Дыхание Лео сбивалось, за зубами густо скапливалась кровь, а мир, казалось, расплывался по краям — то попадая в фокус, то выпадая из него, как камера, которая с трудом удерживает картинку.

Колени вдавливались в землю. Тело дрожало под собственным весом. Пальцы цеплялись за подол одежд врага — не как у воина, готовящегося к следующей атаке, а как у избитого, сломленного существа, едва цепляющегося за сознание.

По крайней мере, так это выглядело.

И в этом, думал Лео, и был весь смысл.

Потому что, хотя тело его действительно было сломлено, а лёгкие с каждым вдохом кричали, требуя воздуха, его разум — его самое опасное оружие — никогда не был острее.

[Безразличие Монарха] притупляло боль и сдерживало панику, позволяя ему мыслить с тем же спокойным, расчётливым коварством, с которым он только что выиграл соревнования.

И теперь, с клинком у затылка и вселенной, готовой его оплакать… он рассчитал, что единственный выход из этой передряги — применить ту единственную запретную технику, которую он поклялся себе никогда не использовать на публике.

«Не знаю, сработает это или нет.

Понятия не имею, насколько это будет больно…

Я даже не знаю, заставит ли это трансцендентного воина хотя бы вздрогнуть или я просто буду выглядеть глупо за одну лишь попытку… Но это мой единственный выход», — подумал Лео; поле зрения сужалось, а он незаметно поправил угол пальцев.

Приём, который он собирался применить, он выучил несколько месяцев назад, получая укол генетического пробуждения.

Это был извращённый приём, созданный не для того, чтобы убивать, и не для того, чтобы калечить, а для того, чтобы творить невыразимые зверства как над мужчинами, так и над женщинами.

Однако, хотя он действовал на оба пола, для мужчин особенно он был создан, чтобы унизить. Вывести из строя. В одно мгновение уничтожить в мужчине волю продолжать бой.

Запретный по меркам большинства праведных боевых кодексов навык под названием «Разрушитель Яиц».

Одного названия хватило бы, чтобы его подняли на смех, произнеси он его вслух, — настолько, что он ни разу не применял его на публике.

Но сейчас… это смущение? Этот стыд?

Это не имело значения.

Потому что смущение всё же лучше смерти.

Шорох.

Лео перехватил врага поудобнее: теперь руки держали его одежды у внутренней стороны бедра, а сам он поднял взгляд, стараясь выглядеть жалким, беспомощным месивом.

— Знаешь, что ранит мужчину сильнее, чем смерть? — спросил он в этот момент, и изо рта при каждом слове брызгала кровь, а Джшан зловеще улыбнулся его словам.

— Что? — спросил он, потакая последнему слову Лео, прежде чем убить его, а Лео закрыл глаза и улыбнулся… затем снова открыл их, посмотрел в камеру и сказал:

— Сейчас покажу…

И активировал приём [Разрушитель Яиц].

Руки Лео двинулись с той малой скоростью, что в них ещё оставалась, и, к счастью, он был слишком близко к противнику, чтобы тот успел среагировать на его намерения.

Его пальцы, только что дрожавшие на одеждах Джшана, вдруг стали стальными и острыми и скользнули вверх по внутренней складке плаща воина: большой палец зацепил и раздвинул ткань ровно настолько, чтобы правая рука скользнула внутрь, как гадюка.

Контакт был мгновенным.

Ладонь легла плашмя на пах противника — точно по центру мошонки — сквозь тонкий слой одежды, и на миг всё замедлилось.

Время. Дыхание. Движение.

А затем мана Лео хлынула.

Не рубящим ударом. Не взрывом. А сфокусированным, проникающим потоком — направленным прямо через центр ладони, словно пронзающая волна: он закачивал нестабильную ману в плотные нервные сплетения в яичках Джшана, внедряя её глубже, чем мог бы достать любой физический удар.

Ощущение было отвратительным.

Даже для Лео, которого не пугала ни кровь, ни разлетающиеся мозги, это всё равно казалось грязным.

Мана казалась неправильной в его венах — словно вливать сырой ток в нечто священное.

Он чувствовал, как нежная ткань пульсирует под ладонью, капилляры трепещут, словно перепуганные насекомые, сопротивляясь вторгающейся энергии.

Однако они были беспомощны против него, и прежде чем Джшан осознал, что что-то не так, Лео сжал пальцы, и…

БУМ.

В воздухе не раздалось ни звука, но реакцию Джшан наверняка ощутил прямо в душе.

Ведь изнутри мана Лео вздулась, словно расширяющийся шар, — и разорвала всё, что было самым ценным для мужчины.

Капилляры лопнули десятками. Вены порвались. Ткань взорвалась изнутри под давлением, пока мана Лео разлеталась осколками через одно из самых чувствительных скоплений нервных окончаний мужского тела.

И результат был мгновенным!

Джшан не закричал. Нет, вместо этого его тело забилось в судорогах.

Спина выгнулась. Глаза расширились. Изо рта вырвался сдавленный вздох, ноги подкосились, а всё тело яростно затряслось, будто его ударило током.

Колени подогнулись прежде, чем он успел понять, что произошло, и…

— Гх… ГА-А-А-А-А-А-А… А-А-А-А-А!!!

Он кричал неистово, как Лео никогда прежде не слышал, чтобы кричал взрослый мужчина.

Ведь в его голосе не было ни ноты боли — лишь полное опустошение.

— А-И-И-И-И-О-О-О-О-О-О!

Пронзительный вопль вырвался из горла Джшана, сырой и рваный, и он рухнул навзничь, перекатился на бок, обеими руками схватившись за изувеченный пах, — кинжал выпал из его руки, словно мимоходом.

— КАКОГО ХРЕ-Е-Е-ЕНА?!

Голос сорвался посреди фразы. Ноги беспомощно брыкались, пятки прорывали борозды в земле, а он корчился, как человек, которого разрывают изнутри.

Маска всё ещё была на нём. Но Лео не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что оно искажено агонией, — потому что никакой контроль над мимикой не скрыл бы такой травмы.

Это было за гранью пытки.

Это было воплощённое оскопление.

Удар не по телу, а по душе.

И на краткий миг Лео просто уставился — всё ещё на коленях, тяжело дыша, кровь стекала по подбородку, — наблюдая, как воин трансцендентного уровня теряет всякое понятие о гордости.

Это сработало!

Каким-то образом схватить трансцендентного воина за яйца сработало, и хотя всё произошло слишком быстро, чтобы Лео как следует это прочувствовать, когда он сжимал и разжимал ладони, даже его собственное тело невольно содрогнулось от содеянного.

«Думаю, я полностью атомизировал его яйца в небытие… Если кто-то запихнёт эту жалкую висящую кожу обратно в его тело… Я… я думаю, я только что создал в нём новую дыру», — осознал Лео, чувствуя, как по его собственной спине бегут мурашки.

Это была судьба, которую он не пожелал бы даже злейшему врагу.

И всё же это было необходимо для его выживания.

«Пока что я выжил, но он не будет лежать вечно», — подумал теперь Лео, и взгляд его упал на кинжал, который Джшан только что выронил в паре метров от себя и который бесполезно лежал в пыли.

Он вцепился в него взглядом, как умирающий, заметивший воду в пустыне, и, с всё ещё дрожащими конечностями и неуверенным равновесием, пополз к нему из последних сил.

Каждое движение было как волочить труп. Но он всё равно продвигался вперёд, мучительный сантиметр за сантиметром.

Потому что он знал.

Джшан не будет лежать вечно.

И когда он поднимется в следующий раз… не будет ни второго шанса, ни пустой болтовни.