Ричард сидел у потухшего камина. Его взгляд ещё некоторое время оставался направленным туда, где еще ночью горел огонь, хотя теперь перед ним были лишь холодные поленья, покрытые серым пеплом. Затем он медленно поднял голову.

Взгляд наследного принца — уже почти короля — прошёл по каждому из присутствующих.

Мария стояла возле кровати, положив руки одна на другую. Карл держался прямо, чуть склонив голову. Джонатан находился у окна, отдельно от остальных, и смотрел во двор, где новый день уже начинал занимать место ночи. Филипп стоял ближе всех к отцу, неподвижный, собранный и непривычно тихий. Григорий остался немного в стороне, не желая занимать место, которое мог бы занять один из детей Честеров, но теперь уже понимал, что уйти Ричард ему не позволит.

— Послушайте меня, — произнёс он.

Голос был негромким. Не тем голосом, которым привыкли обращаться к залу на церемониях, и не тем, которым отдавали распоряжения во время военных тревог. Он звучал устало, почти буднично, однако в этой будничности было больше тяжести, чем в любой торжественной речи.

Ричард на мгновение перевёл взгляд на тело своего отца.

— Со смертью деда для каждого из нас заканчивается одна жизнь и начинается другая. Я не стану говорить вам, что впереди будет легко. Не будет. Мы слишком долго жили рядом с одной властью, с одним порядком, с одним именем над нами. Теперь этого имени больше нет. А значит, всё, что прежде держалось само собой, придётся удерживать собственными руками.

Филипп едва заметно опустил голову.

Ричард продолжил:

— Сегодня я вступаю на престол. И вместе с короной получаю не только право приказывать. Я получаю страну, в которой слишком много усталых людей, слишком много старых обид и слишком много тех, кто уже начал думать о том, что будет после нас. Каждый из вас по-своему связан с тем будущим, которое нам теперь предстоит построить. Поэтому я не собираюсь держать вас в стороне. Мне нужна ваша помощь.

Григорий смотрел на его лицо и видел там не только будущего государя.

Перед ним был отец.

Уставший, подавленный, почти постаревший за одну ночь, но всё ещё пытающийся разложить перед собой жизнь детей по отдельным местам, чтобы каждый оказался там, где будет полезен и где, возможно, сумеет выстоять.

— Никому из вас, — продолжал Ричард, — не получится остаться прежним. Мария, ты старшая. И я знаю, что твоя жизнь давно принадлежит уже не только нашему дому. Ты жена герцога Тарбека, мать его детей. Поэтому я прошу тебя об одном: воспитай своих детей людьми, для которых верность короне не будет пустым требованием. Дом Тарбек сейчас силён, его влияние растёт, и в ближайшие годы мне особенно понадобится его поддержка. Сохрани эту связь. Не позволяй детям забыть, откуда они происходят и кому обязаны своей родине.

Мария молча кивнула.

Это было почти незаметное движение, но Григорий уловил в нём полное принятие сказанного. Она не пыталась спорить, не задавала вопросов. Только чуть сильнее сжала пальцы, и на мгновение её взгляд опустился к кровати.

Ричард перевёл глаза на Карла.

— Карл. Ты выбрал Церковь Суда и должен помнить, что теперь эта служба будет значить больше, чем прежде. Церковь понадобится мне не меньше армии. Я хочу, чтобы ты рос в своей должности, чтобы учился принимать решения, не прячась за чужими спинами. Стань человеком, которому будут доверять не потому, что ты мой сын, а потому, что ты сам этого доверия достоин. Если тебе удастся подняться высоко, ты сможешь стать для короны опорой там, где я не всегда смогу присутствовать лично.

Карл поднял голову и медленно кивнул.

На его лице не появилось гордости. Только серьёзность. Он понимал, насколько тяжёлым оказалось наставление. Григорий хорошо знал Карла и потому мог почти физически ощутить, как тот уже принимает эту будущую обязанность в себя, не пытаясь от неё уклониться.

Ричард немного помолчал.

Потом посмотрел на Григория.

От этого взгляда тот едва заметно напрягся.

— Григорий.

В груди стало тесно.

Ричард позволил себе слабую улыбку.

— Думаю, мне стоит напомнить тебе одну вещь. Когда-нибудь ты унаследуешь титул своего отца. Надеюсь, к тому времени не успеешь окончательно забыть, кто воспитывал тебя все эти годы. Было бы крайне неприятно узнать, что будущий герцог Бениар вдруг решил, будто Честеры ему больше не нужны.

Шутка прозвучала почти привычно.

Но не совсем удачно.

Голос Ричарда остался слишком усталым, а лицо почти сразу вернулось к прежней серьёзности. И Григорий понял, что за этой попыткой разрядить обстановку скрывается не беспечность, а осторожная просьба.

Не забывай нас.

Не уходи.

Григорий медленно наклонил голову.

Ричард смотрел на него ещё несколько мгновений, затем произнёс:

— Я надеюсь на твою верность.

Григорий почувствовал, как внутри что-то тяжело отозвалось.

Он мог бы ответить сразу. Мог бы произнести привычную клятву. Но не сделал этого. Здесь, рядом с мёртвым королём, торжественные обещания казались слишком лёгкими. Поэтому он лишь кивнул.

Ричард принял это без возражений.

Затем его взгляд переместился к Джонатану.

И в комнате снова стало тише.

Джонатан не шевельнулся. Только медленно убрал взгляд от окна и посмотрел на отца.

Ричард не заговорил сразу.

Он словно подбирал не формулировку, а саму возможность сказать то, что давно уже лежало между ними. В его лице исчезла привычная уверенность. На несколько мгновений он выглядел не наследным принцем, не будущим королём и даже не отцом, а просто человеком, которому необходимо сделать выбор, от которого уже нельзя отказаться.

Наконец он произнёс:

— Джонатан.

Пауза.

— Из всех, кто находится здесь, ты самый способный.

Джон не ответил.

Только слегка выпрямился.

Ричард продолжил:

— И потому я возлагаю на тебя больше, чем на остальных. Мне понадобится человек, способный видеть дальше ближайшего дня. Человек, который сумеет действовать там, где остальные начнут спорить между собой. Я уже давно наблюдаю за тобой. Ты умеешь учиться, умеешь замечать людей, умеешь работать там, где другие видят лишь грязь и трудности. Всё это понадобится мне. Именно тебе предстоит сыграть одну из важнейших ролей в том, что я собираюсь сделать с королевством.

Григорий заметил, как Джонатан едва заметно прищурился.

Не от гордости.

Скорее от того внутреннего напряжения, которое появляется, когда человек вдруг слышит подтверждение тому, что давно подозревал.

Ричард задержал на нём взгляд, затем перевёл его на Филиппа.

Филипп словно ждал этого мгновения уже несколько минут.

Григорий видел это по тому, как тот стоял. Слишком прямо. Слишком внимательно. Он не перебивал отца, не задавал вопросов, не пытался скрыть ожидание. Но всё его лицо было обращено к Ричарду.

Ричард смотрел на него долго.

— Филипп.

Принц поднял голову.

— С этого дня ты перенимаешь от меня титул наследного принца.

Плечи Филиппа чуть напряглись.

Ричард говорил ровно:

— Поздравляю тебя. Теперь на тебе лежит огромная ответственность. Тебе предстоит учиться тому, что раньше казалось далёким и почти чужим. Я надеюсь, что ты не подведёшь меня. Не подведёшь корону. И не подведёшь страну.

Поздравление прозвучало сухо и почти без тепла.

Григорий заметил это сразу.

И, судя по тому, как неподвижно осталось лицо Филиппа, заметил и сам принц.

Он не ответил, а только медленно опустил взгляд.

Ричард ещё некоторое время говорил о семье, хотя теперь его речь уже не касалась отдельных поручений. Он говорил о том, что им предстоит держаться вместе, что любые распри между Честерами будут замечены слишком быстро, а враги найдут в них слабость прежде, чем они сами успеют понять, где она появилась. В его голосе не было привычной мягкости, но и суровым он не становился. Скорее это была усталость человека, который уже перестал надеяться на то, что обстоятельства позволят ему выбирать удобный момент.

Григорий слушал, почти не двигаясь. Ричард переводил взгляд с одного лица на другое, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем требовалось. На Марии он остановился особенно долго. Старшая дочь сидела у края кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на него спокойно. Только глаза выдавали то, чего не могла скрыть выучка: она была уже далеко от этой комнаты, в собственном детстве, среди прежних лет, когда её отец ещё ходил по этим коридорам моложе, говорил громче и сам держал на руках маленьких детей.

Наконец Ричард замолчал.

Тишина после его речи оказалась почти такой же тяжёлой, как сама речь.

Первой двинулась Мария. Она подошла к кровати и остановилась возле старого короля. Некоторое время просто смотрела на него, затем села на край матраса и осторожно взяла его руку. Григорий увидел, как изменилось её лицо. До этого она держалась спокойно, почти строго, но теперь в ней проступила та Мария, которую он помнил из детства, когда она ещё не была женой герцога и не носила на себе тяжести чужого дома.

Она наклонилась и поцеловала деда в лоб.

Очень легко.

Потом поднялась, пригладила край покрывала и отступила на шаг. Не произнесла ничего. Только посмотрела на Ричарда и едва заметно кивнула.

Григорию показалось, что именно Мария имела право скорбеть о нём сильнее остальных. Она застала его в другом возрасте. Для неё Филипп Второй был не только государем, не только человеком на портретах и стариком, чьё имя вспоминали с осторожностью. Она помнила его молодым, когда в его походке ещё не было тяжести, а в голосе — ломкой хрипоты. Для неё смерть означала не только уход деда. Вместе с ним исчезала часть собственного прошлого, которое уже невозможно было вернуть никакими воспоминаниями.

Карл подошёл следом. Он задержался у кровати чуть дольше, чем Мария, склонил голову, затем прикоснулся пальцами к деревянному краю изголовья и отошёл. На лице его сохранялась та же строгая сдержанность, однако Григорий знал его достаточно, чтобы видеть за ней боль. Карл всегда переживал молча. Он не любил показывать слабость даже близким, и сейчас это качество лишь сильнее отделяло его от остальных.

Филипп не двинулся сразу. Он остался стоять там, где находился, будто всё ещё пытался привыкнуть к мысли, что утром у него был дед, а теперь осталась только эта неподвижная фигура на огромной кровати. Его взгляд несколько раз скользнул по лицу старика, затем опустился. Казалось, он хотел подойти, но не знал, что именно должен сделать.

Джонатан уже направлялся к двери.

Он двигался без спешки, но Григорий заметил, что тот даже не взглянул на Филиппа. И Филипп не посмотрел на него. Между ними сохранялась прежняя пустота, теперь лишь ставшая ещё заметнее.

Джонатан остановился у порога, слегка поправил манжету и на мгновение задержал взгляд на коридоре. В этом движении не было вызова. Скорее привычка не задерживаться там, где от него не ждали близости. Старый король никогда не был ему особенно близок. Возможно, для Филиппа Второго Джон всегда оставался напоминанием о том, что прошлое королевской семьи не столь безупречно, каким его хотелось представлять. Джон вырос рядом с ними, но всё же стоял немного в стороне от остальных внуков, и теперь его уход выглядел совершенно естественным.

Григорий уже почти собрался последовать за ним, когда Карл тихо приблизился к Филиппу.

— Тебе нужно будет попросить у Джона прощения, — произнёс он негромко.

Филипп едва заметно кивнул.

Григорий увидел, как пальцы принца сжались, а затем снова разжались. Вчерашний скандал всё ещё стоял между братьями слишком отчётливо: оскорбление Джонатана, удар, кинжал, кровь. Теперь всё это выглядело ещё хуже. После смерти короля у них не осталось привычного пространства для мелких ссор. Взрослый мир слишком быстро вошёл в комнату вместе с этой смертью.

Джон вышел в коридор.

Григорий почти сразу последовал за ним.

За дверью королевских покоев было непривычно тихо. Утро продолжалось, но королевское крыло будто осталось в стороне от времени. Свет из высоких окон ложился на пол длинными бледными полосами. Где-то далеко приглушённо открылась дверь, потом послышались два коротких шага и снова наступила тишина.

Григорий нагнал Джонатана у лестницы и, не раздумывая, положил ладонь ему на плечо.

— Эй.

Джон повернул голову.

Григорий слегка приобнял его, больше по старой привычке, чем из желания утешить.

— Что за планы у вас с Ричардом?

— Никаких.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Григорий хмыкнул.

— Конечно.

Джон едва заметно усмехнулся.

Они пошли дальше. Первые несколько шагов прошли молча. Впереди показалась горничная с корзиной белья. Джон дождался, пока она свернёт в боковой проход, и только после этого заговорил.

— Ты слишком много спрашиваешь.

— Сегодня мне позволительно.

— С чего бы?

— Потому что ты выглядишь так, будто уже знаешь, чем закончится этот день.

Джон ничего не ответил.

Они свернули в более узкий коридор, где совсем не было людей. Здесь окна выходили во внутренний двор, а плотные занавеси пропускали лишь узкие полосы утреннего света. На стенах висели старые картины, и от этого проход казался ещё теснее. Один из портретов изображал юного Филиппа Второго. Григорий на мгновение задержал взгляд.

Молодое лицо.

Прямая спина.

Тот же властный взгляд, который он видел вчера.

Теперь разница между картиной и телом в соседней комнате казалась почти невыносимой.

Джон шёл впереди, не оглядываясь.

— Отец собирается убрать Габо, — наконец сказал он.

Григорий остановился на полшага.

Имя канцлера прозвучало в тишине особенно отчётливо.

Он посмотрел на Джонатана, пытаясь понять, шутит ли тот.

Джон не улыбался.

Григорий остановился на полшага.

— Совсем?

— Да.

— И его людей?

— В том числе. Тех, кто держится за него в Совете.

Григорий медленно выдохнул.

Несколько дней назад подобное показалось бы ему почти невозможным. Жак Габо слишком долго сидел рядом с короной, слишком хорошо умел сохранять полезность, слишком глубоко пустил корни в Совете. Теперь Ричард собирался вытащить их одним движением.

— А ты при чём?

Джон посмотрел на него.

— Отец собирается поставить меня на одну из должностей.

Григорий невольно улыбнулся.

— Поздравляю.

Джон не улыбнулся в ответ.

— Не спеши.

Они продолжили идти.

— Я ведь хотел лишь посмотреть, как там всё устроено, — сказал Джон после короткой паузы. — Послушать, кто о чём говорит, понять, кто за кем стоит. Мне хватило бы этого. А теперь отец хочет, чтобы я занял должность в одном из министерств.

— И тебе это не нравится?

— Не в таком возрасте.

Григорий посмотрел на него.

В голосе Джона не было недовольства самим назначением. Скорее ощущение человека, которому внезапно положили на плечи слишком тяжёлый груз и сказали, что пора привыкать.

Они почти дошли до главной лестницы, но Джон вдруг свернул в маленькую боковую галерею. Там не было ни слуг, ни гвардейцев. Только высокие окна и закрытые двери.

— А что касается тебя… — произнёс он.

Григорий насторожился.

— Что?

— Готовься.

— К чему?

Джон посмотрел на него совершенно спокойно.

— На этой неделе ты отправишься в Карст для венчания с дочерью графа Маре.

Григорий остановился.

На несколько мгновений он даже не нашёл подходящей реакции.

— Что?

Джон едва заметно поднял бровь.

— Ты всё правильно услышал.

Григорий провёл ладонью по лицу.

Он знал, что это готовится. После вчерашнего вечера новость перестала быть тайной. Но одно дело услышать, что родители уже договорились о будущем браке, и совсем другое — узнать, что всё произойдёт через считаные дни.

— На этой неделе?

— Да.

— Я даже не знаю её.

— Теперь знаешь, что она существует. Для начала неплохо.

Григорий бросил на него мрачный взгляд.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Джон продолжил, уже спокойнее:

— И Филипп едет вместе с тобой.

Григорий закрыл глаза на мгновение.

— Зачем Ричарду это понадобилось?

Джон прислонился плечом к каменной стене.

— Он хочет убрать Филиппа из столицы на время. Пока ты будешь в Карсте, отец проведёт свои реформы и начнёт ломать влияние Габо в Совете. Без Филиппа рядом с канцлером ему будет проще.

Григорий нахмурился.

— Он боится, что Филипп встанет на сторону тестя?

Джон пожал плечами.

— Было бы странно, если бы этого не случилось.

Григорий несколько мгновений смотрел на него, стараясь уловить хоть малейшее изменение в лице. Джон говорил спокойно, почти буднично, однако именно эта спокойность не давала принять сказанное безоговорочно. В его голосе не слышалось ни тревоги, ни торжества, но Григорий слишком хорошо его знал, чтобы не заметить: Джонатан уже думал дальше.

— И что тогда сделает Габо? — спросил он.

— Смирится.

Ответ прозвучал настолько быстро и просто, что Григорий едва не усмехнулся.

Они снова пошли вперёд. Коридор вывел их к лестнице, и Джон начал спускаться, придерживаясь правой рукой за перила. Левая всё ещё побаливала после вчерашнего удара, хотя по его движениям почти ничего нельзя было понять.

— Просто смирится? — переспросил Григорий.

— А что ему ещё остаётся?

Джон говорил тихо, не оборачиваясь. Внизу виднелся пустой пролёт, залитый утренним светом.

— Ричард стал королём. Габо это переживёт. Люди его положения всегда переживают подобные вещи.

Григорий ничего не ответил. Он не верил.

Канцлер мог уступить место, мог отступить от открытой борьбы, мог временно исчезнуть из первых рядов Совета, если этого требовала обстановка. Но исчезнуть совсем — нет. Такие люди не отказываются от влияния только потому, что обстоятельства однажды повернулись против них. Они просто перестают быть заметными.

Григорий подумал о вчерашнем разговоре с Филиппом, о записке, о тайном разговоре в присутствии канцлера, о том, как легко Габо оказался рядом с чужими решениями. Слишком многое говорило о том, что он привык действовать через других.

Но сейчас его волновало другое.

Григорий чуть нахмурился.

— Ты случаем не знаешь, почему брак между Филиппом и Габриэлой не состоялся?

— Карл тебе не рассказывал?

— Нет.

— А сам Филипп?

— Тоже нет.

Джон покачал головой.

— Я думал, кто-нибудь из них обязательно объяснит тебе.

Они миновали ещё один поворот. Григорий уже узнавал дорогу. Здесь стены становились светлее, а тяжёлые портьеры сменялись более простыми. Он понял, что они идут в сторону гостевого крыла, туда, где ему отвели комнату после вчерашнего вечера.

— Значит, объяснишь ты.

— Ладно.

Джон некоторое время молчал, будто вспоминал последовательность событий.

— Габриэла была обещана Филиппу задолго до того, как твоё имя вообще появилось в этой истории. Ричард и Маре договорились между собой. Это должен был быть хороший союз. Карст, богатства и влияние Маре. Габриэла считалась подходящей женой для наследника.

— Насколько я знаю, она действительно должна была стать его женой.

— Должна была.

Джон скосил взгляд на него.

— Только Филипп умудрился всё испортить.

— Из-за чего?

— Из-за женщины.

Григорий замедлил шаг.

Джон посмотрел на него почти с удивлением.

— Ты не знаешь, кто была первой женщиной Филиппа?

— Нет.

— Тогда ты многое пропустил.

В голосе Джона появилась едва заметная ирония.

— Нам было пятнадцать, когда ты уехал из Капитолия, верно?

— Да.

— Тогда всё сходится. Это случилось уже после твоего отъезда. Примерно через год.

Григорий несколько мгновений молчал.

Он вспомнил тот период. Военная академия, служба, первая долгая поездка за пределы столицы. Филипп тогда оставался для него тем же другом, с которым они росли бок о бок, и Григорий даже не представлял, что за год их жизнь успела настолько измениться.

— Дочь Габо, — сказал Джон.

Григорий повернул к нему голову.

— Что?

— Первой женщиной Филиппа стала дочь канцлера, его нынешняя жена.

Внутри неприятно сдвинулось что-то тяжёлое.

— Когда это произошло?

— Непосредственно перед тем, как Филипп должен был ехать в Карст просить руки Габриэлы.

Джон говорил без осуждения. Даже слишком сухо.

— Она ведь старше его? — спросил Григорий.

— Немного. Но дело было не в возрасте. Она знала, чего хочет. А Филипп в ту пору был ещё совсем молодым и ужасно легко увлекался.

Григорий невольно вспомнил вчерашнего Филиппа — вспыльчивого, упрямого, готового броситься в драку из-за одного оскорбления. Мальчишка, которого он когда-то знал, никуда не исчез. Только теперь у его характера появились последствия посерьёзнее разбитого носа или сорванной тренировки.

— И он отказался от Габриэлы?

— Почти сразу.

— Просто так?

— Не совсем.

Джон едва заметно пожал плечами.

— Дочь Габо вскружила ему голову. После этого Филипп решил, что никакая договорённость ему больше не нужна. В Карст ехать не хотел. Когда Ричард настоял, начал сопротивляться. А в Кархарте уже открыто конфликтовал с Маре.

— Что значит конфликтовал?

— Вёл себя отвратительно.

Джон произнёс это почти без выражения.

— Он несколько раз унизил графа Маре на глазах других людей, спорил с ним из-за каждой мелочи, отказывался разговаривать с Габриэлой и вообще дал понять всей семье, что не собирается ничего выполнять. Один раз он даже заявил, что не позволит старикам решать, на ком ему жениться.

— Очень похоже на него.

— Тогда ему было шестнадцать. Это немного смягчает.

— Немного.

Джон хмыкнул.

— Габриэла не выдержала первой. Она несколько раз пыталась поговорить с ним спокойно. А потом случился настоящий скандал.

Григорий почувствовал неприятное стеснение в груди.

— Насколько серьёзный?

— Достаточно, чтобы весь дом Маре несколько недель не хотел слышать о Честерах.

Они свернули в очередной коридор. Из соседнего окна падал свет, и Григорий увидел своё отражение в стекле. Лицо всё ещё выглядело утомлённым. Он машинально поправил очки.

— И чем всё закончилось?

— Ричард вмешался. Он фактически отменил прежнюю договорённость и забрал Филиппа обратно в столицу.

— А потом предложил мне этот брак.

— Именно.

Теперь картина складывалась целиком.

Григорий ещё некоторое время шёл молча, прокручивая услышанное. История шестилетней давности неожиданно связала слишком многое: Филипп, дочь Габо, граф Маре, Габриэла, прежняя помолвка и нынешняя свадьба, которая теперь должна была стать его собственной. Всё это существовало задолго до него, но теперь словно стянулось вокруг его жизни, не оставляя почти ни одного свободного места.

Джон, казалось, заметил, что он замолчал.

Он указал вперёд, туда, где коридор уже начинал освещаться утренним светом.

— Тебе, похоже, пора.

Григорий проследил за его взглядом.

Из одной из гостевых комнат как раз вышла молодая женщина. Рыжие волосы, ещё недавно убранные в сложную вечернюю причёску, теперь свободно падали на плечи и лишь частично были собраны сзади. На ней уже не было чёрного платья, в котором он видел её вчера. Простое дорожное платье сидело гораздо скромнее, рукава были застегнуты у запястий, на плечах лежала лёгкая накидка.

Позади неё показалась служанка.

Она с трудом тащила тяжёлый чемодан, украшенный дорожными ремнями. По всему было видно, что женщина собиралась покинуть замок.

У Григория неприятно сжалось внутри.

Он уже знал, куда она направляется.

Кархарт. Дом.

Джон снова посмотрел на него и едва заметно усмехнулся.

— Иди.

— Куда?

— Ты же сам хотел с ней поговорить.

Григорий ничего не ответил.

Джон, разумеется, не знал причины его замешательства. Он смотрел на девушку лишь как на женщину, к которой Григорий проявил слишком заметный интерес за последние сутки. Для Джона всё было очевидно и потому не требовало объяснений.

— Пока не уехала, — добавил он.

Григорий коротко кивнул и направился вперёд.

Девушка его ещё не заметила.

Служанка спустилась по лестнице первой, унося чемодан, а сама женщина задержалась возле двери, проверяя что-то в небольшой дорожной сумке. Она двигалась спокойно, и в каждом жесте сохранялась та же аккуратность, которую Григорий видел вчера. Даже собираясь уехать, она не выглядела растерянной.

Она повернулась к служанке, уже успевшей спуститься на несколько ступеней.

— Чемодан отправьте к моей карете. Остальное тоже.

— Да, госпожа.

Теперь, когда между ними не было ни чужих взглядов, ни музыки, ни множества людей, Григорий вдруг обнаружил, что не знает, с чего начать. Вчера он легко задавал ей вопросы, пытался разгадать её происхождение, строил версии, уверенно ошибался одну за другой. Сегодня всё это казалось особенно нелепым.

Она сама заметила его, прежде чем он успел придумать обращение.

Взгляд девушки скользнул по его лицу, остановился на глазах, затем ненадолго опустился к вороту камзола.

Она не улыбнулась.

— Не томите. Говорите, что хотели.

Григорий почувствовал себя ещё более неловким. Он посмотрел на неё и впервые увидел не загадочную гостью, не предполагаемую дочь Маре, не женщину, чью личность пытался разгадать весь вечер.

Перед ним стояла его младшая сестра.

— Я хотел извиниться за вчерашнее.

Она продолжала смотреть на него спокойно.

— За то, что не узнал вас.

Никакой реакции.

— Я действительно не понял, кто вы.

Она отвернулась и пошла по коридору.

Григорий несколько шагов не двигался, затем поспешил следом.

— Я серьёзно.

Она не остановилась.

— Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что это уже произошло.

Её тон оставался безупречно ровным. От этого становилось только хуже.

Григорий снова замолчал. Он чувствовал, что любое объяснение сейчас прозвучит жалко. Вчера он слишком самоуверенно искал разгадку там, где стояла его собственная кровь. Теперь ему оставалось только принимать последствия.

Они дошли до лестницы.

Внизу через высокие окна уже виднелся внутренний двор. Там двигались слуги, готовились кареты, слышался глухой перестук копыт.

Григорий остановился.

Она сделала ещё несколько шагов, затем заметила, что он больше не идёт.

— Что?

— Вы ведь уезжаете в Кархарт?

Она чуть повернула голову.

— Да.

— Я тоже скоро отправлюсь туда.

Девушка остановилась, всего на мгновение. Затем повернулась к нему.

— Тогда желаю вам удачи.

В её голосе было столько нарочитого безразличия, что Григорий почти почувствовал его физически. Она говорила так, будто это не касалось её вовсе.

Он нахмурился.

— Я хотел бы навестить наш фамильный замок.

Она ничего не ответила.

— Можно мне появиться там?

На этот раз она посмотрела прямо ему в глаза. В этот момент в её лице что-то изменилось.

— Это замок и ваш в том числе.

Григорий замер.

Она продолжила, всё так же спокойно:

— Странно просить разрешения вернуться домой.

После этого она отвернулась.

Григорий остался на месте, но почти сразу услышал её голос:

— Я доложу отцу о вашем скором прибытии.

Он поднял взгляд.

Она уже спускалась по лестнице.

Рыжие волосы скользнули по плечам, простое платье исчезло за поворотом, и через несколько мгновений в коридоре не осталось ничего, кроме тихого шороха её шагов.

Григорий продолжал стоять.

Он посмотрел вниз, на двор, где уже готовилась к отъезду карета.

Кархарт.

Фамильный замок.

Отец.

Сестра.

Вчера все эти понятия были для него далёкими и почти чужими. Сегодня они впервые начали приобретать лица.

Григорий медленно вдохнул.

Ему предстояло вернуться домой.

Только теперь он уже не был уверен, что знает, что для него значит это место.