежал лес, а между деревьями выступали старые каменные дороги, давно лишившиеся ровной кладки. В некоторых местах они исчезали прямо в скале и снова появлялись значительно выше. Григорий долго смотрел на них, стараясь понять, кто и зачем когда-то прокладывал эти пути среди гор.
Потом увидел город.
Сначала ему показались стены.
Они поднимались прямо из камня, повторяя очертания склона и местами будто срастаясь с ним. Одни участки были сложены из массивных блоков, потемневших от времени, другие состояли из гладких серых плит, настолько ровных, что между ними почти не различались швы. Над стенами тянулись узкие галереи, соединявшие башни. Где-то они были открыты небу, а где-то заключены под длинными прозрачными перекрытиями, которые ловили рассвет и отдавали его холодным отблеском.
Город уходил вверх.
Башни возвышались над крышами одна за другой — тонкие, высокие, строгие. Некоторые были построены из чёрного камня и казались высеченными единым массивом. Другие имели серебристые ребра, уходившие от основания к самой вершине, и гладкие поверхности между ними. На некоторых местах виднелись огромные арки, внутри которых проходил бледный свет, хотя Григорий не мог понять, откуда он исходил. Ни огня, ни факелов там не было.
Между древними зданиями тянулись высокие мосты. Они казались слишком тонкими на фоне гор, однако соединяли целые кварталы, перекидываясь через узкие провалы между утёсами. Вдали, над центральной частью города, виднелась широкая башня с открытым верхом. По её окружности проходили одинаковые вертикальные полосы, и солнечный свет, пробиваясь сквозь них, ложился на каменные стены ровными чередующимися пятнами.
Григорий смотрел и не мог отвести взгляда.
Город выглядел древним.
Не просто старым. В нём чувствовалось нечто настолько давнее, что происхождение этих стен уже можно было только угадывать. Казалось, нынешние жители лишь заняли место среди сооружений, которые существовали задолго до их рождения. Но вместе с этой древностью в Кархарте было что-то непривычно цельное: не сохранившиеся обломки прошлого, а сама архитектура, в которой старые каменные массивы соединялись с безупречно гладкими поверхностями, высокими переходами и странными светящимися проёмами.
Некоторые здания будто не претерпели изменений за сотни лет. Другие были возведены рядом с ними совсем недавно, но строились с тем же расчётом на высоту, холод и камень. Новое не вытесняло старое. Они существовали рядом.
Григорий прижался плечом к стенке кареты и продолжал смотреть.
За городом, выше него, начинались ещё более высокие пики. Их вершины терялись в бледной дымке, а между двумя скалами виднелся длинный каменный путь, уходивший к перевалу. Отсюда Кархарт казался почти недосягаемым, хотя дорога уже вела к нему.
— Наша родина, — тихо сказал Михаэль.
Григорий не заметил, когда тот успел отложить книгу.
Он кивнул, не отрывая взгляда от города.
Это ничего не объясняло.
Но, глядя на башни, на озеро и на древние дороги, уходившие в горы, Григорий впервые понял одну простую вещь: место, которое он всю жизнь носил в памяти как пустое пространство, вовсе не было пустым.
Оно ждало его.
Оно ждало его.
Карета ещё некоторое время шла вдоль озера, постепенно приближаясь к дороге, ведущей к крепостным воротам. Город рос впереди, и вместе с ним исчезало первое впечатление почти безупречного великолепия. Издалека Кархарт казался единым, цельным сооружением, где камень, стекло и металл были подчинены одной древней воле. Вблизи же проступали трещины. Между высокими стенами теснились низкие дома, пристроенные к ним почти случайно; целые улицы состояли из перекошенных деревянных лачуг, навесов и маленьких лавок, прижатых друг к другу так тесно, что между ними едва проходил один человек.
Пригород встретил их не древней красотой, а бедностью.
У дверей стояли женщины в выцветшей одежде, дети босиком перебегали от одного дома к другому, мужчины молча разгружали телеги с углём и мешками муки. Кое-где между домами тянулись верёвки с бельём. Вода стекала в неглубокие канавы вдоль дороги, а у самых стен лежали сваленные в кучу доски, камни и обломки старой кладки.
Григорий смотрел в окно и невольно вспоминал Капитолий.
Там было почти то же самое. Только в столице Леора бедные кварталы прятались за широкими проспектами и фасадами правительственных зданий, а здесь они словно подступали к самому сердцу города, не пытаясь ничего скрыть. Древние стены стояли над ними безразлично и тяжело, и от этого нищета казалась ещё заметнее.
Лишь люди были другими.
Григорий уже заметил это у озера, но теперь, среди толпы, различие стало почти очевидным. Карсиан было много. Очень много. Молодые, старые, дети, ремесленники, нищие — почти у каждого были светлые волосы и золотистые глаза. Оттенки различались: у кого-то волосы были почти белыми, у кого-то уходили в тёплый медовый цвет, глаза могли казаться янтарными или совсем светлыми, но происхождение угадывалось без труда.
Он встретил собственное отражение в чужих лицах.
Михаэль сидел напротив и тоже смотрел наружу. При каждом новом повороте его лицо на мгновение отражалось в стекле, и сходство с окружающими становилось странно явным. Они с Григорием никогда не воспринимали себя частью какого-то единого народа. В Капитолии их внешность просто была внешностью. Здесь же она вдруг стала признаком принадлежности.
Рядом с карсианами попадались леорцы. Их было заметно меньше среди бедняков, но ближе к воротам их становилось всё больше. Отличала их не столько одежда, сколько поведение. Они свободнее проходили через заставы, громче разговаривали с городскими стражниками, могли остановить телегу посреди улицы и требовать, чтобы им уступили дорогу. Карсиане расступались почти машинально.
Григорий не сразу понял, что именно его задевает.
Потом заметил, что ни один леорец не уступил дорогу карсианцу.
Пока наоборот происходило постоянно.
Карета миновала первые ворота, и перед ними открылась внутренняя часть города.
Здесь Кархарт становился почти невообразимым.
Башни стояли так близко друг к другу, что между некоторыми кварталами улица проходила в глубокой тени. Их основания терялись среди обычных домов, а вершины уходили вверх, далеко над крышами. Некоторые башни имели гладкие фасады, рассечённые тонкими вертикальными окнами. Другие были украшены огромными каменными кольцами, висящими вокруг центрального корпуса. Между соседними зданиями тянулись мосты, на которых едва различались человеческие фигуры.
Но величие города больше не казалось Григорию свидетельством богатства.
На стенах местами осыпалась кладка. У высоких оснований стояли деревянные подпорки. Некоторые окна были забиты досками. Даже самые внушительные сооружения несли на себе следы долгого запустения.
Ему вспомнилось детство.
Тогда Карст казался ему страной, где знать могла позволить себе всё. В памяти остались огромные залы, тяжёлые украшения, дорогие ткани, слуги, бесконечные пиры. Даже воздух тех воспоминаний был полон чужого богатства: от одежды, от вина, от благовоний, от цветов, которыми украшали дворы.
Теперь на месте этого великолепия ему попадались закрытые двери.
Где же все они?
Григорий всматривался в башни. В некоторых виднелись окна, но почти нигде не было движения. Город был заселён, шумел, торговался, жил, однако сама знать почти не показывалась. Встречались богатые кареты, хорошо одетые люди, но их было слишком мало. И почти никто не носил на себе привычного для старой аристократии размаха.
Может быть, они просто не хотели выходить.
Мысль пришла сама.
Башни-крепости. Высокие стены. Закрытые переходы.
Пожалуй, для некоторых из них город давно закончился у собственных дверей.
Григорий уже хотел спросить об этом Михаэля, когда карета свернула на широкую площадь.
Запах ударил в лицо раньше, чем он увидел людей.
На дальнем краю площади стояли виселицы.
Несколько тел уже давно висели на них, неподвижные и почерневшие от времени. Вокруг кружили птицы, садились на перекладины, прыгали по камню и снова поднимались в воздух. Толпа почти не двигалась. Одни проходили мимо, не поднимая глаз, другие задерживались ненадолго, но никто не подходил близко.
Григорий посмотрел на лица тех, кто стоял вокруг.
Все они были карсианцами.
Он ничего не спросил. Не требовалось.
Площадь лежала перед высоким подъёмом, а на вершине возвышалось сооружение, от одного взгляда на которое у него перехватило дыхание.
Замок Бениаров.
Он был огромнее, чем сохранила память.
Старейшие стены уходили в толщу горы и поднимались из неё широкими уступами, словно само основание замка когда-то вырастало вместе со скалой. Над ними стояли башни, не похожие на кархартские высотные здания. Они казались древнее даже их. Некоторые имели совершенно гладкие тёмные поверхности, где за сотни лет не появилось ни одного заметного шва. Другие были опоясаны каменными кольцами, назначение которых Григорий не мог понять.
Между башнями виднелись тонкие конструкции, похожие на мосты, но слишком узкие для обычной дороги.
Он смотрел на замок и чувствовал почти физическое давление времени.
Когда-то здесь знали вещи, о которых теперь никто не мог толком рассказать. Это было видно даже в камне.
Потом взгляд снова вернулся к площади.
Виселицы стояли прямо на линии подъёма к замку.
Слишком близко.
Григорий задержал взгляд всего на несколько секунд, затем отвернулся. Он ничего не стал додумывать. Но дорога вверх, площадь внизу и эти тела перед древними стенами складывались в слишком понятную картину.
Кому-то очень хотелось, чтобы в замке их увидели.
Карета двинулась дальше.
Постепенно центральные улицы остались позади. Дорога начала подниматься по склону, и дома становились просторнее. Каменные лестницы уходили вверх между стенами, вместо тесных рынков появились сады и закрытые дворы. Лошадям пришлось идти медленнее. Колёса тяжелее входили в подъём, и карета покачивалась уже не от неровностей дороги, а от самого уклона.
Григорий смотрел только на камень и стены.
С другой стороны Михаэль видел город целиком.
Григорий замечал, как тот несколько раз отводил взгляд от окна, словно не решаясь долго смотреть вниз. Сам он видел лишь крепостные стены, арки и обрывы, но по отражению в стекле мог понять, что Кархарт уже лежал далеко под ними.
Вскоре впереди появились новые ворота.
Они были массивнее первых, но аккуратнее. За ними начиналась резиденция графа Маре.
Когда створки разошлись, Григорий невольно приподнял брови.
Здесь всё было иначе.
Двор был чистым. Каменная кладка недавно восстановлена. У стен стояли ухоженные деревья, а на широких площадках перед главным корпусом не было ни мусора, ни сломанных телег. Несколько слуг в добротной одежде торопились навстречу прибывшим. На дальнем балконе блестели металлические перила, а высокие окна были целыми.
Замок Маре не выглядел забытым.
Напротив.
Он выглядел так, словно время последних десятилетий почти не коснулось этого места.
Григорий задержал взгляд на аккуратно вымощенном дворе, на свежем камне, на закрытых галереях, на безупречно ухоженных садах. После улиц, по которым они только что ехали, разница была слишком заметной, чтобы её можно было не понять.
Карета остановилась.
Филипп проснулся от толчка и недовольно поднял голову.
— Приехали?
Григорий посмотрел на двери кареты.
Он вдруг понял, что не испытывает никакого облегчения.
Лишь усталость.
Дверь распахнулась, и дневной свет лёг внутрь.
Трое молодых людей один за другим вышли на каменную площадку перед резиденцией графа Маре.
Их уже ждали.
У самых дверей стоял пожилой мужчина в тёмном, безупречно выглаженном сюртуке. Высокий, худой, с совершенно седыми волосами, зачёсанными назад, он держался прямо, хотя возраст уже заметно согнул ему плечи.
Мужчина поклонился.
— Господа. Позвольте проводить вас внутрь. Меня зовут Альбер, я дворецкий его сиятельства графа Маре.
Филипп коротко кивнул и первым направился за ним.
Григорий задержался лишь на мгновение, ещё раз посмотрев на внутренний двор. Всё здесь было слишком аккуратно. Стены без трещин, ровная кладка, подстриженные кусты, чистые дорожки, даже окна казались недавно вымытыми. Резиденция не просто сохранилась — её содержали с вниманием, которое невозможно было не заметить.
Они вошли внутрь.
За дверями было тихо.
Альбер повёл их по широкому коридору, где под ногами лежали старые каменные плиты, отполированные тысячами шагов. На стенах висели портреты людей, которых Григорий не знал. Он несколько раз задерживал взгляд на гербах Бениаров, вырезанных на колоннах, и каждый раз ощущал, насколько странно видеть знаки собственного дома среди чужих стен.
Гостевой зал оказался совсем не похож на холодную парадную комнату, которую Григорий ожидал увидеть. Здесь было прохладно. Высокие окна оставили открытыми, и из сада тянуло лёгким движением воздуха; тонкие занавеси едва заметно шевелились, пропуская рассеянный дневной свет. У стен стояли широкие мягкие кресла, а в некоторых были устроены целые груды подушек — небольших, плотных, обитых дорогой тканью. Между креслами располагались низкие столики. На одном уже стояли кувшины с водой и прохладительным напитком, на другом вино, рядом с которым лежали чистые бокалы.
Несколько слуг остались в комнате, готовые исполнить любое поручение. Один поставил перед каждым тарелку с горячей едой, другой разлил напитки, третий тихо убрал всё лишнее со стола. Их присутствие не мешало; напротив, зал сохранял такое спокойное удобство, что Григорию на мгновение действительно захотелось задержаться здесь подольше.
— Его сиятельство скоро освободится, — произнёс Альбер. — Прошу вас расположиться.
Филипп сел первым, почти с удовольствием погрузившись в глубокое кресло. Несколько подушек мягко приняли его спину, и принц тут же вытянул ноги.
— Вот это уже лучше.
Григорий устроился напротив, выбрав кресло ближе к окну. Он снял перчатки и положил их рядом, затем взял стакан с водой. После последних дней, в течение которых ему пришлось выпить больше, чем хотелось бы, даже простой холодный напиток казался приятнее вина.
Михаэль занял место у окна. Он поставил книгу на колени, снял дорожную перчатку и, прежде чем открыть её, некоторое время смотрел в сад. Всё здесь было ему знакомо и одновременно чуждо. В какой-то момент Григорий поймал его взгляд на старом дереве за окном, но Михаэль почти сразу отвёл глаза и открыл книгу.
Слуга предложил им вино.
Филипп не отказался.
— Налейте мне.
Григорий покачал головой.
— Мне воды.
— И мне, — спокойно добавил Михаэль.
Слуга молча заменил бокалы.
Филипп ел с аппетитом, время от времени обращался к слуге с просьбами передать то хлеб, то ещё фруктов. Григорий неторопливо закончил свой обед и затем пересел ближе к открытому окну. Он наблюдал за двором: там появлялись люди, проезжали тележки, несколько слуг переходили из корпуса в корпус. Всё выглядело слишком размеренно для дома, в котором только что должны были принять гостей.
Михаэль читал.
Он читал долго, не меняя позы, лишь иногда переворачивая страницу. Спустя некоторое время Филипп откинулся назад и тоже попытался смотреть в окно, но продержался недолго.
— Ты правда собираешься всю дорогу читать?
Михаэль поднял глаза.
— Здесь книга.
— Я вижу.
— Тогда в чём вопрос?
Филипп посмотрел на него и усмехнулся.
— Ни в чём.
Михаэль снова опустил взгляд.
Григорий едва заметно улыбнулся.
Потом разговор сам собой сошёл на дорогу. Филипп начал вспоминать особенно крутой участок перевала, на котором карету трясло так, что он едва не ударился головой о стенку. Григорий несколько раз поправил его рассказ, и вскоре принц принялся спорить уже с ним. Один из слуг время от времени менял пустые тарелки, подливал воду и снова наполнял бокал Филиппа.
Никто не замечал времени.
По крайней мере сначала.
Григорий успел снова посмотреть в окно, рассмотреть двор, вернуться в кресло и даже ненадолго прикрыть глаза. Филипп съел ещё немного фруктов, затем перестал что-либо просить и принялся лениво вращать бокал между пальцами. Михаэль читал с прежним спокойствием.
Изменилось всё только тогда, когда Филиппу стало скучно.
Он поднялся.
Прошёл до двери.
Вернулся.
Подошёл к окну, выглянул наружу и снова уселся.
Через несколько минут поднялся опять.
Григорий следил за ним поверх очков.
— Сядь спокойно.
— Я спокоен.
— Ты уже в пятый раз ходишь по комнате.
— Потому что мне нечем заняться.
— Можешь попробовать не ходить.
Филипп посмотрел на него с раздражением, но снова опустился в кресло.
Один из слуг подлил ему вина.
Филипп поблагодарил его, сделал несколько глотков и тяжело вздохнул.
— Альбер.
Дворецкий, до этого находившийся у дальней стены, подошёл ближе.
— Да, ваше высочество?
— Сколько ещё?
— Чего именно, ваше высочество?
— Сколько нам ждать графа?
Альбер выдержал короткую паузу.
— Его сиятельство знает о вашем прибытии.
— Тогда почему его до сих пор нет?
— Вероятно, граф занят.
— Чем?
— У меня нет сведений, которыми я мог бы вас просветить.
Филипп прищурился.
— Ты всегда так отвечаешь?
— Только когда меня спрашивают о том, чего я не знаю.
Григорий опустил взгляд, скрывая едва заметную усмешку.
Филипп несколько мгновений смотрел на Альбера, затем махнул рукой.
— Идите.
Дворецкий поклонился и отошёл.
Филипп проводил его взглядом.
— Он издевается надо мной.
— Нет, — сказал Григорий. — Он просто лучше тебя умеет терпеть.
— Это ещё неизвестно.
Михаэль перевернул страницу.
Филипп посмотрел на него.
— А ты вообще понимаешь, что происходит?
— Нет.
— И тебе всё равно?
Михаэль пожал плечами.
— Пока мне хорошо.
Филипп открыл рот, но ничего не ответил.
Григорий снова посмотрел на часы.
Теперь ожидание уже ощущалось иначе. До этого оно растворялось в удобстве комнаты, в еде, прохладе и бесконечной тишине дома. Теперь стало ясно, что проходит слишком много времени.
Он снова оглядел дверь.
Граф так и не появился.
И впервые за всё время Григорий почувствовал, что это уже не просто задержка.
Прошёл ещё час.
В комнате стало душнее. Прохлада, которая сначала казалась почти роскошью, постепенно исчезла. Открытые окна всё ещё пропускали воздух из сада, но его движения едва хватало, чтобы колыхать лёгкие занавеси. Дневной свет переместился по полу, добрался до ножек кресел и тонкой золотой полосой лёг на край стола. Слуги по-прежнему появлялись бесшумно, меняли посуду, подливали напитки, убирали тарелки и снова исчезали, не задерживаясь дольше необходимого.
Григорий несколько раз выходил глазами во двор, наблюдая за слугами. Они двигались быстро и бесшумно, словно старались не задерживаться возле гостевого зала.
Один из них дважды проходил мимо двери и оба раза бросал внутрь короткий взгляд. Другой, заметив Григория у окна, тут же отвернулся и занялся чем-то у дальней галереи. Никто не грубил, никто не допускал явного пренебрежения, но именно это и начинало беспокоить. Всё было слишком ровно.
Слишком выверенно.
Наконец Филипп снова не выдержал.
— Мы здесь уже несколько часов.
Григорий посмотрел на часы.
Он был прав.
И это начинало беспокоить.
Филипп уже не мог сидеть спокойно. Вино, от которого он сначала заметно оживился, давно перестало приносить удовольствие. Он крутил бокал между пальцами, заглядывал в него, ставил на стол, снова брал, а потом вовсе оставил и поднялся. Пройдя несколько шагов, остановился у одного из портретов, долго посмотрел на изображённого там мужчину и вдруг обернулся к Альберу, стоявшему у двери.
— А этот кто?
Альбер перевёл взгляд на портрет.
— Один из прежних графов.
— Какой?
— Простите, ваше высочество, я не уполномочен—
— Да понял я уже, — перебил Филипп. — Вы вообще на что-нибудь уполномочены?
Уголок рта Григория дрогнул.
Альбер даже не изменился в лице.
— На исполнение обязанностей дворецкого, ваше высочество.
— Вот именно. И много у вас таких обязанностей?
— Достаточно.
Филипп посмотрел на него несколько мгновений, явно пытаясь придумать следующий вопрос, но только махнул рукой.
— Ладно.
Альбер поклонился.
— Благодарю, ваше высочество.
Он уже собирался отойти, когда из коридора появился молодой слуга и остановился у двери. Несколько мгновений он ждал, пока Альбер обратит на него внимание, затем подошёл ближе и негромко произнёс:
— Господин Альбер, вас просят из внутренних покоев.
Дворецкий коротко кивнул.
— Иду.
Он повернулся к гостям.
— Прошу прощения.
После этого Альбер вышел из гостевого зала вместе со слугой, и дверь за ними тихо закрылась.
Филипп снова прошёлся по залу.
— Он нарочно так отвечает.
— Возможно, ему просто надоело отвечать на одни и те же вопросы, — заметил Григорий.
— Мне тоже надоело ждать.
— Тогда сядь.
— Ты всё время говоришь мне сесть.
— Потому что ты всё время встаёшь.
Филипп недовольно посмотрел на него, но снова опустился в кресло.
Михаэль перевернул страницу.
Григорий невольно задержал на нём взгляд.
Перед ним был дом, в котором Михаэль родился и прожил первые годы жизни. Дом его семьи. Дом, который он не видел пятнадцать лет. И всё же Михаэль сидел у окна с книгой, словно находился в чужом постоялом дворе.
Григорий знал это ощущение лучше, чем хотел бы.
Пятнадцать лет для Михаэля.
Годы для него самого.
Разные причины, разные дороги, разные люди, оказавшиеся рядом вместо настоящей семьи. Но теперь они оба сидели здесь, и ни один не знал, куда деть руки, взгляд и собственное прошлое.
Только Михаэль, кажется, справлялся лучше.
Он не пытался разглядывать комнату. Не спрашивал о родных. Не расспрашивал прислугу. Не пытался понять по портретам, что изменилось за годы его отсутствия. Он просто читал, перелистывая страницы одну за другой, и порой Григорию казалось, что книга служит ему не развлечением, а дверью, которую можно закрыть перед всем остальным.
Сам Григорий не мог позволить себе такой роскоши.
Он снова посмотрел на двор.
За окнами прошла служанка с корзиной белья. Следом двое мужчин понесли деревянный ящик. Один из них тихо что-то спросил у второго, но оба замолчали сразу, заметив Григория.
Он отошёл от окна.
В комнате было тихо.
Слишком тихо для дома, в котором знали, что ждут наследника всего Леора, его друга и человека, возвращённого в родные стены спустя пятнадцать лет.
— Михаэль.
Тот поднял взгляд.
— Мм?
Григорий хотел спросить, помнит ли он эту комнату, но передумал. Вопрос показался ему слишком личным.
— Ничего.
Михаэль спокойно кивнул и снова посмотрел в книгу.
Филипп заметил их короткий обмен.
— Ты опять что-то хотел спросить?
— Нет.
— Вы оба сегодня какие-то молчаливые.
— Мы устали.
— А я нет.
Григорий посмотрел на него.
— Это видно.
Филипп фыркнул.
— Очень смешно.
Слуга подошёл, чтобы убрать его пустой бокал. Филипп вдруг подался вперёд.
— Постой.
Слуга замер.
— Где граф?
— Не знаю, ваше высочество.
— Тогда кто знает?
Молодой человек растерялся.
— Думаю, Альбер.
— Прекрасно, — сказал принц. — Значит, сейчас мы снова будем делать вид, что никто ничего не знает.
— Филипп, — тихо произнёс Григорий.
— Я спокоен.
Филипп тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла.
Григорий снова посмотрел на часы.
Всё происходящее становилось всё менее похожим на обычное ожидание. Граф Маре знал о них заранее. Знал о приезде принца, о возвращении Михаэля, о прибытии Григория. Они прибыли не тайно, не внезапно и не без сопровождения. При обычном порядке вещей хозяин дома уже давно появился бы хотя бы для приветствия.
Здесь же их будто намеренно держали в стороне.
Григорий вспомнил дорогу через город, лица карсианцев на площади, закрытые окна башен, виселицы перед замком Бениаров. Затем вспомнил ухоженную резиденцию, в которую они вошли, и то, насколько легко она отличалась от большей части Кархарта.
Теперь прибавилось ещё кое-что.
Их заставляли ждать.
Никто не говорил прямо, что им здесь не рады. Никто не нарушал приличий. Но двери кабинетов оставались закрытыми, хозяин не показывался, а прислуга отвечала осторожно и коротко.
В этот момент дверь открылась.
Альбер вошёл один.
Он остановился у порога, сложил руки перед собой и слегка поклонился.
Филипп мгновенно поднялся.
— Ну наконец-то.
Дворецкий выдержал его взгляд.
— Ваше высочество, вынужден сообщить, что сегодня его сиятельство не сможет принять вас.
Филипп медленно нахмурился.
— Почему?
— У графа имеются обстоятельства, требующие его присутствия.
— Какие обстоятельства?
— К сожалению, мне не поручено распространяться о них.
— Вы это уже говорили.
— Да, ваше высочество.
Спокойствие Альбера начинало действовать Филиппу на нервы сильнее любого отказа.
— Хорошо. Тогда хотя бы скажите, где мы будем ночевать.
Альбер на секунду замер.
Совсем ненадолго, но Григорий это заметил.
Будто вопрос застал его врасплох.
— Разумеется. Простите, ваше высочество. Об этом следовало позаботиться раньше. Михаэль может остаться здесь. Для него комната будет подготовлена.
Филипп тут же повернул голову к Михаэлю.
Тот оторвался от книги.
Альбер продолжил:
— Для вас и для господина Бениара будет предоставлен номер в лучшем отеле города.
— Почему не здесь? — спросил Григорий.
Дворецкий посмотрел на него.
— Таково распоряжение.
— Чьё?
Короткая пауза.
— Семьи Маре.
Ответ был слишком гладким.
Григорий некоторое время молчал, глядя на него.
— Мы приехали к графу, чтобы провести несколько дней в его доме. Почему нам предлагают гостиницу?
— Я не могу добавить ничего к сказанному, господин Бениар.
Филипп уже снова начинал закипать.
— То есть вы хотите сказать, что мы приехали сюда через полкоролевства, несколько часов просидели в гостевой комнате, а теперь нам предлагают уехать в гостиницу, потому что граф слишком занят, чтобы нас принять?
— Я лишь передаю распоряжение, ваше высочество.
— Вы вообще умеете отвечать на вопросы?
Григорий прикрыл глаза на мгновение.
— Филипп.
— Что?
— Хватит.
Принц повернулся к нему.
— Да как мне ещё—
— Придём завтра.
— Что?
— Завтра. Если граф сегодня не может принять нас, значит, придём завтра.
Филипп явно хотел продолжить спор, но посмотрел на лицо Григория и всё же сдержался.
— Ладно.
Это «ладно» прозвучало так, будто он соглашался не с предложением, а с необходимостью прекратить бессмысленный спор.
Альбер снова поклонился.
— Карета будет готова.
У двери Михаэль закрыл книгу и поднялся.
Филипп заметил это лишь тогда, когда тот оказался рядом.
— Ты тоже едешь?
Михаэль посмотрел на него спокойно.
— Да.
— Почему? Тебе ведь разрешили остаться.
— Мне нечего здесь делать.
Филипп нахмурился, но спорить уже не стал.
Они вышли из гостевого зала.
Григорий шёл рядом с Михаэлем, а позади слышались негромкие недовольные замечания Филиппа, который всё ещё не мог смириться с тем, что их встреча с графом закончилась именно так. Сам Григорий почти не слушал его.