Григорий ступил на балкон и тотчас почувствовал, как сердце, до того шедшее ровно, изменило ритм. Это было не то учащение, какое приходило перед боем, когда тело заранее принимало удар, и не то напряжение, которое сжимало мышцы за мгновение до команды наступать. Здесь всё оказалось иным. Воздух был холоднее, чем в зале и даже в саду, ночная сырость коснулась лица, а вместе с нею поднялось короткое, почти досадное волнение, от которого стало неловко сделать полный вдох. На миг ему даже пришло в голову, что виновато выпитое за вечер вино, ещё не до конца покинувшее кровь, однако эта мысль исчезла почти сразу. Вино делало человека беспечнее, а не внимательнее к самому себе.

Он слишком давно перестал быть юношей, которого могла смутить женская красота. За годы службы случались знакомства, лёгкие увлечения и короткие романы, никогда не оставлявшие после себя тяжёлого следа. В этих отношениях не было ничего, что выходило бы за привычные рамки: взаимная симпатия, осторожные прикосновения, неизбежное расставание, когда служба или жизнь требовали двигаться дальше. Он никогда не позволял чувствам становиться сильнее здравого смысла и до сих пор считал это достоинством.

Незнакомка стояла к нему спиной, легко опираясь предплечьями о каменные перила.

В её позе было столько спокойствия, что оно могло показаться нарочитым лишь человеку, который сам в эту минуту не умел обрести покой. Бордовое платье ложилось по фигуре глубокими складками, не стараясь привлекать взгляд, а словно принимая в себя красноватый свет, падавший из зала. Тёмная ткань почти растворялась в ночи, и только медные отблески играли на её плечах. Рыжие волосы были собраны без придворной старательности; несколько тонких прядей выбились возле висков и шеи, едва заметно двигались под лёгким ветерком. В них не ощущалось той холодной безупречности, которую так любили столичные дамы. Казалось, хозяйка этих волос не видела большой беды в том, что они живут собственной жизнью.

По наклону головы Григорий понял, что её внимание принадлежит вовсе не залу. Не музыке, не разговорам, не отражениям сотен свечей в высоких окнах. Она смотрела в сад.

Туда, где за чёрными силуэтами деревьев тускло серебрилась поверхность пруда, где редкие огни терялись среди дорожек и кустов, а ночь постепенно поглощала всё лишнее. Ему вдруг показалось, что этот мрак интересует её гораздо сильнее людей.

Он подошёл медленно, стараясь не нарушить ту неподвижность, которая сложилась здесь ещё до его появления. Камень под сапогами оказался слегка влажным, прохлада проникала даже сквозь плотную ткань мундира. Позади продолжал жить бал, но музыка теперь доносилась будто сквозь толщу стекла. Она перестала давить, превратилась в далёкое дыхание огромного дома.

Девушка никак не показала, что заметила его.

Не повернула головы. Не изменила положения рук. Даже дыхание её оставалось ровным, словно присутствие ещё одного человека рядом не значило ровным счётом ничего.

Это неожиданно задело его.

Не самолюбие — оно давно научилось переносить холодность. Скорее, привычку замечать отклик собеседника. Обычно люди, встречаясь с ним, невольно менялись: кто-то напрягался, кто-то улыбался, кто-то принимался говорить слишком быстро. Сейчас не происходило ничего.

Он остановился рядом и тоже положил ладони на каменные перила, почти повторяя её позу. Жест вышел неестественным.

Григорий почувствовал это сразу. Холодное спокойствие, которое обычно ложилось на него легко, теперь сидело так же неудобно, как чужой китель, сшитый по иным меркам. Он едва заметно провёл пальцами по шероховатому краю камня, потом машинально поправил рукав, хотя тот вовсе не нуждался в этом, после опустил взгляд на собственные сапоги, будто мог найти там объяснение собственной неловкости.

Его золотые глаза, привыкшие замечать разрывы в строю, усталость солдата, плохо спрятанный кинжал или ложь, мелькнувшую прежде, чем человек успевал взять себя в руки, теперь не находили ничего.

Она была закрыта.

Будто между ней и всем остальным миром существовало невидимое расстояние, которое она не позволяла никому пересечь.

Молчание продолжалось ещё несколько ударов сердца.

Потом девушка заговорила первой. Она не обернулась, не изменила положения головы, а лишь спокойно произнесла, продолжая смотреть в сад:

— Не томите. Вы, должно быть, пришли извиняться за отца.

В её голосе не было злости. Не было и насмешки. Однако спокойствие этих слов оказалось тоньше хорошо заточенного клинка.

Григорий невольно замер.

Первые мгновения ответ родился слишком резкий. Он уже почти почувствовал его на языке, но привычка сначала владеть собой, а потом обстоятельствами удержала его.

Он медленно вдохнул.

— Граф Маре не отец мне, — произнёс он наконец.

Имя графа легло на язык тяжело, почти с отвращением.

— И никогда им не был, — он ненадолго замолчал, глядя туда же, куда смотрела она. — За его поведение он ответит сам. Я не привык отвечать за чужую грязь.

Последние слова прозвучали суше, чем он рассчитывал.

После них девушка впервые повернулась. Не полностью, лишь настолько, чтобы он увидел её профиль, а потом и глаза. В свете, идущем из зала, её лицо казалось спокойным и чужим, в нём не было ни просьбы, ни страха, ни желания нравиться.

Григорий ощутил почти физическое удивление. Издали ему показалось, что они просто светлые, теперь же стало ясно — они были золотыми.

Не такими, как его собственные. Его взгляд часто сравнивали с отполированным металлом или солнечным отблеском на клинке. Её глаза казались теплее. В них был цвет старого золота, долго хранившего человеческое тепло. Этот мягкий оттенок никак не сочетался с холодом, который она держала между собой и окружающими.

Лицо её оказалось удивительно правильным. Чистый овал, мягко обозначенные скулы, тонкий нос, спокойная линия губ. Трудно было соединить эти черты с воспоминанием о том ударе, который она нанесла графу Маре несколько часов назад.

В её облике не ощущалось вспыльчивости. Наоборот, такое лицо скорее ожидал увидеть у человека, привыкшего долго терпеть, прежде чем сделать единственное движение.

Она несколько секунд внимательно смотрела на него. Потом едва заметно нахмурилась.

— Понимаю, — произнесла она спустя некоторое время.

Но Григорию почему-то показалось, что понимает она далеко не всё.

Девушка едва заметно приподняла подбородок, словно разговор о графе Маре уже успел ей наскучить.

— Тогда зачем вы пришли?

Вопрос прозвучал просто, без нажима, однако Григорий неожиданно понял, что не готов ответить сразу.

Это было нелепо.

За последние годы ему приходилось разговаривать с генералами, спорить с графами, отдавать приказы людям значительно старше себя. Он без особого труда выдерживал тяжёлые взгляды преступников на допросах, видел перед собой умирающих солдат и не позволял собственному голосу дрогнуть. Теперь же какая-то незнакомая девушка, стоявшая рядом совершенно спокойно, заставляла его выбирать выражения с осторожностью неопытного юноши.

Он почти рассердился на себя.

Выпрямился ещё сильнее, будто осанка могла вернуть привычную уверенность, однако внутреннее смятение никуда не исчезло. Оно лишь глубже укоренилось, словно под плотной тканью мундира появилась маленькая заноза, о существовании которой невозможно забыть.

— Я... сам не вполне понимаю, — произнёс он наконец.

Признание далось тяжелее, чем ожидалось.

— Но ваше поведение задело моё внимание. Я видел, как вы ударили графа Маре. И мне хочется понять, почему его манера вызвала у вас именно такую реакцию.

Она не перебила, не усмехнулась, лишь вновь отвернулась к саду.

Григорий не торопил её. Иногда человеку требовалось несколько мгновений, чтобы решить, какую правду он готов открыть, а какую оставить при себе. Это ожидание имело собственную тяжесть. Воздух словно становился гуще, ночная прохлада ощутимее касалась кожи, а музыка из зала постепенно превращалась в неразличимое колебание, похожее на далёкое биение огромного сердца.

Внизу кто-то рассмеялся. Смех долетел до балкона уже ослабевшим, потерявшим свою беспечность, и почти сразу растворился среди тёмных деревьев.

— Вы удивились удару? — спросила она наконец.

Голос её оставался спокойным.

— Тогда вы плохо знаете таких людей, как ваш граф.

Григорий медленно выдохнул.

Он не стал возражать сразу.

Пальцы сами собой крепче сомкнулись на холодном камне.

— Я знаю его достаточно, — ответил он после небольшой паузы. — Именно поэтому и спрашиваю.

Теперь она повернулась полностью.

Расстояние между ними оставалось небольшим — всего несколько шагов, — и впервые он мог спокойно рассмотреть её лицо без движения, без вспышки гнева, без суматохи бального зала.

Свет, падавший из дверей, мягко ложился на её щёку, оставляя другую половину лица в тени. Золотые глаза казались ещё ярче, чем прежде, а густые ресницы отбрасывали тонкие полосы на кожу. В её облике не появилось ни мягкости, ни вызова. Она словно сама определяла, какую часть себя позволить увидеть, а какую оставить скрытой.

Именно это тревожило сильнее всего.

Григорий чувствовал, как внутри снова поднимается прежнее сомнение, настойчивое и почти осязаемое.

Она не та, за кого себя выдаёт.

Эта мысль уже перестала быть простой догадкой. Она возникала всякий раз, когда девушка говорила, двигалась или просто молчала. В ней ощущалась слишком глубокая привычка владеть собой. Такому нельзя было научиться за несколько месяцев. Даже придворное воспитание оставляло иной отпечаток. Перед ним стоял человек, давно привыкший жить среди опасности, где каждое лишнее движение могло стоить слишком дорого.

Но одновременно он видел и другое.

Эта выдержка не была цельной.

Временами в ней возникала почти незаметная трещина. Совсем короткая. Едва различимая. Достаточная лишь для того, чтобы понять: спокойствие даётся ей не легко, а огромным внутренним усилием.

Не маска, скорее доспех. И доспех этот уже успел покрыться незаметными вмятинами.

Григорий слегка наклонил голову.

— Я не стану притворяться, — произнёс он тише. — Ваш поступок заинтересовал меня. Слишком многое в нём не сходится. Если вы действительно не из тех, кем представились, мне необходимо понять, кто вы на самом деле.

Он замолчал, и по старой привычке стал наблюдать.

Обычно после подобных слов люди реагировали почти одинаково. Одни начинали горячо оправдываться, спеша заполнить каждую паузу. Другие замыкались, будто перед ними захлопнулась тяжёлая дверь. Третьи принимались говорить особенно уверенно, и именно чрезмерная уверенность чаще всего выдавала ложь.

Она не сделала ничего из этого. Её взгляд стал внимательнее, только и всего.

Григорий почувствовал, что теперь изучают уже его самого.

Рыжеволосая девушка не ответила сразу.

Она ещё несколько мгновений стояла у перил, глядя в сторону пруда, словно его тёмная гладь могла подсказать ей более удачный ответ, чем тот, который ожидал услышать стоявший рядом мужчина. Затем, неожиданно легко оттолкнувшись от холодного камня, отделилась от перил и пошла к нему.

Григорий невольно проследил за каждым её шагом.

Бордовое платье почти бесшумно скользило по плитам, мягкие складки на миг попадали в тёплый свет, льющийся из зала, а затем вновь исчезали в ночной полутьме. Она двигалась уверенно, без той осторожности, которой обычно отличались придворные дамы на высоких каблуках и в длинных юбках. В её походке не было желания произвести впечатление. Скорее, привычка свободно владеть собственным телом.

Он уже собирался заговорить снова, вернуть разговор в привычное русло, где вопросы задавал он, а собеседник отвечал, однако девушка подошла слишком близко.

Ближе, чем позволяли приличия.

Настолько, что он почувствовал её дыхание. Оно оказалось тёплым, ровным, с едва уловимым запахом свежих трав, смешанным с прохладой ночного воздуха. Это было так неожиданно, что Григорий замер прежде, чем успел приказать себе сохранить невозмутимость.

Сердце снова сбилось. Он почти физически ощущал его удары — быстрые, настойчивые, непривычно громкие. Они отдавались где-то под рёбрами с раздражающей отчётливостью. В бою тело всегда подчинялось ему безоговорочно. Сейчас же оно словно решило существовать отдельно, не спрашивая разрешения разума.

Девушка смотрела прямо ему в глаза. Не моргая и не отводя взгляда. В её лице не было ни смущения, ни торжества от того, что ей удалось застать его врасплох. Только внимательная, холодная сосредоточенность.

И вдруг она подняла руку.

Пальцы уверенно сомкнулись на ткани его сорочки чуть ниже воротника.

Это произошло так быстро, что Григорий не успел ни отступить, ни перехватить её запястье. Всё, чему его учили долгие годы, требовало мгновенной реакции на подобное движение. Однако вместо привычного действия он лишь почувствовал, как плотная ткань слегка натянулась под её рукой.

Она притянула его ближе. Не резко, но достаточно, чтобы расстояние между их лицами сократилось до нескольких ладоней.

Музыка исчезла.

Точнее, она продолжала звучать где-то за дверью, однако сознание перестало её различать. Перестал существовать и сад с его тёмными деревьями, и далёкие голоса гостей. Осталось лишь прикосновение её руки к его груди да золотые глаза, внимательно изучавшие его лицо.

— Вы слишком много выпили, — сказала она.

Голос прозвучал спокойно. Без насмешки и осуждения.

Она отпустила его почти сразу. И мягко, почти заботливо, положив ладонь ему на грудь, слегка оттолкнула.

Григорий невольно сделал шаг назад.

Она же спокойно вернулась на прежнее место, будто ничего необычного не произошло.

Именно эта естественность задела его сильнее всего. Он не чувствовал себя отвергнутым, скорее пойманным. Пойманным в ту самую минуту, когда перестал вполне владеть собой.

Лишь теперь он до конца осознал, сколько вина успело накопиться за длинный вечер. До этой встречи ему казалось, что он держится безукоризненно. Да, в саду он смеялся чаще обычного. Да, за столом не слишком ограничивал себя. Да, разговор с друзьями оказался теплее, чем обычно позволяла служебная привычка. Но сейчас вино вдруг проявилось в каждой мелочи: в чуть запоздалой реакции, в излишней настойчивости, с которой он пытался добиться ответов, в этой странной внутренней лёгкости, совершенно не похожей на него самого.

Он скользнул взглядом по стеклянной двери, по тяжёлым занавесям, по тёмному саду, будто где-то вокруг действительно существовало зеркало, способное показать его таким, каким он выглядел со стороны.

От этого стало неловко. Хотелось поскорее вернуть разговор туда, где почва вновь станет привычно твёрдой.

Он положил ладонь на холодные перила, ощущая, как прохлада постепенно возвращает ясность.

— Рука не болит? — спросил он осторожно.

Девушка удивлённо приподняла бровь. Несколько мгновений она молча смотрела на него, словно не сразу поняла вопрос. Потом подняла обе ладони перед собой и медленно осмотрела их.

— Какая именно? — произнесла она. — Я уже и не помню, какой ударила.

Григорий почувствовал, как уголки губ сами собой дрогнули. Он ответил почти сразу:

— Правая.

Она ненадолго задумалась. В её лице мелькнуло что-то похожее на лёгкое смущение от собственной забывчивости.

— Значит, правая, — согласилась она. — Да. Меня учили драться. Я знаю, куда и как бить.

Григорий внимательно посмотрел на её кисть. Пальцы выглядели тонкими, почти хрупкими.

Но он слишком хорошо знал человеческое тело, чтобы доверять первому впечатлению. Правильно поставленный удар действительно позволял избежать серьёзных повреждений, однако даже опытные солдаты нередко получали болезненные ушибы после драки.

— Всё равно покажитесь лекарю, — спокойно сказал он. — Пусть осмотрит руку и даст мазь. Даже хороший удар иногда оставляет неприятные последствия. Лучше не откладывать.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде появилось что-то похожее на усталость, будто подобные советы ей доводилось выслушивать не впервые.

Затем она медленно закатила глаза. Так просто и так откровенно, без тени учтивости.

Это движение оказалось настолько живым и неожиданным, что Григорий не удержался. Тихий смешок сорвался сам собой. Он почти сразу попытался скрыть его, но было поздно.

Девушка перевела на него взгляд.

Григорий почувствовал, как вместе со смехом куда-то исчезла часть тяжести, давившей на него с самого начала разговора. Впервые за весь вечер она перестала казаться далёкой загадкой, окружённой одними лишь тайнами. Перед ним вдруг мелькнул обычный человек — упрямый, прямой, способный без всякого смущения показать своё раздражение.

И именно это неожиданно понравилось ему гораздо сильнее любой безупречной улыбки.

— Лучше побеспокойтесь о себе, — сказала она ровно.

Григорий чуть приподнял бровь. Он уже собирался возразить, однако она продолжила прежде, чем он успел подобрать ответ.

— И всё же, какова ваша роль во всём этом фарсе? Почему вы решили, что это касается вас?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, но именно поэтому оказался неожиданно трудным. Он не содержал обвинения, не требовал оправданий, однако заставил Григория остановиться и посмотреть на собственные поступки не так, как он привык.

До сих пор всё происходило слишком быстро. Он видел удар, потом, как граф Маре схватил её за запястье. Затем последовало вмешательство и настойчивое желание разобраться, найти эту девушку и понять, что же скрывается за столь необъяснимой сценой. Пока он двигался от одного события к другому, вопросов к самому себе не возникало. Теперь же они появились сразу, словно всё произошедшее наконец догнало его.

Он привык видеть себя внутри события, а не рядом с ним. На учениях, в походе, на военном совете, даже в придворных интригах существовало место, которое он занимал без колебаний. Там были обязанности, порядок, люди, за которых он отвечал. Здесь же всё оказалось непривычно зыбким.

Он не был её другом, покровителем или даже простым знакомым.

— Я не мог пройти мимо, когда увидел девушку в беде, — произнёс он негромко. — У меня есть свои представления о том, что допустимо, а что нет. Когда граф Маре поднял на вас руку, я счёл нужным вмешаться. Вот и всё.

Она смотрела на него немного дольше, чем требовал простой разговор. Потом едва заметно изогнула губы.

— Ах, вот оно что, — сказала она. — Передо мной самый благородный джентльмен сегодняшнего вечера.

Насмешка прозвучала настолько легко, что её почти можно было принять за правду. Григорий не обиделся. Скорее почувствовал неловкость.

Он слегка наклонил голову.

— Позвольте не согласиться. Я всего лишь обычный мужчина, который уважает себя настолько, чтобы не проходить мимо очевидной грубости.

— Обычный?

— Именно.

Она ничего не ответила.

Молчание вновь оказалось между ними, но уже не таким тяжёлым, как прежде. Теперь оно напоминало осторожное изучение двух людей, ещё не решивших, стоит ли делать следующий шаг навстречу.

Григорий поймал себя на том, что снова слишком отчётливо ощущает собственное тело. Прохлада ночного воздуха касалась лица, очки чуть тяжелее обычного лежали на переносице, в горле оставалась сухость после вина. Он даже почувствовал, как камзол слегка свободен в плечах, хотя раньше не обращал внимания на подобные мелочи.

Ему не нравилось это состояние, оно делало его слишком заметным самому себе.

Девушка вдруг нарушила тишину.

— Вам одиноко?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что он не сразу понял его смысл.

Григорий успел перебрать несколько возможных объяснений. Быть может, речь шла о семье. Или о женщинах. Или о друзьях. Возможно, она просто решила, что мужчина подходит к незнакомке лишь тогда, когда ему больше не с кем провести вечер.

— Я похож на одинокого человека? — спросил он наконец.

Она отступила на полшага от перил и спокойно скрестила руки на груди.

— Похоже, что да.

Её взгляд задержался на его лице.

— Особенно если учесть, что вы из Карста.

Григорий едва заметно напрягся.

Это движение было столь коротким, что со стороны его, вероятно, никто бы не заметил. Однако внутри что-то невольно сжалось.

Карст.

Одного этого названия оказалось достаточно, чтобы перед внутренним взглядом поднялись десятки старых воспоминаний.

Прошло уже немало лет с тех пор, как закончилась война, превратившая западное царство в часть Леора. Новое поколение успело вырасти уже под властью Честеров. Многие молодые дворяне вовсе не помнили прежних границ. На картах они давно исчезли.

Но память старшего поколения менялась куда медленнее карт.

Для уроженцев центральных провинций карсианин почти всегда оставался человеком с запада. Потомком побеждённых. Даже если он служил королю вернее многих уроженцев столицы. Даже если носил высший военный чин или сидел за одним столом с наследным принцем.

Это редко произносили вслух.

В Алом замке подобные вещи вообще предпочитали прятать за учтивыми улыбками. Но иногда достаточно было одного взгляда или случайной оговорки, чтобы понять: старые раны не затянулись.

Григорий слишком давно научился жить с этим. В детстве ему приходилось слышать шёпот за спиной. Позже — в военной школе — недоверие молодых дворян, считавших его чужаком. Ещё позже появились уважение, звание капитана, расположение наследного принца, собственные победы.

Однако даже всё это не могло изменить происхождение.

Он оставался Бениаром. И оставался человеком из Карста.

Он спокойно посмотрел на девушку.

— Вы считаете, что карсиане одиноки?

Она не ответила сразу.

Её взгляд ненадолго ушёл к пруду, словно вопрос требовал большей осторожности, чем предыдущие.

— Мне кажется, — произнесла она наконец, — человеку из Карста труднее стать своим.

Она не сказала «в Леоре», не сказала «здесь», но продолжение было настолько очевидным, что не нуждалось в произнесении.

— Златоглазый карсианин в самом центре Капитолия, — продолжила она спокойно. — Наверное, вам здесь не так уж легко. У карсиан и леорцев долгая вражда, сколько бы сейчас ни пытались её пригладить. И двор, думаю, не всегда принимает вас тепло.

Он медленно вдохнул.

Первым желанием было возразить резко. Почти с холодной усмешкой. Поставить разговор в привычные рамки, где подобные предположения разбиваются несколькими уверенными фразами. Но это желание прошло так же быстро, как возникло.

Она не пыталась его уязвить, она просто смотрела внимательнее других.

— У меня много друзей при дворе, — ответил он наконец. — В Капитолии ко мне относятся достойно. Вы преувеличиваете.

Голос прозвучал ровно, даже убедительно. Он и сам услышал в нём привычную интонацию офицера, привыкшего говорить лишь то, что считает нужным. Однако внутри что-то неприятно сжалось.

Перед глазами неожиданно возникло одно из первых построений в военной школе. Тогда ему было всего двенадцать. Он ещё не привык к новой форме, которая казалась слишком жёсткой, и к постоянным взглядам окружающих. Старшие воспитанники разговаривали с ним вежливо. Никто не позволял себе открытого оскорбления. Но каждый раз, когда звучала его фамилия, в воздухе будто возникала короткая пауза. Достаточная, чтобы понять: сначала они видят карсианина, а уже потом воспитанника наследного принца.

Потом вспомнился один из первых выездов в город.

Он сидел рядом с Ричардом в открытой карете, гордый уже тем, что ему доверили сопровождать наследника. Люди на улице приветствовали принца с искренней радостью. А затем взгляды неизменно возвращались к мальчику с золотыми глазами. Не все. Лишь некоторые. Но этого хватало.

Любопытство. Недоверие. Иногда настороженность.

Он давно перестал обращать внимание на подобные вещи или научился делать вид, что перестал.

Эти воспоминания он оставил при себе. Если бы он позволил им выйти наружу, ответ оказался бы совсем другим. Более длинным, более честным и куда менее удобным.

Девушка внимательно наблюдала за ним, она не спешила спорить, не ловила его на противоречиях. Именно это почему-то заставляло чувствовать себя менее защищённым.

— Вы правда знаете, каково это — не живя среди своих, рассуждать о том, достойно ли к вам относятся?

Фраза прозвучала негромко. Но Григорий ощутил, как внутри всё на мгновение остановилось.

Он чуть прищурился. Не из раздражения, скорее пытаясь вернуть себе привычную собранность.

— Не понимаю, о чём вы.

И, произнося это, он неожиданно понял, что почти не лжёт. Он действительно не понимал.

С самого раннего возраста Карст существовал для него скорее как далёкое имя, чем как место, которое можно было назвать домом. Он вырос среди леорцев. Учился их речи, их обычаям, их истории. Его наставниками стали Честеры. Его друзьями принцы. Он служил их армии.

Даже собственное отражение порой казалось единственным, что связывало его с западом.

Она долго смотрела ему в глаза. В её взгляде не было торжества человека, поймавшего собеседника на неискренности, а терпение, будто она давно ожидала именно такого ответа.

— Конечно, — тихо сказала она. — Тогда скажите... что вы помните о своём детстве?

Григорий едва заметно напрягся.

Разговор менял направление так естественно, что он не сразу успевал уловить общий замысел. Ещё мгновение назад речь шла о положении при дворе. Теперь о детстве.

И всё же нить разговора... Он мысленно остановил себя, недовольно отметив выбранное сравнение.

Общий ход её вопросов становился понятнее. Она всё время возвращалась к одному. К происхождению, к памяти, к человеку, оказавшемуся на чужой земле.

Он медленно провёл большим пальцем по прохладному камню перил. Гладкая поверхность немного успокаивала.

— Смутно, — ответил он после долгой паузы. — Но ничего особенного. Обычное детство.

Едва произнеся эти слова, он понял, что память уже начала открываться сама.

Совсем маленький двор, залитый летним солнцем, высокая трава у каменной стены. Он бежит за двумя старшими братьями, отчаянно стараясь не отстать. Они смеются, легко перепрыгивают через низкую ограду, а он снова цепляется носком сапога за камень и сердится больше на себя, чем на падение.

Потом возникает совсем другая картина.

Младшая сестра сидит прямо на полу, окружив себя оловянными солдатиками. Она упрямо переставляет фигурки, уверяя, что маленькая армия обязательно победит, если поставить лучников впереди. Он спорит с ней, переставляет несколько фигур, и вскоре они уже оба смеются над тем, что придуманные полководцы никак не могут поделить игрушечную крепость.

Воспоминание длилось всего несколько мгновений. Оно оказалось удивительно тёплым и почти сразу исчезло.

Ему на смену пришёл другой двор. Другой замок, другие лица.

Деревянные мечи с глухим стуком сталкиваются друг с другом. Филипп, раскрасневшийся от азарта, бросается вперёд быстрее, чем велит наставник. Карл пытается обойти его сбоку. Джонатан, уже тогда более рослый, чем остальные, громко смеётся, когда кто-нибудь неудачно падает в пыль.

Самому Григорию лет десять. Он уже носит тренировочный меч уверенно. И наставник впервые одобрительно кивает после удачного выпада.

Именно эти лица становились всё отчётливее. Именно они постепенно вытесняли более ранние воспоминания.

Стоило подумать о детстве — и сознание почти сразу переносило его в Алый замок, будто всё, что было раньше, принадлежало уже не ему.

Она внимательно следила за выражением его лица.

— Обычное... — повторила девушка почти задумчиво, потом слегка вскинула брови. — Обычное до того, как вас пленили? Или после?

Григорий почувствовал это почти физически, будто под ногами едва заметно качнулся пол. Он настолько явно растерялся, что сам это понял.

Он остановился в нескольких шагах от неё. Не настолько близко, как прежде, когда она сама нарушила все придворные условности, но достаточно, чтобы не повышать голос. Между ними лежала узкая полоса лунного света, серебрившая каменные плиты, и Григорий вдруг поймал себя на мысли, что за весь разговор ни разу не взглянул по-настоящему на пруд. Всё его внимание давно сосредоточилось на женщине, которая с поразительной настойчивостью снимала один за другим те покровы, существование которых он предпочитал не замечать.

— Вы говорите так, будто знаете, о чём спрашиваете, — произнёс он негромко.

Она не ответила на замечание. Только едва заметно качнула головой.

— Я спрашиваю потому, что не знаю. И хочу понять.

Ему показалось, что в этих словах наконец прозвучало что-то личное. Не любопытство ради праздного разговора, не желание вывести собеседника из равновесия. Скорее потребность проверить собственные представления о мире.

Она, однако, не стала ждать его ответа.

— Я в городе всего пару дней, — сказала она спокойно. — И за это время уже успела почувствовать весь этот набор неприязни. Взгляды, шёпот, косые улыбки. Иногда хватает того, как человек держит бокал, чтобы понять, что он о тебе думает.

Григорий невольно прикрыл глаза.

Перед внутренним взглядом всплыли знакомые картины. Просторные залы Алого замка, где беседа никогда не прекращалась полностью, но временами становилась чуть тише, когда кто-нибудь проходил мимо. Узкие городские улицы, на которых случайный прохожий задерживал взгляд ровно на одно мгновение дольше необходимого. Молодые дворяне, говорившие с неизменной учтивостью и всё же ухитрявшиеся одним выражением лица показать, что происхождение собеседника для них важнее его имени.

Он слишком хорошо знал эту разновидность враждебности — она редко повышала голос, редко переходила в открытое оскорбление. Чаще всего она оседала вокруг человека незримой пылью. Её нельзя было стряхнуть одним движением. Она прилипала к разговору, к рукопожатию, к месту за столом. И чем дольше человек жил среди неё, тем легче начинал убеждать себя, будто ничего особенного не происходит.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

Этих двух слов оказалось недостаточно.

Он почти сразу выпрямился, и привычная собранность вновь заняла своё место.

— Кто так с вами обращался? — спросил он уже твёрже. — Расскажите мне всё. Каждый случай.

Он сам почувствовал, как изменился его голос.

Разговор перестал быть отвлечённым, появилась задача.

Если существовали виновные, их можно было найти. Если были свидетели — расспросить. Если кто-то счёл возможным унизить женщину, приехавшую в столицу, значит, этот человек должен ответить за своё поведение. В подобных вопросах мир вновь становился понятным. Он много лет жил именно так: разделяя происходящее на поступки, последствия и ответственность.

Она внимательно посмотрела на него, потом медленно покачала головой.

— Не надо.

Он нахмурился.

— Почему?

— Вы же не станете наказывать весь Капитолий из-за жалоб случайной чужестранки?

В её голосе не слышалось насмешки. Скорее усталость, накопившаяся задолго до сегодняшнего вечера.

Григорий спокойно выдохнул.

— Я так не поступаю.

Она молчала.

— Мои методы гораздо проще, — продолжил он. — Если виновен человек, отвечает человек. Не город. Не народ. И не все уроженцы Леора сразу. Только тот, кто позволил себе подобное.

Он заметил, как она слегка прищурилась, будто проверяла услышанное.

Ему было странно ощущать на себе столь пристальное внимание. Обычно люди оценивали его чин, фамилию, близость к наследному принцу. Эта женщина, казалось, не придавала ничему из перечисленного большого значения. Она пыталась понять устройство его убеждений, и оттого разговор становился всё более утомительным.

Не потому, что он хотел скрывать правду, а потому, что впервые ему приходилось объяснять самому себе вещи, существовавшие прежде без объяснений.

Наконец она снова заговорила.

— Вы всё ещё не ответили мне.

Её взгляд оставался неподвижным.

— Каково это — быть пленником? И вы хоть раз возвращались туда, где родились, с тех пор как вас оттуда увели?

Григорий задержал дыхание.

Первую его половину он оставил без внимания почти сознательно. Она требовала слишком многого. Даже он сам не был уверен, существует ли ответ, который можно произнести вслух.

Поэтому он ухватился за вторую. За безопасную.

— Я давно хотел увидеть место, где родился, — сказал он после недолгой паузы. — И провести там хотя бы несколько дней. Но всё время что-нибудь происходило. Сначала военная академия. Потом столкновение у Южных Врат. Отпуск постоянно переносился.

Он говорил спокойно, однако каждое перечисленное событие неожиданно показалось камнем, положенным поверх другого. За ними почти исчезло то место, куда он собирался вернуться.

Карст давно существовал в его жизни скорее как направление на карте, как название в донесениях, как фамилии дворян, с которыми приходилось вести переписку. Но не как дом. Эта мысль неприятно кольнула его.

Девушка слушала очень внимательно, потом медленно моргнула.

— И вы не жалеете?

Он посмотрел на неё.

— О чём?

— О том, что так и не прикоснулись к родной земле. Что выросли здесь. Среди людей, которые всё равно продолжают видеть в вас чужого. Я, наверное, этого не поняла бы.

Григорий невольно усмехнулся, улыбка получилась короткой. Он сделал ещё один шаг вперёд. Неосознанно. Просто потому, что разговор снова начал ускользать, а ему не хотелось позволять этому.

— Вы постоянно говорите о чужбине, — сказал он. — Но для меня всё иначе.

Она молча ждала продолжения.

— Когда человека забирают в семь лет, — медленно произнёс он, подбирая выражения осторожнее обычного, — он ещё слишком мал, чтобы понимать, где заканчивается родина и начинается другая страна. Я помню лица. Голоса. Несколько комнат. Запах старого дерева после дождя. Помню братьев. Помню сестру. Но всё остальное... расплылось.

Он замолчал.

Ему неожиданно стало трудно подобрать дальнейшие выражения.

— Потом появилась другая жизнь, — продолжил он уже тише. — Ричард воспитывал меня как собственного сына. Филипп, Джонатан, Карл... они стали моей семьёй настолько естественно, что я никогда специально об этом не задумывался.

Он впервые произнёс это вслух, и лишь теперь почувствовал, насколько странно звучит собственная история.

Две семьи.

Два детства.

Одно почти растворилось.

Второе заняло его место так прочно, что граница между ними давно перестала ощущаться.

Девушка долго молчала. В её лице не появилось ни жалости, ни торжества, лишь задумчивость.

— Тогда, — сказала она наконец очень тихо, — выходит, у вас отняли не только дом.

Григорий вопросительно посмотрел на неё.

Она встретила его взгляд спокойно.

— У вас отняли возможность скучать по нему.

Эти простые слова неожиданно легли куда-то глубже всех предыдущих вопросов.

Он не нашёлся с ответом.

Несколько мгновений он лишь смотрел на неё, чувствуя, как сказанная фраза продолжает звучать где-то внутри, не требуя повторения. Она не была жестокой. Не была даже обвинением. И всё же в ней ощущалось нечто, с чем он прежде никогда не сталкивался. За долгие годы многие говорили ему о Карсте: одни с подозрением, другие с политической осторожностью, третьи с тем снисходительным любопытством, какое испытывают к чужой истории, давно утратившей живую боль. Но никто ещё не произносил вслух, что можно лишиться не только дома, но и самой способности тосковать по нему.

Григорий медленно отвёл взгляд к тёмной глади пруда. Вода почти не двигалась. Лишь изредка слабый ветер оставлял на её поверхности лёгкую рябь, быстро исчезавшую без следа. Он поймал себя на том, что невольно ищет в памяти хоть что-нибудь ещё — запах кухни старого замка, голос матери, шум западного ветра за окнами. Однако воспоминания не приходили. Вместо них возникали лица Ричарда, Филиппа, Джонатана, Карла. Их голоса были отчётливы до мелочей. Смех Филиппа. Грубоватые замечания Джонатана. Спокойные наставления наследного принца. Всё это существовало рядом, стоило лишь закрыть глаза. А Карст... Карст отвечал молчанием.

Это молчание неприятно тяготило.

— Вы всё это говорите так, будто всерьёз заинтересованы моей судьбой, — произнёс он наконец, вновь переводя взгляд на девушку. — Почему? Вам жаль меня?

Она чуть склонила голову, и несколько рыжих прядей медленно соскользнули вдоль щеки. На лице её не отразилось ни смущения, ни желания смягчить собственные слова.

— Это вы организовали встречу тут на балконе, предложили разговор, — ответила она спокойно. — Я лишь поддерживаю его.

Григорий едва заметно кивнул.

Ответ был настолько прост, что спорить с ним оказалось невозможно. Действительно, именно он пришёл сюда. Сам искал объяснений. Сам задавал вопросы. Она лишь отвечала на них... хотя каким-то непостижимым образом уже давно направляла весь разговор, заставляя его говорить больше, чем он собирался.

Он опустил подбородок, ощущая лёгкое раздражение собой. В любой беседе он привык видеть её устройство почти сразу: понимать, куда ведёт собеседник, где тот уходит от ответа, где пытается выиграть время. Сейчас же привычное ощущение превосходства исчезло без остатка. Вместо него оставалось странное чувство, будто он сам медленно движется по незнакомой дороге, а женщина напротив знает её значительно лучше.

И всё же это не вызывало желания закончить разговор. Напротив.

— Хотя до сих пор я так и не узнал вашего имени, — сказал он после непродолжительного молчания, — мне начинает нравиться ваша манера держаться.

Он заметил перемену почти сразу. Не в выражении лица — оно осталось таким же спокойным. Во взгляде.

В золотых глазах мелькнула короткая настороженность, похожая на отражение птицы, быстро пересёкшей поверхность тихой воды. Почти сразу она исчезла, однако Григорий успел её увидеть.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Он позволил себе слабую улыбку. Теперь уже ему хотелось проверить её.

Не вывести из равновесия — это вряд ли удалось бы, — но хотя бы увидеть ещё одну настоящую реакцию, подобную той, когда она без всякого стеснения закатила глаза в ответ на его совет обратиться к лекарю.

Григорий выпрямился, вновь опираясь ладонью о прохладные перила. Камень приятно охлаждал кожу.

— Мы оба взрослые люди, — начал он неторопливо. — И раз уж вечер всё равно принял весьма необычный оборот, думаю, можно позволить себе немного откровенности. Я, признаться, нахожу вас привле...

Он не успел закончить.

Снизу, со стороны сада, ночную тишину внезапно разорвал крик.

Не испуганный, яростный.

Он прозвучал так резко, что Григорий оборвал фразу прежде, чем успел осознать это. Всё внутри изменилось мгновенно, будто кто-то одним движением переставил привычные части его сознания на другие места. Исчезла неловкость. Исчезло смущение. Исчезли мысли, ещё секунду назад казавшиеся важными.

Осталась лишь тревога.

Он ещё не успел повернуть голову, когда девушка неожиданно схватила его за плечо. Её пальцы крепко легли на сукно камзола, а свободная рука уже указывала вниз.

— Там.

Григорий резко обернулся.

Под деревьями, возле самой воды, два силуэта столкнулись с такой силой, что сначала всё показалось бессмысленным клубком движений. Затем зрение привычно отделило одно от другого.

Широкие плечи, манеру наносить удар, посадку головы.

Он узнал обоих прежде, чем сумел разглядеть лица.

Джонатан. Филипп. Они дрались.

Не так, как дрались в юности, когда через несколько минут уже смеялись, перебрасываясь взаимными насмешками. Сейчас между ними не было ничего похожего на игру. Каждый следующий удар наносился всерьёз. Филипп бросился вперёд с неожиданной для себя самого яростью. Джонатан встретил его коротким ударом под рёбра. Оба потеряли равновесие, но тут же снова сцепились, едва не скатившись к самой кромке воды.

От фонарей на дорожках ложились длинные полосы света, и на одно короткое мгновение Григорий заметил в руке Филиппа металлический отблеск.

Сердце словно ударило прямо в горло.

— Нож... — выдохнул он.

Мысль оказалась быстрее испуга.

Где Карл?

Взгляд метнулся по саду.

Пустая дорожка.

Кустарники.

Несколько перепуганных гостей, остановившихся в отдалении.

Потом движение.

Карл бежал.

Изо всех сил.

Его плащ развевался за спиной, он уже на ходу пытался что-то кричать братьям, однако расстояние оставалось слишком большим.

Григорий стиснул зубы.

Он слишком хорошо понимал, что происходит.

Достаточно было одного неверного движения.

Одного случайного выпада.

Алкоголь умел превращать семейные ссоры в бедствия быстрее любого врага.

Он почти физически ощутил знакомое напряжение, возникавшее перед боем. Оно мгновенно вытеснило остатки вина из головы. Всё лишнее исчезло. Сознание стало ясным и холодным. Балкон, музыка, разговор — всё отступило куда-то далеко.

Оставалась задача.

Добраться вниз.

Разнять.

Не дать никому погибнуть по глупости.

Он ещё раз посмотрел на женщину.

Она уже убрала руку с его плеча.

Стояла всё так же спокойно, внимательно наблюдая за ним, словно ей было важно увидеть именно эту перемену. Ни испуга, ни суеты в её лице не возникло.

Это почему-то запомнилось.

— Придётся отложить разговор, — сказал он быстро. — Простите.

Она слегка кивнула.

— Идите. У вас, похоже, важнее дело.

Он ответил таким же коротким кивком.

Ещё миг — и дверь уже распахнулась перед ним. Музыка вновь ударила в слух, яркий свет бального зала на мгновение ослепил после ночного сада. Не сбавляя шага, он почти бегом пересёк галерею, заставив нескольких придворных поспешно расступиться. Кто-то окликнул его, но он даже не разобрал голоса.

Внизу снова закричали.

На этот раз в крике слышалось предупреждение.

Григорий сорвался на бег.