— Сейчас мы отправляемся встречать короля. Он прибудет с минуты на минуту.

Эти слова прозвучали без привычной для Ричарда торжественности. Скорее как распоряжение, которое давно созрело и теперь просто должно было исполниться.

Григорий сразу понял, что его присутствие здесь не случайность. Если бы требовалось лишь встретить государя, достаточно было бы наследного принца, придворных и дворцовой стражи. Однако Ричард позвал именно его.

Эта мысль легла на плечи знакомой тяжестью.

За долгие годы рядом с наследным принцем Григорий успел понять одну простую вещь: Ричард почти никогда ничего не делал ради внешнего впечатления. Каждый человек рядом с ним имел своё место, каждый жест служил какой-то цели, и лишь спустя время становилось ясно, какой именно.

Что означало его присутствие сейчас?

Показать королю, что происходящее находится под контролем? Продемонстрировать, что рядом с Честерами стоят не только родственники, но и самые верные люди дома?

Или напомнить самому Григорию, где именно проходит граница между личной привязанностью и долгом?

Ответа он не находил, и это раздражало сильнее, чем хотелось признать.

Он привык действовать тогда, когда понимал направление удара. Сейчас же оставалось лишь идти следом, ощущая, как собственное незнание постепенно превращается в вязкое внутреннее напряжение.

По обе стороны уже выстроились гвардейцы. Их шаги быстро слились в ровный тяжёлый ритм, отражавшийся от каменных стен. В узких переходах Алого замка этот гул звучал особенно глухо, будто сами своды поглощали лишние звуки, оставляя лишь необходимое.

Джонатан двигался справа.

Он заметно протрезвел. Походка стала ровнее, плечи расправились, хотя левая рука всё ещё оставалась немного позади корпуса. Повязка скрывалась под тёмным рукавом, но осторожность каждого движения выдавала боль лучше любых бинтов.

Григорий незаметно сбавил шаг. Настолько немного, что со стороны это выглядело случайностью.

Через несколько мгновений они с Джонатаном уже шли рядом.

— Филипп много чего наговорил, — тихо проговорил Григорий.

Джонатан едва заметно усмехнулся.

— И ты ему поверил? — спросил он почти шёпотом.

Григорий не ответил.

Вопрос прозвучал слишком простым для того, что стояло за ним.

Он повернул разговор иначе.

— Кто начал первым?

Джонатан молчал несколько шагов, но потом спокойно сказал:

— Я.

Григорий перевёл на него взгляд.

На лице принца не было ни вызова, ни желания оправдаться, только прямота.

— Я начал драку, — повторил он уже чуть тише. — И не жалею.

— Почему?

Джонатан долго не отвечал.

Перед ними открывался очередной поворот коридора. Свет ламп ложился на пол длинными полосами, между которыми оставались тёмные промежутки. Они проходили через них один за другим, и каждый раз лица ненадолго исчезали в полумраке.

Лишь когда они снова вышли под свет, Джонатан негромко произнёс:

— Потому что Филипп назвал мою мать шлюхой.

Григорий почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Не удивление, скорее тяжёлое понимание.

Он слишком хорошо знал обоих.

Филипп умел говорить страшные вещи в ярости, почти не задумываясь о том, что произносит.

Джонатан же принадлежал к тем людям, которые способны многое стерпеть лично, но почти никогда не прощали оскорблений, обращённых к тем, кого считали своими.

Григорий уже собирался что-то сказать, когда почувствовал движение впереди.

Ричард обернулся.

Взгляд наследного принца скользнул по ним обоим. Внимательный, слишком внимательный.

Григорий мгновенно понял.

Он едва заметно приподнял ладонь возле бедра и коротким движением показал Джонатану замолчать.

Тот сразу уловил знак.

Губы его недовольно сжались. На миг он даже выглядел обиженным, будто его снова пытаются лишить какого-то права. Но всё же кивнул и больше не стал продолжать.

Ричард отвернулся и пошёл дальше, уже не подавая вида, что подслушал хоть что-то.

Через несколько минут они вышли наружу.

Алый замок остался за спиной огромной неподвижной массой. Факелы горели ровным жёлтым пламенем, ветер почти не тревожил их. Только изредка огонь слегка склонялся набок, заставляя длинные тени рыцарей медленно ползти по плитам двора.

У главных ворот уже ожидала тяжелая высокая королевская карета. Отделанная тёмным лакированным деревом с позолоченным гербом Честеров на дверце.

Передняя упряжь была запряжена великолепными жеребцами. Они стояли неподвижно, лишь изредка переступая копытами по камню. Их густые гривы поблёскивали в свете огней, а широкие груди поднимались спокойно и глубоко, словно долгий путь нисколько их не утомил.

По обе стороны кареты выстроились королевские рыцари. Даже среди дворцовой гвардии они выделялись не роскошью вооружения и не богатством одежды — их отличала неподвижность. Каждый стоял так, будто давно перестал замечать неудобство собственного доспеха.

Во дворе почти никто не разговаривал. Несколько задержавшихся придворных остановились у входа в замок, осторожно наблюдая за происходящим.

Музыка с бала сюда доносилась уже едва слышно. Она словно принадлежала другому вечеру.

Карета остановилась окончательно. Один из королевских гвардейцев шагнул вперёд и плавным движением открыл дверцу и отступил.

Несколько мгновений внутри сохранялась полутьма. Затем из кареты показалась стройная фигура.

Первое впечатление оказалось настолько неожиданным, что Григорий невольно задержал взгляд.

Светлые волосы, тонкое лицо, хрупкие плечи. В полумраке юношу легко можно было принять за девушку.

Он осторожно ступил на камень двора, придерживаясь за край дверцы, потом выпрямился во весь рост и обернулся обратно к карете.

Именно в этот момент первое впечатление рассеялось.

Несмотря на мягкость черт, в его движениях ощущалась уверенность, лишённая всякой изнеженности. Юношеская фигура оставалась стройной, почти лёгкой, однако осанка выдавала человека, привыкшего находиться рядом с теми, перед кем другие невольно склоняли головы.

Григорий не мог припомнить, чтобы когда-либо видел его прежде.

Ночь словно стала еще тише в то мгновение, когда юноша повернулся к дверце кареты и протянул руку внутрь.

Из темноты медленно показалась ладонь — сухая, покрытая крупными жилками, с длинными побледневшими пальцами. Она легла поверх молодой руки без торопливости, но и без колебаний, будто этот жест повторялся уже столько раз, что перестал требовать усилий.

Лишь после этого наружу начал выходить король.

Филипп Второй Честер был закутан в тяжёлые меха, почти скрывавшие его фигуру. Тёмный мех поглощал свет факелов, и лишь седые волосы да длинная борода выделялись на его фоне холодным серебром. Лицо казалось иссохшим, кожа плотно обтягивала скулы, а возле глаз легли глубокие складки, которые не исчезают даже тогда, когда человек отдыхает. Однако ничего беспомощного в нём не было. Он двигался медленно, будто давно научился жить в ином ритме, где никто уже не имел права требовать поспешности.

Нога осторожно коснулась красной ковровой дорожки, заранее расстеленной от кареты до ступеней Алого замка. Король ненадолго задержался, привыкая к опоре, после чего сделал следующий шаг.

Юноша не отходил ни на ладонь. Его пальцы по-прежнему поддерживали королевский локоть легко, почти незаметно. Не так, как поддерживают больного, опасаясь причинить неудобство, а с уверенностью человека, который давно знает каждое движение того, кому помогает.

Ричард рядом с Григорием будто стал выше. Спина наследного принца и прежде оставалась безукоризненно прямой, но сейчас в ней появилась особая собранность, словно внутри натянулась невидимая струна.

Джонатан тоже изменился. Он слегка опустил голову, и в этом движении не было ни покорности, ни страха. Скорее ожидание, которое приходит всякий раз, когда рядом оказывается человек, чьё присутствие само по себе меняет разговор ещё до того, как прозвучит первая фраза.

Григорий молча наблюдал, как старик приближается к ним.

Красная дорожка тянулась через весь двор узкой полосой. По обе стороны лежал влажный камень, поблёскивавший после вечерней сырости. На миг Григорию показалось, что этот тёмный ворс проложили вовсе не ради торжественности. Старым ногам проще идти по мягкому. Каменные плиты уже успели остыть, и холод от них чувствовался даже сквозь подошвы сапог.

Он перевёл взгляд на юношу.

Теперь, когда расстояние между ними сокращалось, можно было различить его лучше. Светлые волосы были аккуратно убраны назад, открывая лоб. Черты лица оставались необычайно мягкими для мужчины: тонкий подбородок, светлые ресницы, правильная линия губ. На вид ему едва ли исполнилось восемнадцать. Может, и меньше.

Именно это породило первую, совершенно неподобающую мысль.

Юноша был слишком молод. Слишком красив. Слишком близок к королю.

На краткое мгновение воображение само сложило эти признаки в ответ, от которого Григорию едва не стало неловко перед самим собой.

Он почти сразу мысленно оборвал эту догадку.

Слишком легко человеческий ум пытается заполнить пустоту нелепыми объяснениями, если настоящего не знает.

Молодой человек не пытался привлечь к себе внимание. Напротив, всё его существование сейчас словно сводилось к одному — незаметно помогать старику идти дальше.

От этого становилось только непонятнее.

Кто он?

Почему именно ему позволено находиться настолько близко к королевскому телу?

Во дворе хватало людей куда более знатных, чем неизвестный светловолосый юноша. Однако сейчас рядом с государем стоял именно он.

Король подходил всё ближе.

С каждым шагом становилось заметнее, насколько неподвижным оставалось его лицо. Не суровым, не холодным — просто неподвижным, словно каждое изменение выражения требовало усилия, которое не стоило тратить без необходимости. Только глаза продолжали внимательно смотреть вперёд.

Когда между ними осталось несколько шагов, Ричард первым склонился.

Джонатан последовал за ним.

Григорий тоже опустил голову.

Позади одновременно стихли даже негромкие переступания сапог. Гвардейцы словно превратились в часть стен. В наступившей тишине отчётливо потрескивала смола в факелах, и где-то совсем далеко коротко фыркнула лошадь.

Король остановился перед наследным принцем.

Ричард выпрямился.

— Ваше здоровье? — произнёс он спокойно.

Филипп Второй медленно поднял взгляд на сына.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило.

Затем старик лишь едва заметно наклонил голову.

И прежде, чем молчание успело стать неловким, заговорил сопровождавший его юноша.

— Регулярные целебные процедуры прошли благополучно, — сказал он ровным, негромким голосом. — Однако сейчас Его Величеству всё же необходим отдых. Я бы не советовал долго оставлять государя на ночном воздухе.

Голос оказался неожиданно глубоким. Без мальчишеской ломкости, которую Григорий почему-то ожидал услышать. Он говорил спокойно, уверенно, будто давно привык сообщать подобные вещи людям, не терпящим возражений.

Ричард перевёл взгляд с отца на юношу.

На одно короткое мгновение в лице наследного принца промелькнуло что-то жёсткое. Настолько быстро, что менее внимательный человек, вероятно, ничего бы не заметил.

— Молодой граф, — произнёс он с безукоризненной вежливостью, — вы обещали мне, что отец сможет принять участие в сегодняшнем торжестве. Гости уже собрались. Они ожидают именно Его Величество, чтобы услышать победную речь.

Молодой граф.

Эти два слова заставили Григория внимательнее всмотреться в незнакомца.

Титул неожиданно лёг на его плечи тяжело, почти чуждо.

Перед ним стоял совсем ещё молодой человек, лицо которого едва успело утратить юношескую округлость. И всё же к нему обращались как к главе рода.

Мысль пришла сама собой.

Чтобы столь юный человек уже носил графский титул, кто-то другой должен был освободить ему место. От этого незнакомец вдруг перестал выглядеть случайным красавцем при дворе. Перед Григорием оказался человек, которому пришлось слишком рано принять наследство, ещё не успев до конца расстаться с собственной молодостью.

Однако загадка лишь стала глубже. Он всё ещё не понимал, какова его роль при короле. Лекарь? Родич? Слуга высокого рода? Сопровождающий?

В любом случае рядом с королём он держался уверенно, а значит, был на своём месте. И это наблюдение тревожило ещё больше, чем сама молодость его лица.

Юноша склонил голову, не отводя ладони от локтя государя.

— Простите, наследный принц, — ответил он негромко. — Но я ничего не могу изменить. Его состояние слишком шаткое. Ему не следует напрягаться перед гостями.

Едва он договорил, король медленно повернул голову к Ричарду.

В глубине его глаз вспыхнуло раздражение. Старик заметно вдохнул, словно собираясь произнести длинную фразу, и Григорий невольно приготовился услышать тяжёлый, властный голос.

Но вместо этого из королевского рта вырвались лишь несколько хриплых, несвязных звуков. Они не складывались в речь. Что-то оборванное, вязкое, почти неузнаваемое.

Филипп Второй нахмурился так резко, что морщины на его лице стали ещё глубже. Казалось, сильнее всего сейчас его раздражало вовсе не возражение сына, а собственное бессилие.

Он вновь попытался заговорить, однако язык словно отказывался повиноваться. Губы двигались, челюсть напрягалась, в горле рождались приглушённые звуки, но человеческая речь так и не появилась.

Григорий почувствовал, как всё внутри медленно холодеет.

Он давно слышал, что король нездоров. Во дворце подобные разговоры всегда существовали — их произносили осторожно, между делом, вполголоса, будто сама болезнь государя могла услышать обращённые к ней имена. Одни уверяли, что старик уже не покидает покоев без лекарей. Другие говорили, будто он лишь быстро устаёт. Кто-то уверял, что слухи намеренно преувеличивают недруги.

Теперь слухов больше не существовало.

Перед ним стоял человек, который не мог выразить собственную волю так, чтобы его поняли без посредника.

Мысль оказалась тяжелее, чем сам увиденный недуг.

Григорию вспомнились рассказы ветеранов, служивших ещё в молодости короля. Они говорили о государе почти одинаковыми словами: суровый, молчаливый, непреклонный. Человек, способный несколькими короткими фразами оборвать спор между самыми влиятельными герцогами.

Теперь же тот самый рот, который когда-то отдавал приказы армиям, беспомощно ловил воздух, будто сама речь рассыпалась прежде, чем успевала обрести форму.

Во дворе по-прежнему стояла почти совершенная тишина. Никто не осмелился даже отвернуться. Гвардейцы сохраняли прежнюю неподвижность. Придворные у лестницы смотрели так осторожно, словно опасались стать свидетелями чего-то, чего видеть вовсе не следовало.

Рядом юноша едва заметно сжал локоть короля.

Григорий вновь поймал себя на том, что слишком внимательно наблюдает именно за ним. Не паж, не придворный красавец и явно не случайный спутник. Человек, возле которого старый король позволял себе слабость.

Эта мысль казалась куда важнее всех прежних догадок.

Он медленно перевёл взгляд на Ричарда.

Наследный принц не изменился в лице. Только тот, кто хорошо его знал, мог заметить, как едва напряглись мышцы возле глаз. За долгие годы Григорий научился различать подобные перемены почти безошибочно. Ричард видел перед собой не только больного отца. Он видел государя, которого вот-вот перестанут воспринимать прежним.

Джонатан стоял немного позади.

Голова его была чуть опущена, взгляд скользил куда-то в сторону факелов. Он не пытался смотреть на происходящее слишком пристально, будто понимал, что некоторые унижения человеку лучше переживать без лишних свидетелей. В этой сдержанности неожиданно обнаружилось уважение, которого Григорий раньше не замечал за ним столь ясно.

И только сейчас отсутствие Филиппа ощутилось особенно остро.

Ещё совсем недавно казалось, что сегодняшняя драка была главным потрясением вечера, теперь она вдруг поблекла.

Если сам король уже не способен говорить, значит, спор между его сыновьями переставал быть семейной ссорой. Он становился чем-то куда большим.

Будущее словно приблизилось на несколько шагов, и никто из стоявших здесь не выглядел готовым встретить его спокойно.

Король снова сделал попытку произнести хоть что-нибудь.

Из горла вырвался сухой, ломкий звук. Старик раздражённо прикрыл глаза. На одно короткое мгновение лицо его стало почти страдальческим, однако это выражение исчезло так быстро, что Григорий не был уверен, видел ли его на самом деле.

Юноша снова чуть наклонился к государю.

— Ваше Величество...

Он произнёс это почти шёпотом.

Ричард выдержал ещё несколько мгновений молчания, после чего перевёл взгляд на молодого графа.

— Граф Зефир, — произнёс он уже мягче. — Может ли Его Величество тогда хотя бы присутствовать на праздновании? Я сам зачитаю речь.

Зефир.

Григорий мысленно повторил его, словно стараясь понять, почему прежде никогда не слышал о человеке, которому наследный принц доверяет столь серьёзный разговор.

Молодой граф ответил не сразу, он сперва посмотрел на короля. Глаза его внимательно задержались на лице старика, на дыхании, на том, как тот стоит на ногах. Лишь после этого Зефир вновь поднял взгляд на Ричарда.

— Может, — спокойно сказал он. — Но ненадолго. После лечения Его Величеству необходим полный отдых. Не стоит перегружать его ещё и торжеством.

Ричард чуть кивнул, принимая это без спора.

В его лице на миг мелькнуло что-то усталое, затем выражение снова стало официальным, гладким и собранным. Они пришли к молчаливому согласию, и в этом было больше облегчения, чем торжества.

Король, всё ещё молчавший, лишь скосил глаза на сына, будто хотел показать, что последнее слово всё равно принадлежит ему, но губы его остались сжаты.

Ричард неожиданно смягчил выражение лица.

— Отец, — произнёс он совсем другим голосом. — Посмотри на Гришу. Наш Гриша совсем вырос.

Он сделал лёгкий жест в сторону Григория.

Тот почувствовал себя удивительно неловко.

Король медленно повернул голову.

Тяжелый неподвижный взгляд остановился на Григории.

Ричард продолжил почти тепло:

— Он стал героем прошедшей войны. Он бился за нас. Принёс нам победу. Порадуйся за него, отец.

На мгновение король не отводил от Григория глаз.

Потом, не меняя выражения лица, просто повернулся и медленно двинулся к входу в замок под руку с Зефиром. В этом движении было всё: и согласие, и раздражение, и полное нежелание спорить.

Григорий видел, как старик держится за локоть юноши, и ощущал неприятную ясность того, что король уже не в состоянии играть прежнюю роль без посторонней опоры, но упрямство его не стало слабее.

Он проводил старика взглядом.

Неприязнь короля к себе Григорий почувствовал почти физически. Она не нуждалась в объяснениях. Он слишком хорошо помнил своё происхождение.

Сын Бениаров. Потомок дома, который когда-то носил корону Карста и слишком долго оставался для Честеров врагом.

Ричард подарил ему положение и будущее. Но даже он не мог заставить прошлое исчезнуть.

Григорий служил королевскому дому верно. За него проливал кровь. Побеждал под его знамёнами. И всё же сейчас он ясно почувствовал, что для старого короля остаётся прежде всего сыном врага. Он был полезен, его терпели, его иногда ценили, но не принимали без остатка.

Эта неприязнь была такой же старой, как камни Алого замка. Она не нуждалась ни в обвинениях, ни в громких признаниях. Она просто существовала, переживая годы, войны и человеческие судьбы.