Григорий выскочил наружу почти бегом и сразу же понял, что зрение на миг опередило мысль. Возле пруда уже теснились люди. Фонари качались в руках гвардейцев, жёлтый свет рвал ночную темноту на отдельные островки, и каждый новый отблеск выхватывал то край плаща, то чью-то напряжённую ладонь, то испуганное лицо придворной дамы, поспешно прикрывавшей рот веером.

Вокруг быстро возникал тот особый беспорядок, который всегда сопровождает несчастье при дворе. Одни искренне стремились помочь, другие лишь искали возможность увидеть всё собственными глазами, чтобы уже утром пересказывать подробности за закрытыми дверями гостиных. Молодой дворянин с алой лентой на рукаве настойчиво пытался пробраться ближе, вытягивая шею поверх чужих плеч, однако гвардеец коротким движением ладони упёрся ему в грудь и без единого выражения на лице оттеснил назад. За ним ещё несколько человек переглянулись, недовольно зашептались, но спорить не решились. Шорох тяжёлых платьев, тревожные возгласы, лязг оружия, поспешные команды — всё смешалось в один глухой гул, над которым отчётливо поднимались лишь отдельные сердитые крики.

Воздух пах мокрой травой, раздавленными листьями и человеческим потом. Недавняя прохлада никуда не исчезла, однако теперь она ощущалась иначе, будто сама ночь стала жёстче.

Григорий почти не замечал людей перед собой. Он двигался прямо, не выбирая дороги, и уже через несколько шагов наткнулся на плотную цепь королевских гвардейцев.

— Дальше нельзя, — бросил кто-то, даже не посмотрев ему в лицо.

Он не остановился.

Первого стражника оттеснил плечом, второго заставил невольно сделать шаг в сторону. Слева один из паладинов церкви поднял руку, преграждая проход, но Григорий лишь коротко отстранил её.

— Пропустите.

Лишь теперь один из гвардейцев узнал его.

— Капитан Бениар...

Но договорить не успел.

Григорий уже оказался впереди.

Картина открылась сразу вся.

Драка закончилась.

Джонатана удерживали двое его же телохранителей — рослые темнокожие мужчины, сохранявшие поразительное спокойствие даже теперь. Один крепко держал принца за локоть, второй упирался ладонью ему между лопаток, не позволяя вновь броситься вперёд. Несмотря на это, Джонатан продолжал рваться. Его чёрные волосы растрепались, одна прядь прилипла ко лбу, грудь тяжело вздымалась.

По другую сторону стоял Филипп.

Его удерживали уже паладины Суда. Белый плащ одного из них успел испачкаться землёй. Сам принц всё ещё пытался вывернуться, плечи ходили ходуном, словно тело ещё не поняло, что схватка окончена.

— Полоумный придурок! — почти прохрипел Джонатан.

— Ублюдок! — сорвалось у Филиппа прежде, чем державший его паладин сильнее стиснул руку.

Эти голоса резанули Григория сильнее любого удара.

Он слишком хорошо знал обоих. В детстве братья дрались бессчётное количество раз. Из-за деревянного меча, из-за лошади, из-за очередности на стрельбище, из-за пустяков, которые через четверть часа уже вызывали смех. Тогда в каждом ударе ощущалось доверие. Они знали меру.

Сейчас меры не было. Всё выглядело так, будто каждый из них действительно хотел причинить другому боль.

Григорий почувствовал неприятную тяжесть где-то под рёбрами.

Алкоголь.

Он видел подобное на службе не один раз. Достаточно нескольких лишних кубков, и старая обида, ещё недавно казавшаяся смешной, неожиданно становилась важне рассудка. Человек переставал замечать, где заканчивается вспышка раздражения и начинается беда.

Его взгляд быстро нашёл Карла.

Тот стоял немного поодаль. Плащ был перекошен, воротник расстёгнут, каштановые волосы окончательно потеряли обычную аккуратность. Он тяжело дышал, словно действительно успел пробежать половину сада.

Карл заметил Григория почти сразу и ничего не сказал.

Но этого не требовалось.

В его лице уже читалось всё необходимое. Не растерянность, не страх. Вина. Та тяжёлая, вязкая вина, которая приходит прежде любых обвинений. Она появлялась у хороших офицеров после проигранного боя, даже если поражение происходило не по их вине. Карл смотрел именно так.

Григорию стало почти физически неприятно видеть этот взгляд. Он слишком хорошо понимал подобное чувство.

Не говоря ни слова, он перевёл взгляд ниже и сразу увидел кинжал.

Оружие лежало в примятой траве немного в стороне. Кто-то уже собирался поднять его, но пока никто не решался касаться. На стали густо темнела кровь, ещё не успевшая потускнеть.

У Григория похолодели ладони, сердце ударило один раз особенно тяжело. Он мгновенно поднял взгляд на Джонатана.

Левая кисть принца уже была наскоро перевязана полосой белой ткани. Повязка стремительно темнела, кровь проступала сквозь неё широким пятном.

Значит, всё-таки достал. Не глубоко, иначе Джонатан не стоял бы сейчас на ногах, но достаточно, чтобы случившееся перестало быть обычной семейной дракой.

Это уже было нападение с оружием.

Не имело значения, кто начал первым. Не имело значения, кто был пьян сильнее. Завтра весь Капитолий станет говорить лишь об одном. Два принца Честера сцепились на королевском балу. Один ранил другого кинжалом.

Подобные истории жили собственной жизнью. Они менялись с каждым пересказом, становились страшнее, обрастали подробностями, которых никто не видел. А при дворе слухи распространялись быстрее любых приказов.

Джонатан больше не вырывался, будто вместе с уходящей кровью понемногу уходил и гнев. Он тяжело дышал, позволяя телохранителям вести себя к замку, лишь изредка бросая через плечо ещё несколько резких фраз, однако они уже терялись среди общего шума.

Григорий резко повернулся к Филиппу.

Его тоже держали рыцари, и тот уже пытался стряхнуть их руки, но не мог вырваться. В груди у Григория поднялось не просто беспокойство, а почти панический, выжженный внутренний холод. Он оттолкнул ближайшего рыцаря плечом, потом второго, и грубо схватил Филиппа за одежду у груди, смяв мокрую ткань.

— Что вы оба творите? — спросил он, не стараясь смягчить голос.

На несколько мгновений Филипп перестал вырываться. Не потому, что успокоился, а потому что, наконец, увидел перед собой не одного из придворных, не рыцаря, не человека, пришедшего разбирать последствия, а Григория.

Того самого Григория, который когда-то стоял между ним и Джонатаном после очередной ссоры во дворе замка, когда оба ещё были мальчишками и считали каждую мелочь причиной для войны. Тогда Филипп обычно первым жаловался, что Джонатан опять его задел, а Джонатан первым делал вид, что ему всё безразлично. Григорий же всегда видел больше, чем они хотели показать.

Сейчас он смотрел на них и не узнавал.

Филипп тяжело сплюнул кровь в сторону. На губе у него была рана, а на щеке свежий грязный след кулака. Он упрямо выпрямил шею, насколько позволяли чужие руки, и ответил с неприязнью:

— Джон слишком много о себе мнит.

Григорий не сразу понял, к чему тот клонит.

— О чём ты вообще? — спросил он, сильнее сжав ворот.

Филипп фыркнул, и в этом звуке было столько раздражения, что Григорию захотелось встряхнуть его ещё сильнее. Не от злости. От бессилия.

Перед ним снова был тот же Филипп, которого он помнил с детства. Тот же упрямый мальчишка, который бросался вперёд, не думая о последствиях, потому что был уверен: если он достаточно сильно верит в свою правоту, то мир обязан остановиться и выслушать его.

Только теперь в руках у него был настоящий кинжал, и напротив стоял настоящий враг.

— Да о том, что этот склизкий ублюдок всё ещё лезет к отцу, шепчет ему в ухо про то, чтобы его узаконили, — выплюнул Филипп. — Чтобы он мог унаследовать корону. Вот о чём. Этот стервятник думает, что если будет достаточно долго кружить вокруг, то ему всё достанется.

Григорий замер.

На короткое мгновение ему показалось, что шум сада отодвинулся куда-то далеко. Не исчез полностью — он всё ещё слышал приглушённые голоса, шаги гвардейцев, звон оружия, тяжёлое дыхание людей вокруг, — но всё это стало словно за пределами расстояния.

Он медленно ослабил хватку на одежде Филиппа.

Узаконить.

Корона.

Джонатан.

Эти слова не складывались в привычную картину.

Григорий повернул голову.

Рыцари церкви стояли кольцом вокруг места, где ещё недавно происходила драка. Гвардейцы удерживали любопытных гостей подальше от воды. Несколько слуг уже направляли людей обратно к освещённым дорожкам, стараясь вернуть балу видимость порядка. Видимость. Только её.

Джонатан уже почти скрылся у входа в замок вместе со своей охраной. Его высокая фигура растворялась среди света из открытых дверей, и лишь тёмные волосы ещё несколько мгновений были заметны среди белых плащей.

Карл стоял чуть в стороне.

Он выглядел так, будто всё ещё находился там, возле пруда, где братья пытались уничтожить друг друга. Руки его были опущены вдоль тела, пальцы сжаты, а взгляд оставался неподвижным. Григорий видел в нём не только рыцаря церкви, которому пришлось остановить собственных братьев от греха, но и человека, оказавшегося между двумя сторонами одной семьи.

— Карл, — произнёс Григорий тихо.

Тот поднял взгляд.

— Уведи остальных. Оставь нас с Филиппом наедине.

На лице Карла на мгновение появилось сопротивление. Он словно хотел сказать что-то, но не сказал, ведь слишком хорошо знал этот тон.

— Да, — коротко ответил он.

Карл повернулся к гвардейцам и паладинам.

— Отведите людей назад. Никому лишнему сюда не подходить.

Его голос всё ещё был немного хриплым, но в нём уже появилась привычная собранность рыцаря. Люди начали выполнять приказ. Не сразу, неохотно, но начали.

Через несколько минут вокруг стало тише.

Григорий снова посмотрел на Филиппа. На разбитую губу, на кровь, оставшуюся у подбородка, на злость, которая всё ещё не ушла.

В голове постепенно возвращалось неприятное ощущение, которое он испытывал много лет назад, когда понял, что за детскими ссорами Честеров скрывается нечто большее.

Власть.

Она всегда находила способ испортить даже самые близкие отношения.

— Пойдём, — сказал он.

Филипп ничего не ответил.

Григорий повёл его к дереву у самой воды, туда, где старый ствол уходил корнями в землю, а густая крона скрывала их от большинства взглядов. Здесь свет фонарей уже не бил прямо в лицо, а ложился на траву неровными пятнами.

Григорий остановился и отпустил его.

Где-то за спиной продолжался бал. Музыка всё ещё играла. Люди всё ещё пытались убедить себя, что вечер можно вернуть обратно. Но для Григория это уже было невозможно.

Он посмотрел на Филиппа.

— Ты идиот, — сказал он негромко, но жёстко. — Кричать на весь сад и устраивать драку с Джонатаном в такой момент только тебе в голову придёт.

Филипп стоял, чуть сутулясь, с разбитой губой и пятнами крови на подбородке.

На фразу Григория он только махнул рукой, отгоняя от себя не столько упрёк, сколько саму тяжесть разговора. В этом жесте было раздражение, усталость и что-то детское, упрямое.

Он провёл тыльной стороной ладони по рту, сморщился и сплюнул в траву, будто хотел выбросить вместе с кровью всё, что его здесь удерживало.

— То, о чём ты говорил, — произнёс он после короткой паузы. — Что за чушь ты сейчас нёс про Джона?

Григорию приходилось удерживать выражение лица неподвижным. Он слишком хорошо помнил разговор с Ричардом на балконе, слишком отчётливо видел перед собой его спокойный, почти утомлённый взгляд. Сейчас нельзя было показать, что часть ответа ему уже известна. Стоило позволить Филиппу говорить самому, без ощущения, что его загнали в заранее приготовленные рамки.

Филипп не ответил.

Он только вновь раздражённо отмахнулся, будто хотел прогнать не вопрос, а собственные воспоминания. Потом тяжело опустился на землю, прислонившись плечом к широкому стволу дерева. Корни, выступавшие наружу, мешали устроиться удобно, однако он будто вовсе не замечал этого. Вытянул одну ногу, вторую согнул, опёрся локтем о колено и медленно выдохнул. Лицо его постепенно менялось. Недавняя горячка драки ещё держалась в глазах, но уже не вспыхивала наружу. Пальцы перестали беспокойно сжиматься, дыхание выровнялось, а плечи опустились, словно тело наконец вспомнило, что больше не обязано каждое мгновение ждать удара.

Григорий остался стоять. Сверху Филипп казался неожиданно юным. Не наследником престола, не участником придворных распрей, а тем самым мальчишкой, который когда-то после очередной потасовки точно так же садился под деревом, хмуро разглядывая разбитые костяшки. Только тогда рядом неизменно появлялся Джонатан с каким-нибудь едким замечанием, и уже через несколько минут они снова спорили, будто ничего не произошло. Теперь подобное представлялось почти невозможным.

Филипп поднял голову.

— Канцлер Габо передал мне информацию о заговоре Джона.

Григорий медленно прищурился. Этих нескольких мгновений ему хватило, чтобы ещё раз мысленно перебрать услышанное.

— Какую именно информацию? — спросил он.

Филипп усмехнулся. Усмешка вышла кривой: трещина на губе сразу напомнила о себе, и лицо болезненно дёрнулось.

— Не притворяйся, Гриша. Ты же видел всё. Я сам давно замечал, что отец ведёт себя странно. Как только Джон вернулся из-за границы, Ричард почти перестал давать мне серьёзные поручения по замку. Часть дел он свалил на Джона. И не на неделю, не на месяц. Постоянно.

Он говорил не торопясь, словно каждое воспоминание приходилось вытаскивать из глубины с усилием. При этом смотрел не на Григория, а куда-то мимо, туда, где за чёрной гладью пруда отражались редкие огни. Вода почти не двигалась. Лишь иногда по поверхности проходила слабая рябь, ломая отражения фонарей на короткие золотистые полосы.

— Это ничего не значит, — спокойно ответил Григорий. — Возможно, твой отец просто решил дать тебе больше свободы. Времени на свои дела, на воспитание ребёнка. Джон вернулся и взял часть обязанностей. Вот и всё.

Филипп тихо хмыкнул.

— Конечно. Конечно, это всё ничего не значит.

Он наконец посмотрел прямо на Григория. Взгляд был тяжёлым, усталым, и именно усталость настораживала сильнее привычной вспыльчивости. Гнев проходил быстро. Эта же обида, судя по всему, жила уже давно, медленно оседая внутри, пока не стала слишком большой, чтобы её можно было скрывать.

— Канцлер Габо помог мне, — продолжил он после недолгого молчания. — Передал записку. Велел прийти в одно место и спрятаться. Я так и сделал. А потом услышал, как он спорил с отцом.

Григорий чуть наклонился вперёд. От сырой земли тянуло холодом. Где-то совсем рядом стрекотало ночное насекомое, и этот однообразный звук неожиданно подчёркивал каждую паузу между словами.

— Я давно понимал, что Ричард толкает Джона в Совет, — сказал Филипп. — Но меня он туда не позвал ни разу. Ни разу, Гриша. Ты понимаешь?

Григорий промолчал.

— В тот вечер я услышал это собственными ушами. Отец сказал канцлеру, что хочет видеть своим наследником не меня, а Джона.

Последняя фраза прозвучала негромко. Не было в ней прежней злости, с которой Филипп кричал у пруда. Теперь осталась только усталость, похожая на глубокий ушиб, к которому невозможно прикоснуться без боли.

Григорий медленно вдохнул прохладный воздух.

Перед глазами вновь возник тот полутёмный балкон, освещённый лишь несколькими свечами. Спокойный голос Ричарда, его размеренные объяснения, тяжесть, с которой тот признавался в собственных сомнениях. Тогда услышанное казалось почти отвлечённым разговором о будущем государства. Сейчас те же самые мысли, повторённые другим человеком, приобрели совсем иной вес. Здесь уже не было холодных рассуждений. Только сын, неожиданно узнавший, что отец смотрит мимо него.

Он внимательно наблюдал за Филиппом и всё яснее понимал, что тот не лгал. По крайней мере сейчас. Слишком искренне звучала эта обида, слишком естественно она прорывалась сквозь каждую фразу. Филипп мог преувеличивать, мог делать поспешные выводы, мог позволить ярости исказить увиденное. Но сам разговор, похоже, действительно состоялся. И именно это заставляло неприятный холод медленно расползаться где-то глубоко под рёбрами.

Ветер едва заметно качнул низкие ветви над их головами, и листья тихо задели друг друга, словно старались заглушить разговор, который не должен был звучать вслух.

Григорий медленно протянул руку.

Филипп посмотрел на неё с плохо скрытой досадой.

В его лице промелькнуло то привычное упрямство, которое с детства не позволяло принимать помощь без внутреннего сопротивления. Даже теперь, с разбитой губой, ноющей скулой и дрожью, ещё не до конца покинувшей мышцы после драки, он словно пытался доказать самому себе, что способен подняться без посторонней поддержки.

Однако колебался он недолго. Пальцы всё же крепко сомкнулись на ладони Григория.

Поднимаясь, Филипп резко дёрнулся вперёд, потерял равновесие и едва заметно качнулся. Из груди у него вырвалось приглушённое ругательство.

Григорий лишь крепче удержал его за предплечье, пока тот окончательно не встал на ноги, после чего сразу отпустил. Жалость сейчас только унизила бы друга ещё сильнее.

Он внимательно оглядел его лицо. Кровь на подбородке уже успела подсохнуть тёмной полосой, разбитая губа заметно припухла, а под левым глазом начинал проступать синеватый след удара. Зато взгляд изменился. Недавнее бешенство больше не вспыхивало в нём открытым пламенем. Оно ушло глубже, оставив после себя тяжёлую усталость.

С таким человеком уже можно было разговаривать завтра. Сегодня оставалось только довести его до покоев и не позволить натворить ещё большую беду.

— Пойдём, — негромко сказал Григорий.

Филипп лишь коротко мотнул головой.

Они двинулись по узкой дорожке, уходившей от пруда к боковому входу Алого замка. Первые несколько десятков шагов прошли в полном молчании. Позади ещё слышались приглушённые голоса, лязг оружия, торопливые распоряжения гвардейцев, однако всё это постепенно растворялось в ночном воздухе. Бал продолжался, музыканты продолжали играть, слуги продолжали разносить кубки, а придворные наверняка уже пытались делать вид, будто ничего непоправимого не случилось. Лишь иногда до них долетал чей-нибудь нервный смешок, звучавший настолько неуместно, что казался треском пересохшей древесины.

Алый замок возвышался впереди тяжёлой тёмной громадой. Даже ночью его стены сохраняли тот густой красноватый оттенок, благодаря которому крепость получила своё имя.

В слабом свете факелов казалось, будто камень ещё помнил дневное тепло, спрятанное глубоко внутри, хотя поверхность уже давно остыла. Высокие стены не производили впечатления торжественности. Скорее они напоминали огромный пласт старого рубца, давно затянувшегося, но так и не утратившего память о прежней боли.

Поднимаясь по широким ступеням, Григорий почувствовал, как позади окончательно остался запах влажной травы. Теперь его сменили сырость старой кладки, дым масляных ламп и лёгкий аромат воска, доносившийся из внутренних помещений.

Филипп шёл рядом молча.

Несколько раз он машинально проводил пальцами по разбитой губе, каждый раз морщась так, будто лишь теперь начинал ощущать последствия драки. Иногда он тяжело выдыхал через нос, но ничего не говорил. Эта тишина была непривычной. Обычно после любой вспышки гнева Филипп долго ещё продолжал спорить, оправдываться или ругаться, не позволяя разговору закончиться. Теперь же силы словно окончательно покинули его.

Григорий ловил себя на том, что время от времени украдкой поглядывает на друга. Не из опасения новой вспышки. Просто никак не удавалось совместить в памяти мальчишку, с которым они когда-то вместе игрались во дворе, и человека, который несколько минут назад всерьёз бросился на собственного брата с кинжалом.

Власть меняла людей медленно и незаметно. До тех пор, пока однажды они сами переставали узнавать себя.

Коридоры встретили их непривычной тишиной. Праздничное оживление сюда почти не проникало. Лишь редкие слуги торопливо переходили из одного крыла в другое, низко кланялись при виде принца и капитана, после чего сразу исчезали за ближайшими дверями. Некоторые бросали на Филиппа быстрый взгляд, замечали кровь на лице и тут же поспешно опускали глаза.

Новости уже расходились.

Не полностью, ещё без подробностей, но достаточно быстро, чтобы даже прислуга успела почувствовать неладное.

Свет ламп ложился на пол длинными жёлтыми полосами. В этих пустых переходах каждый шаг отдавался негромким эхом. Замок словно вслушивался в происходящее.

Григорий хорошо знал дорогу.

Не раз приходилось сопровождать принцев после бесконечных приёмов, заседаний Совета или затянувшихся праздников. Сегодня всё казалось знакомым, но привычные стены больше не приносили спокойствия.

Когда они подошли к покоям Филиппа, у дверей уже ожидал молодой служитель. Лицо его заметно побледнело, а поклон вышел настолько поспешным, что полы одежды едва не запутались у него под ногами.

Он явно видел кровь.

И уже успел представить себе гораздо больше, чем происходило на самом деле.

— Ваше Высочество...

Филипп даже не посмотрел на него.

Григорий остановился перед дверью.

— Помоги принцу привести себя в порядок, — произнёс он спокойно.

Слуга быстро кивнул.

Филипп раздражённо вздохнул, словно сама необходимость чужой помощи причиняла ему дополнительное неудобство.

— Умойся, — сказал Григорий, глядя прямо ему в глаза. — И больше не вздумай сегодня искать Джонатана. Сначала приведи в порядок хотя бы собственную голову.

Филипп уже открыл рот, явно собираясь ответить чем-нибудь колким, но неожиданно передумал. Только устало махнул рукой, отвергая одновременно и заботу, и упрёк.

— Сам разберусь.

Это прозвучало скорее по привычке, чем из настоящей уверенности.

Григорий ещё мгновение наблюдал, как служитель осторожно принимает принца под локоть и помогает ему переступить порог. Дверь медленно закрылась.

Он остался один.

Несколько секунд неподвижно стоял в пустом коридоре, вслушиваясь в приглушённые звуки за дверью. Затем медленно повернулся.

Оставлять Филиппа в таком состоянии не хотелось. Слишком многое за один вечер успело перевернуться с ног на голову. Однако сейчас рядом с ним были люди, которые могли проследить хотя бы за тем, чтобы он не натворил новых бед.

У самого Григория оставалось другое дело. Он двинулся обратно.

По мере того, как он спускался по широким лестницам, замок постепенно оживал. Всё чаще навстречу попадались вооружённые гвардейцы. Где-то впереди слышались короткие распоряжения офицеров, звон металлических застёжек, быстрые шаги посыльных. Никто не суетился открыто, но напряжение ощущалось почти телесно. Оно висело в воздухе тяжёлым пластом, словно невидимый дым, который невозможно разогнать одним лишь открытым окном.

Когда Григорий вышел к широкому переходу, ведущему к главным внутренним галереям, он сразу увидел ожидавших его.

Ричард стоял неподвижно, сложив руки за спиной.

Чуть поодаль находился Джонатан.

Они не разговаривали. Между ними оставалось несколько шагов пустого пространства, и именно эта небольшая дистанция почему-то бросалась в глаза сильнее всего. Казалось, она возникла не случайно. Слишком многое ещё не успело остыть после драки.

Ричард выглядел собранным.

По его лицу невозможно было определить, сколько именно ему уже известно. Лишь в глазах появилась новая тяжесть — спокойная, давно знакомая человеку, который слишком часто вынужден принимать неприятные известия без права показать собственную усталость.

Он посмотрел на Григория коротко, без осуждения.

Джонатан держался иначе.

Хмель почти исчез из его взгляда. От этого лицо казалось ещё более утомлённым. Волосы у виска всё ещё оставались растрёпанными, на щеке проступал след удара, а левую руку он держал чуть позади себя, осторожно избегая лишних движений. Белая повязка выглядела свежей. Кровь больше не просачивалась наружу.

Григорий невольно задержал на ней взгляд.

Значит, лекарь уже успел осмотреть рану. Это немного облегчило тяжесть внутри. Совсем немного.

Ричард сделал шаг вперёд.

— Сейчас мы отправляемся встречать короля. Он прибудет с минуты на минуту.