(От лица Муйян Фэй, несколькими секундами ранее)

Когда Фэй увидела, как Джшан заносит клинок, сердце подскочило к горлу, безмолвный крик застрял за стиснутыми зубами, а взгляд впился в блеск металла, зависшего прямо над шеей Лео.

Её кулаки сильнее ударили в золотой барьер — в последнем отчаянном усилии, рождённом инстинктом, а не логикой, ведь логика давно сказала ей, что эту стену ничем из того, что у неё есть, не сломать.

По крайней мере, ей одной…

И всё же она пыталась.

Снова и снова врезала клинок в ту же борозду, что прорубала уже дюжину раз, словно упорство могло одолеть чары там, где не справилась сила.

Но было слишком поздно.

Клинок занесён. Угол сменился. Джшан был готов покончить с этим.

И ей оставалось лишь смотреть, как Дракона, которого она поклялась защищать, вот-вот казнят.

Однако тут Лео шевельнулся.

Едва заметное движение запястья. Напряжение в плечах. Странная близость к бедру Джшана, казавшаяся намеренной.

Глаза Фэй сузились.

— Что ты…

И тут это случилось.

Всплеск маны был маленьким, почти незаметным для любого, кто не следил пристально за этой сценой. Но она следила.

И она почувствовала его.

Этот внезапный импульс сырой, проникающей энергии, который Лео послал в тело Джшана, был техникой, которой она прежде не видела, а результат, мягко говоря, потрясал.

— Гх… ГА-А-А-А-А-А-А… А-А-А-А-А!!!

Крик, вырвавшийся из горла культиста, был не болью, а звуком человека, открывшего для себя агонию, о существовании которой он даже не подозревал.

Джшан пошатнулся. Рухнул. Забился в конвульсиях.

А Лео — окровавленный и сломленный — оставался на коленях, тяжело дыша сквозь багровую улыбку.

И Фэй могла лишь смотреть: половина её хотела расплакаться от облегчения…

…а другая половина в отчаянии оглядывалась по сторонам, и она бросила взгляд на того самого Дюправеля Нуну, которого ненавидел её культ, надеясь, что он скоро пробьёт барьер и она сможет нырнуть вниз и спасти Лео.

Бух.

Бух.

В этот момент в схватку вступили ещё два Монарха: появились Патриарх Клана Му и Энигма Уэйд.

Оба понимающе кивнули Дюправелю, и трое встали в построение, судя по всему, готовые усиливать атаки друг друга и вместе сломать барьер.

Первой всколыхнулась аура Дюправеля: вокруг него змеиными кольцами взорвался яростный поток чёрно-фиолетовой энергии.

Рядом с ним Патриарх Му сделал долгий вдох, а на выдохе из его груди спиралью вырвались золотые руны и заплясали по рукам и по изогнутому мечу-тальвару, который он держал.

И наконец Уэйд — всегда безмолвный, всегда загадочный — лишь поднял одну руку, и пространство вокруг его ладони неестественно изогнулось, словно сама реальность готовилась уступить.

А затем…

БУМ.

Все трое обрушили свою мощь единым согласованным ударом.

Дюправель двигался, как спущенный с цепи зверь: его кулаки обрушивались на барьер градом точных, жестоких ударов, раскалывавших внешние слои купола.

Следом Патриарх Му нанёс божественный рубящий удар клинком — золотая дуга прорезала ткань чар, глубоко врезавшись в ядро структуры.

И наконец Уэйд просто коснулся барьера указательным и средним пальцами…

И на полсекунды мир затих, а затем изнутри самих чар эхом разнёсся пронзительный треск, похожий на звон бьющегося стекла.

За микросекунды по поверхности купола паутиной разбежались трещины, расползаясь, как вены, и светясь нестабильной маной; золотой свет начал мерцать, пока купол не разбился полностью и барьер не рассыпался.

Треск.

Барьер треснул, и сотни воинов посыпались в яму вокруг Лео, а на Джшана обрушилось несколько десятков атак, за считаные мгновения превративших его в груду костей и пепла.

— СТОЯТЬ… НИКОМУ НЕ ДВИГАТЬСЯ! — скомандовал Дюправель, едва приземлившись в яме, и голос его звучал сурово: казалось, он отчаянно хотел что-то сделать, прежде чем стоявшие в яме люди всё испортят.

Протянув руку, он призвал нечто странное — древнюю серебряную урну, испещрённую светящимися белыми рунами, которая зависла перед ним, удерживаемая в воздухе одним лишь количеством маны, что он в неё вливал.

Она, похоже, не появилась ни из пространственного мешка, ни из пространственного кольца — нет, это был не предмет, который он носил с собой, а предмет, вызванный им из запечатанного пространства, известного лишь ему одному, словно священная реликвия, связанная с его душой.

А затем он начал читать заклинание.

Поначалу тихо — так тихо, что даже Фэй, стоявшая в паре метров, не могла толком расслышать, — но чем дольше это длилось, тем сильнее, казалось, откликалась вселенная: ветер стих, температура упала, словно урна высасывала жизненную силу самой вселенной.

Дзи-и-инь!

Урна задрожала.

Её крышка медленно приоткрылась с шипением сжатого воздуха, пропахшего старой кровью и горелыми благовониями, и пепел, что ещё недавно был Джшаном, — осколки костей, обрывки сухожилий, даже последние хлопья его обугленных чёрных одежд, — поднялся с пола, как пыль, подхваченная обратным ветром, поплыл вверх и втянулся в урну.

Фэй могла лишь смотреть, как артефакт собрал до последней крупицы его тело, поглотив её в тишине, прежде чем крышка сама запечаталась с глубоким, окончательным стуком, отозвавшимся эхом, словно надгробная плита, вставшая на место.

Лишь тогда — когда ритуал был завершён и артефакт снова замер — ветер снова задвигался, а температура вернулась в норму, и Дюправель, с головы до ног покрытый потом, глубоко вздохнул.

— Я не чувствую двух других, — сказал Энигма Уэйд хриплым, усталым, но полным уверенности голосом. — Ни в этом секторе. Ни даже в этой звёздной системе.

Он помолчал, брови его нахмурились сильнее, а лицо помрачнело.

— Какой бы пространственный разлом ни использовали эти ублюдки из Культа Зла, чтобы сбежать… это был не простой прыжок. Они преодолели огромное расстояние, да ещё и быстро.

Теперь его взгляд медленно обратился к Дюправелю, и хотя в голосе не было эмоций, в словах чувствовался вес.

— Простите, глава гильдии… похоже, эти ублюдки из культа забрали вашего сына, — сказал Уэйд, но Дюправель ответил ему не сразу.

Он стоял, всё ещё держа одну руку на запечатанной урне, грудь его вздымалась и опадала под тяжестью усталости от траты маны, а глаза сузились под спутанными прядями влажных волос, прилипших ко лбу, — не от страха или горя, а от чистого, кипящего расчёта, как у человека, который уже разбирает в уме следующие сто шагов, прежде чем с губ слетят первые слова.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он голосом, в котором не было ни колебаний, ни сомнений, просто взглянул вниз на урну и на краткий миг расплылся в тёмной, холодной улыбке. — Один из них теперь у меня, — сказал он, чуть приподняв урну движением пальцев, — а у меня есть свои способы заставить мёртвых петь, как канареек.

В его тоне не было бахвальства.

Не было театральности.

Это было ровное, деловое обещание человека, который делал это прежде — много раз — и сделает снова, не моргнув глазом.

— Я узнаю всё, — продолжил он тихим, но тяжёлым голосом, и каждый слог падал с целью. — Кто это приказал. Кто это одобрил. Куда забрали моего сына. Что они планируют дальше. Всё.

А затем он медленно поднял голову — мимо разрушенного края разбитой арены, мимо ошеломлённых воинов, всё ещё пытавшихся осмыслить увиденное, — пока его взгляд не остановился на прекрасном голубом небе вверху.

— Я найду своего сына, — повторил он, на этот раз мягче, но не менее пугающе. — А когда найду…

Он не закончил фразу.

Ему и не нужно было.

Потому что обещание в его молчании звучало громче любой клятвы, которую он мог бы произнести.