Григорий шёл вслед за процессией, стараясь не смотреть слишком долго на короля. Теперь, когда старик находился всего в нескольких шагах впереди, его состояние ощущалось особенно отчётливо. Каждый осторожный шаг, каждое движение плеч, каждая короткая остановка перед очередной неровностью пола говорили больше, чем все недавние слухи.

Рядом с ним неизменно оставался Зефир. Светлые волосы молодого графа почти серебрились под факелами, а рука по-прежнему лежала на локте государя с той спокойной уверенностью, которая могла появиться лишь после долгой привычки.

Вокруг короля двигалась гвардия — шли молча, не заслоняя его от взглядов, но и не позволяя никому приблизиться.

За пределами этого тесного круга уже слышалась приглушённая музыка. Где-то впереди оркестр продолжал играть, однако мелодия едва пробивалась сквозь стены и тяжёлые двери. До Григория доносились только отдельные звуки — протяжный голос струн, тихий удар барабана, шелест множества людей. Праздник ждал их, но теперь в этом ожидании было что-то неловкое.

Григорий шёл чуть позади Джонатана. Несколько мгновений он молчал, перебирая в голове увиденное. Вопрос давно созрел, но произнести его при Ричарде и короле он не решался. Когда процессия свернула в широкий коридор, а шум зала стал громче, между ними возник короткий промежуток, скрытый от ближайших придворных голосами и шагами гвардейцев.

Григорий слегка наклонился к Джонатану.

— Кто вообще такой этот Зефир?

Джонатан, шедший с прямой спиной, не повернул головы сразу. Только после короткой паузы уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Его родители получили титул и поместье совсем недавно, незадолго до смерти. Семья занималась алхимией, делала разные лечебные средства, отвары, порошки. Всё такое.

Григорий чуть опустил подбородок. Он уже начинал понимать.

— Алхимики?

— Да.

Джонатан произнёс это без особого интереса, будто рассказывал о старом знакомом, хотя в его голосе слышалась привычная осторожность.

— Когда лекари замка и иностранные доктора не смогли справиться с болезнью деда, канцлер привёл во дворец отца Зефира. И, как ни странно, его настои помогли.

Григорий медленно выдохнул носом.

Теперь многое вставало на место. Не случайный юноша, оказавшийся рядом с королём. Не дальний родственник, не новый любимец двора и не праздный аристократ, которому позволили приблизиться к государю ради прихоти. Его семья была нужна королевскому дому. Более того — она оказалась нужна именно тогда, когда прежние средства перестали помогать. Это многое объясняло.

Григорий посмотрел на Зефира ещё раз.

Тот что-то тихо сказал королю. Филипп Второй не ответил, только слегка повернул голову в его сторону. В этом движении было столько привычки, что Григорий невольно почувствовал неприятный холод. Зефир уже давно перестал быть человеком, которого просто допускают к государю. Он стал частью повседневной жизни старика.

— А титул? — спросил Григорий.

— Награда.

Джонатан наконец взглянул на него.

— Или способ удержать возле себя тех, кто оказался полезен. Тут можешь выбирать сам.

— Его отец?

— Умер.

Джонатан снова отвернулся.

— Передал всё сыну.

Григорий больше ничего не спрашивал. Ответов было достаточно, чтобы понять главное: Зефир поднялся слишком быстро. Его семья получила место среди старых домов не через браки, войны или многолетнюю службу, а благодаря знаниям, которые понадобились королевскому двору в нужный момент. Для одних это было бы поводом для зависти, для других причиной насторожиться.

Зефир выглядел слишком молодым для человека, которому уже приходилось видеть смерть отца, принимать титул и ежедневно следить за состоянием короля. Его мягкое лицо плохо сочеталось с этим грузом. Однако в поведении юноши не было ни растерянности, ни попытки казаться старше. Это тревожило сильнее всего.

Двери бального зала распахнулись.

Шум обрушился на них сразу, хотя и не стал громким. Тысячи звуков складывались в единую плотную массу: шелест дорогих тканей, приглушённый смех, перестук каблуков, негромкие разговоры, музыка, которую музыканты продолжали держать на низком звучании. При появлении короля всё это начало стихать само собой.

Гвардия раздвинула людей перед процессией без грубости, но с такой твёрдостью, что толпа почти мгновенно распалась на две стороны. Перед Ричардом и королём образовался широкий проход от дверей к сцене.

Григорий вошёл вслед за Джонатаном.

Свет люстр ложился на паркет ровными золотистыми пятнами. В зеркалах множились фигуры придворных, и от этого зал казался ещё полнее. Мужчины расступались, женщины отступали к стенам, придерживая платья. Некоторые лица Григорий уже знал, другие видел впервые. И почти на каждом теперь было одно выражение — ожидание.

Музыка оборвалась постепенно.

Сначала один из музыкантов перестал играть. Другой заметил короля и опустил инструмент. Третий поспешно потянулся к футляру. Через несколько мгновений мелодия окончательно исчезла, оставив после себя странную пустоту.

Ричард поднялся на сцену первым.

Он не торопился, но Григорий хорошо видел, сколько напряжения скрывается в этой внешней неторопливости. Наследный принц держал плечи прямо, лицо сохранял спокойным, однако взгляд постоянно возвращался к отцу.

Следом поднялся Филипп Второй.

Зефир помог ему сделать последние несколько шагов. Старик остановился возле кресла, приготовленного для него, и на мгновение прикрыл глаза. Затем сел.

Григорий и Джонатан остались в первых рядах, чуть ниже возвышения.

Ричард дождался полной тишины.

Лишь после этого он оглядел зал.

— Я вновь благодарю вас за то, что вы прибыли сегодня в Алый замок.

Голос его звучал ровно и глубоко. Он не пытался перекрывать пространство силой. Ему и не требовалось. Внимание собравшихся уже принадлежало ему.

— Для королевства прошедшие годы были непростыми. Мы потеряли людей, города, земли. Многие семьи до сих пор не дождались тех, кого провожали на войну. И всё же сегодня здесь собрались люди, которые приехали не только из разных провинций Леора.

Ричард сделал небольшую паузу.

Григорий заметил, как несколько иностранцев в дальней части зала подняли головы.

— Среди наших гостей есть те, кто проделал долгий путь из других королевств. Люди с берегов и земель, которые большинство из нас знает лишь по картам. Их присутствие здесь имеет особое значение.

Голос наследного принца оставался спокойным.

— Война закончилась, но мир не начинается в тот день, когда замолкает оружие. Для этого требуется время. Требуются торговля, дороги, договоры и, прежде всего, люди, готовые снова разговаривать друг с другом.

Григорий слушал, но мыслями всё ещё возвращался к Зефиру.

Тот стоял возле короля, чуть склонив голову, и почти не смотрел в зал.

Слишком юный граф. Слишком близко к государю.

И теперь Григорий знал, почему.

Ричард продолжал говорить о будущем Леора, о восстановлении провинций и возвращении домой солдат. Его речь была спокойной, лишённой воинственной торжественности. Он говорил о том, что королевству предстоит заново собирать себя из того, что осталось после войны.

Он напомнил, что война была долгой и кровавой, что Леор не был её зачинщиком, что сосед на юге первым перешёл границу и заставил королевство поднять оружие. Годы прошли в сопротивлении, в потерях, в отступлениях и возвращении утраченных городов, и лишь теперь, спустя столько времени, Леор мог говорить о победе не как о надежде, а как о свершившемся факте.

Григорий слушал, но взгляд его медленно скользил по залу.

Чем дольше говорил наследный принц, тем яснее становилось, что внимание людей принадлежит вовсе не ему. Ричард стоял под светом люстр, уверенный, спокойный, безукоризненно собранный. Он говорил именно так, как должен был говорить будущий король перед знатью и иностранными гостями. Но лица напротив выдавали другое.

Люди смотрели на Филиппа Второго.

Григорий заметил это сначала у одного из старых аристократов возле колонны. Тот держал бокал на уровне груди и почти не двигался. Его глаза были прикованы к королю. Рядом стояла молодая женщина, однако она уже несколько раз пыталась привлечь внимание мужа и каждый раз получала лишь короткий жест рукой, означавший: потом.

Дальше, у самой стены, двое послов переглянулись. Один что-то тихо произнёс, второй ответил едва заметным движением головы. На другом конце зала пожилой аристократ наклонился к соседу, но разговор оборвался, едва король пошевелился.

Григорий начал замечать детали, которые прежде ускользали от него.

Люди вытягивали шеи, некоторые даже перестали пить.

У одного из молодых дворян бокал застыл возле губ. Несколько женщин смотрели на короля с плохо скрытой тревогой. Старики, напротив, почти не меняли лиц, однако именно их неподвижность казалась Григорию наиболее выразительной. Они слишком хорошо знали двор, чтобы позволить себе открытое удивление.

Многие из присутствующих, вероятно, видели Филиппа Второго впервые за долгие месяцы. И теперь перед ними оказался не тот государь, которого они привыкли представлять по старым портретам.

Король стоял возле сына, тяжело опираясь на Зефира. Тёмный мех скрывал его тело почти целиком, но не мог скрыть того, что старик не держался на ногах самостоятельно. При каждом небольшом движении плечо его чуть уходило в сторону, и рука молодого графа тут же поддерживала его.

Григорий почувствовал неприятное напряжение под рёбрами.

Всё было слишком очевидно.

Ричард мог говорить о победе, восстановлении городов и будущем Леора сколько угодно, но достаточно было одного взгляда на короля, чтобы весь зал понял: настоящее будущее обсуждается вовсе не на сцене.

Григорий медленно перевёл взгляд на Джонатана.

Тот стоял рядом, скрестив руки за спиной. Чёрные волосы отбрасывали на лицо тонкую тень, и из-за этого его профиль казался ещё резче. Он смотрел на сцену, однако Григорий заметил, что Джон уже давно перестал слушать речь.

— Ты тоже это видишь? — едва слышно спросил Григорий.

Джон не повернул головы.

— Весь зал видит.

— Тогда почему все молчат?

— Потому что говорить пока нечего.

Григорий нахмурился.

— Почему он вдруг делает ставку именно на тебя? А не на законного наследника Филиппа?

Джонатан не повернул головы. Только пальцы его чуть сильнее сжались за спиной.

— Ты знаешь жену Филиппа?

Григорий нахмурился, стараясь сообразить, к чему тот ведёт вопрос.

— Да. Дочь канцлера Габо.

Джон едва заметно кивнул.

Этого оказалось достаточно.

Григорий снова посмотрел на сцену. Перед глазами почти сразу возникла цепочка, которую раньше он не складывал воедино: дочь канцлера в доме Филиппа, сам канцлер — один из самых влиятельных людей Леора, а теперь рядом с законным наследником находилась целая семья, способная постепенно окружить его собственными интересами.

— Значит, канцлер теперь держит Филиппа при себе, — сказал он вполголоса.

Джон едва заметно усмехнулся одной половиной рта, но в его глазах не было веселья.

— Именно.

Он помолчал, наблюдая за отцом.

— Мой отец опасается власти канцлера. И я бы сказал, что между ними уже идёт собственная, тихая борьба. Не на виду, конечно. Но она есть.

Григорий опустил глаза.

— Ты думаешь, Филипп позволит собой управлять?

— Филипп не любит, когда им управляют.

— Это не ответ.

— Знаю.

Джон наконец посмотрел на него.

В его лице не было обычной насмешки. Только усталость и раздражение, которое он, похоже, давно привык держать внутри.

— Филипп добрый. Иногда слишком. Он верит людям, если те не дают ему прямого повода сомневаться. А Габо не станет давать ему такой повод. Ему это не нужно.

Григорий едва заметно качнул головой.

— Ты считаешь канцлера настолько опасным?

— Я считаю его опытным.

Джон снова повернулся к сцене.

— Опасность обычно начинается с этого.

Григорий ничего не ответил.

Ричард в этот момент говорил о необходимости сохранить единство королевства. Звучало это почти буднично, однако после разговора с Джонатаном каждое подобное выражение приобретало другой оттенок.

Единство. Стабильность. Будущее.

— А ты? — спросил Григорий. — Ты действительно хочешь трон?

Джон некоторое время молчал.

Он не посмотрел на Григория.

— Нет.

Ответ прозвучал настолько быстро, что Григорий невольно поднял брови.

— Нет?

— Я не сказал, что откажусь, если отец решит иначе, — теперь в его голосе появилась сухая усмешка. — Но сам просить его об этом не стану.

Григорий посмотрел на профиль друга. За внешней прямотой Джонатан редко позволял себе показать, что именно его тревожит. Но сейчас это читалось достаточно ясно.

— Потому что ты незаконнорождённый?

Джон медленно выдохнул.

— Потому что я знаю, что будет после.

Григорий ничего не сказал.

— Если отец назовёт меня преемником, половина двора решит, что я украл место у Филиппа. Другая половина начнёт искать способ использовать меня против него. А те, кто не захочет выбирать сторону, будут ждать, пока мы сами перегрызём друг другу горло.

Он говорил тихо, почти лениво, но последние слова прозвучали слишком точно, чтобы их можно было принять за обычную горечь.

— И всё это из-за канцлера?

— Не только.

Джон на секунду опустил глаза.

— Но Габо станет первым, кто воспользуется этим.

Речь Ричарда ещё не успела окончательно раствориться под высокими сводами, когда залу принесло новое, более тяжёлое ожидание. По рядам прошёл приглушённый шорох: люди меняли положение, поправляли рукава, наклонялись друг к другу, пытаясь угадать, что должно произойти дальше. Даже те, кто ещё недавно следил за королём, теперь начали поглядывать в сторону боковых дверей. Воздух казался плотнее от множества дыханий, от тепла свечей и воска, от едва уловимого запаха нагретой ткани.

Ричард коротко обернулся к церемониймейстеру.

Тот понял жест без дополнительных распоряжений и сделал знак музыкантам отойти ещё дальше. Несколько человек поднялись со своих мест и направились к лестнице, ведущей на возвышение.

Только тогда Григорий понял, что наступила та часть вечера, ради которой его самого, вероятно, и вызвали во дворец.

Награждение.

Первым появился пожилой полковник с широкой серебряной полосой на груди мундира. Он шёл медленно, но самостоятельно, придерживая левую руку у бедра. Следом поднялся капитан с заметным шрамом на щеке, затем майор, потерявший кисть правой руки. За ними один за другим выходили другие офицеры.

Григорий смотрел на них и почти сразу перестал замечать зал.

Эти лица были ему знакомы.

Одного он помнил по зимнему лагерю у реки, где тот трое суток не позволял людям отступить, хотя сам уже едва стоял на ногах. Другого видел под огнём у старой крепости, когда тот с двумя ротами удерживал разрушенную стену до прихода подкрепления. Третьего Григорий встречал почти ежедневно в последние месяцы войны. Тогда они говорили коротко, спали мало и редко вспоминали о доме.

Теперь на них были парадные мундиры.

Ткань сидела плотнее обычного на плечах тех, кто успел потерять вес за годы походов. У некоторых воротники скрывали следы старых ран. Один офицер заметно прихрамывал. Другой держал спину слишком прямо — так ходят люди, которым больно сгибаться.

Ричард называл их имена.

Каждый раз зал отвечал сдержанными аплодисментами.

Григорий почти не слышал их.

Перед ним проходила война, только теперь лишённая грязи, дыма и криков. Она стояла на возвышении в чистых мундирах, с вымытыми лицами и орденами на груди.

И всё же это были лишь несколько человек.

За их спинами оставались тысячи.

Те, кто лежал сейчас в лазаретах. Те, кто вернулся домой с ногами, которые уже никогда не позволят им пройти прежнюю дорогу. Те, кто не смог привыкнуть к тишине после артиллерийского огня. Те, чьи семьи получили лишь письмо с печатью военного ведомства. Те, кого хоронили в чужой земле, не успев даже узнать, чем закончилась битва.

Зал не мог вместить их всех.

Даже память о них здесь занимала бы слишком много места.

Григорий сжал пальцы за спиной.

Он почувствовал знакомое напряжение в ладонях и заставил себя расслабить руки. Война давно закончилась. По крайней мере, так говорили.

Ричард тем временем вызвал следующего офицера.

И тогда Григорий увидел знакомую фигуру возле боковой колонны.

Лейтенант Вейн.

На несколько часов он почти забыл о нём.

Вейн стоял среди других офицеров, чуть в стороне от основной группы. Григорий слишком хорошо его знал, чтобы не заметить: лейтенант явно чувствовал себя среди придворных неуютно и уже несколько раз пытался найти глазами знакомое лицо.

Григорий встретился с ним взглядом.

Вейн едва заметно улыбнулся.

В следующую секунду Ричард произнёс его фамилию.

— Лейтенант Вейн.

Вейн вздрогнул, будто до последнего надеялся, что его вызовут позже.

По залу прошёл лёгкий шорох.

Лейтенант выпрямился и направился к сцене.

Григорий невольно следил за каждым его шагом. Они вместе прошли слишком многое, чтобы сейчас смотреть на Вейна лишь как на одного из награждаемых офицеров.

Ричард встретил его спокойным взглядом.

— Лейтенант Вейн, за службу в период Южной кампании и участие в обороне восточного участка фронта корона выражает вам благодарность.

Награда была вручена без длинной церемонии.

Вейн поклонился.

Следующим вызовут его. Он почувствовал это ещё до того, как Ричард повернулся к церемониймейстеру.

Внутри неприятно сжалось.

Григорий всегда предпочитал находиться там, где его никто не замечает. На поле боя это было удобно. Можно было наблюдать, оценивать положение, отдавать распоряжения и не тратить силы на то, чтобы следить за чужими взглядами. Но здесь всё было иначе, здесь на него будут смотреть. И даже не солдаты, не офицеры. Аристократы, иностранцы, придворные, люди, которым достаточно одной ошибки, чтобы превратить её в разговор на месяц.

Он почувствовал, как очки слегка сползают по переносице, и машинально поправил их.

Ричард поднял взгляд от списка. Их глаза встретились. На лице наследного принца появилась едва заметная улыбка.

Григорий уже знал, что сейчас произойдёт.

— Капитан Григорий Бениар.

В груди у него стало тесно.

Он сделал шаг вперёд.

Зал будто увеличился.

Ещё несколько мгновений назад он стоял среди людей и чувствовал себя частью общей массы. Теперь каждый шаг отдавался в ушах слишком отчётливо. Паркет под сапогами казался гладким и чрезмерно светлым, а взгляды со всех сторон ощущались почти физически.

Григорий не любил этого, совершенно не любил.

Он предпочёл бы снова оказаться на Южных Вратах, где вокруг грохотали орудия, где приходилось кричать, чтобы тебя услышали, где никто не замечал, как дрожат пальцы после боя. Здесь же достаточно было просто идти вперёд, но это оказалось труднее.

Он поднялся по ступеням.

Ричард стоял перед ним.

За плечом наследного принца сидел Филипп Второй. Король смотрел прямо на Григория.

Зефир находился рядом. На лице молодого графа не было ни любопытства, ни неприязни, только спокойное внимание.

Григорий остановился.

Ричард произнёс:

— Капитан Бениар участвовал в обороне Южных Врат в решающей фазе кампании. Под его командованием гарнизон удерживал позиции до прибытия сил подкрепления, несмотря на значительное превосходство противника.

Григорий смотрел прямо перед собой.

Он слышал каждую фразу, но воспринимал её будто издалека.

Перед глазами возникли не стены Алого замка, а совсем другие стены — обугленные, расколотые артиллерийским огнём. Вспомнился утренний холод, мокрые перчатки, кровь на рукаве, крик связного, который тогда почти сорвал голос.

Ричард продолжал:

— Именно Григорий обезглавил командование армии Султаната. Благодаря этому королевская армия получила время, необходимое для контрудара. Враг отступил, а Южные Врата были сохранены.

В зале раздались аплодисменты.

Григорий почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

Не потому, что награда была незаслуженной.

Просто эти аплодисменты не имели никакого отношения к тому, что происходило там.

Он помнил лица людей, которые не дожили до контрудара.

Помнил мальчишку из второго взвода, которому было едва девятнадцать.

Помнил сержанта, державшего знамя уже после того, как у него была перебита рука.

Никто из них не стоял сейчас здесь.

Ричард протянул ему награду.

Григорий сделал шаг.

И в этот момент он снова встретился взглядом с Филиппом Вторым.

Старик смотрел на него молча, в его глазах не было гордости, не было и прежнего раздражения. Только тяжёлое, непроницаемое внимание.

Григорий остановился перед ним на мгновение дольше, чем следовало, затем опустил голову.

Он не знал, что именно увидел в лице старого короля, но впервые ему показалось, что Филипп Второй смотрит на него не как на чужого. И это почему-то тревожило сильнее прежней неприязни.