Власть обычно уходит в тишине. Всё начинается с пропущенных любезностей, тонких сдвигов в тоне, с того, как комната больше не замирает, когда ты входишь. Валентина сидела в тусклом свете гостевых покоев, и осознание оседало на неё, словно слой пыли.

Она была одна. Ни личной горничной. Ни знакомых рук, которые расшнуровали бы корсаж или расчесали бы узлы в волосах.

Народ Терра Техника смотрел на ромов южных пустынь и восточных кочевников с нутряной, рваной ненавистью. Иоганнес был худшим из них: кровь его отца была на ромских руках. Он не смотрел на их танцовщиц, не смеялся над их клоунами. Он даже не позволял им переступить ворота замка.

Мягкий, хрупкий голос нарушил тишину.

— Я Роза. Меня назначили прислуживать Домине Валентине.

Валентина посмотрела на женщину. Голос её звучал, словно сухие ветки, ломающиеся под ногой.

— Нет, — ровно сказала Валентина. — Не нужно. Мне нужна Пепе. Пожалуйста, позовите её.

Роза не двинулась.

— Кто такая Пепе?

— Ромка в клоунском костюме. Она приехала со мной.

— Домина, — спина Розы выпрямилась, выражение лица стало кремнёвым. — Ромам не разрешено.

Голова Валентины резко поднялась. Это был физический удар — первый раз, когда служанка открыто отказала ей. Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, но заставила лицо превратиться в маску холодного фарфора. Она не даст этой девке удовольствия видеть её гнев.

— Мне нужна Пепе, — произнесла Валентина размеренно и остро. — Независимо от её племени, она моя поверенная. Она знает мои нужды. Пожалуйста, передайте Домине Матильде или молодому лорду Иоганнесу мою просьбу.

Любая служанка с крупицей здравого смысла повернула бы. Увидела бы дискомфорт высокородной гостьи и поспешила бы найти компромисс или хотя бы доложила о трении господину. Отделять леди от привычной горничной — рассчитанное оскорбление, способ обеспечить, чтобы каждый частный момент наблюдался чужими глазами.

Роза не моргнула.

— Всё равно не разрешено, — сказала горничная. Отказ был стеной холодного камня. — Эта шут остаётся там, где её держат. Обычно мы вешаем любых ромов или кочевников, которые переступают порог этого замка. Лорд проявляет милосердие только из-за вас.

Пальцы Валентины дёрнулись на юбках. Пульс гулко стучал в ушах. «Она мне угрожает?»

Во Флориде вассалы были осторожны, глаза опускали в её присутствии. Даже когда она сталкивалась с фракцией Рикардо, существовал базовый протокол. Но Флорида была воспоминанием. Здесь, в этой серой крепости, слово Иоганнеса было единственным законом, который имел значение.

Валентина сделала медленный, намеренный вдох.

— Роза. Мне будет прислуживать только Пепе. Можешь уйти.

— Простите?

— Я сказала уйти.

Роза наклонила голову, мелькнуло замешательство, прежде чем лицо снова стало маской равнодушия.

— Поняла, Ваше Высочество. Отдыхайте спокойно.

Она развернулась и ушла.

Роза не вернулась ни той ночью, ни следующей. Не было горячей воды для умывания, помощи с волосами, никаких известий о времени еды или стирке. Тишина в комнате становилась тяжёлой. Валентина подозревала: это не недоразумение — это намеренное, замедленное удушение её достоинства.

— Как Иоганнес это допускает? — Валентина шагала по маленькому квадрату комнаты, дыхание сбивалось. — Матильда делает это из злости?

Она поймала своё отражение в тёмном окне и вздрогнула.

«Что ты такое? — прошипел голос в глубине сознания. — Ты нахлебница. Нищая, которая выбралась из грязи благодаря Этельреду и Уоллесу. У тебя меньше веса, чем у дворецкого этого захолустного замка».

Титул Великой герцогини был пустой оболочкой. У неё не было земли, золота, рычагов. Даже рыцари за дверью держались там верностью, а не законом. Если она не могла даже приказать горничной принести таз с водой — чем она на самом деле владела?

Холод, острый, как шило, пронзил её. Она была дурой, когда отослала Розу. Она оказалась зажата между стыдом нынешнего состояния и унижением снова звать женщину, которую сама же изгнала.

Она решила терпеть. Осталась в комнате, гордость — рваный осколок стекла, который она отказывалась выронить. Не поползёт к Иоганнесу или Матильде. Сделать это — признать поражение перед служанкой, перед судьбой, которая ободрала её догола.

Гордость разбилась во время жары.

— Домина Валентина? Вас не было на тренировке. Я подумал, может…

Этельред появился на балконе, спрыгнув с ветки дерева с обычной лёгкой грацией. Но когда он шагнул в свет, голос оборвался. Он увидел её сидящей, жёсткой, как статуя.

Валентина сделала резкий, отмахивающийся жест. «Уходи. Не сегодня».

Он не ушёл. Перемахнул через перила, сапоги мягко стукнули о камень.

— Валентина, что случилось?

Она не находила слов. Пыталась объяснить, почему не может двигаться свободно, почему заперта в этом кресле, но Этельред был солдатом. Нюансы женского цикла и практические нужды были для него иностранным языком.

— Что делает ваша горничная? — запнулся он, лицо залило глубоким, паническим румянцем.

— У меня её нет, — прошептала она. — Я отослала Розу. Сказала, что мне нужна Пепе, и…

— Что? — слово вышло рыком. — Иоганнес знал? Матильда знала, что вы одна, и ничего не сделала? Это безумие.

Его гнев был физической вещью, вибрирующей в маленькой комнате. Видя его, Валентина почувствовала себя мелкой. Жалкой. Она вела войну гордости со служанкой, пока жизнь разваливалась.

«Хочу умереть», — подумала она. Желание было внезапным и яростным. В последнее время оно появлялось всё чаще — тёмная птица, кружащая в сознании.

Она прикусила губу, загоняя эмоции обратно. Молчание было её единственным щитом. Если заговорит — разлетится. Ждала, что он скажет, какая она дура, — что она больше не лорд и не имеет права вести себя как лорд.

Но критики не последовало. Этельред опустил голову, лицо сжалось от вины, которую она не заслужила.

— Простите, — сказал он густым голосом. — Я должен был видеть. Был слишком занят, слишком устал, чтобы смотреть. Пожалуйста. Подождите меня.

Он коротко, резко поклонился и исчез обратно в деревья.

— Ваше Высочество! Ваше Высочество!

Валентина смотрела, ошеломлённая, как на следующее утро в комнату ворвалась Пепе, лицо в слезах. Валентина почувствовала волну печали такой тяжёлой, что она грозила утянуть её под воду.

— Пепе? Как… ты одна?

— Нет, — рыдала Пепе, хватая руки Валентины. — Нас всех переселили. Со склада — в комнату с кроватями. Сказали, что я могу вам прислуживать.

Сердце Валентины сжалось. Она знала Иоганнеса. Он не меняет мнение просто так.

— Как? Что сделал Этельред?

— Он умолял за нас, — Пепе вытерла глаза. — Сказал лорду, что мы не воины, просто ваши люди. Странствующая труппа.

— И Иоганнес просто… послушал?

— Были переговоры, — прошептала Пепе. Голос дрожал. — Молодой лорд Иоганнес спросил… спросил, возьмёт ли Этельред ответственность. Если какой-нибудь ром устроит неприятности — Этельред должен сам с ними разобраться. И принять их наказание.

Дыхание Валентины перехватило.

— Что?

— И… поскольку набеги начинаются в конце лета… Этельред пообещал идти на передовую. Он сам вызвался своим мечом на войну подавления.

— Он вызвался быть живым щитом? — Рука Валентины взлетела ко рту.

Этельред был воином, да, но пограничные войны — мясорубка, хаотичная кровавая свалка, где выживание зависит от удачи не меньше, чем от умения. Он обменял жизнь на её бельё. На её комфорт.

— Мне следовало терпеть, — прошептала Валентина, когда Пепе отошла. Она сидела на краю кровати, глядя в пол. — Мне следовало смириться раньше.

Жжение давило на глаза, на горло. Она откинулась на матрас, вес долга вдавливался в грудь. Ей не хотелось есть. Не хотелось, чтобы её видели.

«Я не лучше жука», — подумала она.

Тьма вернулась, дразня мыслью о конце. Она бранила себя, ненавидя слабость собственного сердца, но воздух в комнате казался разреженным. Становилось всё труднее дышать, труднее притворяться.

«Почему ты меня любишь? — спросила она пустой воздух. — Чтобы бросить жизнь ради того, кто не может ответить взаимностью?»

Это был не дар. Это была ноша. Долг, который она не могла оплатить ничем, кроме поддельной привязанности, ощущавшейся как оскорбление его искренности.

Валентина смотрела в потолок, голос — призрак звука.

— Могу ли я полюбить его вместо Эдгара? Если попробую… смогу ли сделать это настоящим?

С тех пор как она прошептала Эдгару, что он Хозяин её сердца, Валентина считала свою любовь фиксированной точкой. Это был обет, написанный кровью и костным мозгом. Как только всё был завершено, она верила: сердце — запертая комната, ключ от которой брошен в море абсолютной уверенности. Эдгар был сильным, воином с именем, человеком, который командовал воздухом в каждой комнате, куда входил. Любить его было не просто чувством — это был естественный порядок вещей.

Для Валентины любовь не была неистовой, кинематографической судьбой. Это был рациональный выбор — упражнение воли. Полная преданность ума и тела тем, кому она должна служить: родителям, уязвимым душам под её опекой и, в конце концов, мужу.

Но теперь эта уверенность гнила. Имя Эдгара было вырезано в её сердце так глубоко, что ощущалось как «Унаследованный недуг» — та же упрямая, терминальная верность, которая преследовала женщин её линии поколениями.

— Вы всё ещё считаете себя женщиной дяди Эдгара, — сказал однажды Этельред.

— Да, — ответила она, и слово отдавало пеплом. — К сожалению.

Настоящая трагедия крылась в тихие моменты. Когда комната замирала, она ловила себя на том, что представляет Эдгара, стоящего на коленях перед ней, с разбитой гордостью, умоляющего о прощении, которое она отчаянно хотела дать. В этих фантазиях он всё исправлял. Они возвращались в Регио Флориду, унижение этого серого замка забыто.

Потом она ловила своё отражение и презирала женщину, которая смотрела в ответ.

Цикл был неумолимым, скрипучим колесом: «Эдгар любит меня. Я люблю Эдгара. Я ненавижу Эдгара. Этельред любит меня. Я его не люблю. Я не могу его любить».

Сердце ощущалось уже не святилищем, а пятном чёрной плесени, расползающейся по груди. Неверность собственных мыслей вызывала тошноту. Она тонула в маленьком частном аду, убеждённая, что любовь — не дар, а неизлечимая болезнь, ведущая в тёмное, безбрежное море.

И она тонула в нём одна.

Луна стояла высоко, отбрасывая длинные скелетные тени по полу, когда он появился. Он прыгнул с дерева на каменный балкон с плавной, натренированной грацией.

Валентина смотрела на него, пульс подскочил. Осознание ударило с силой физического удара: «Я ждала его».

Этельред предложил маленькую, лёгкую улыбку, не подозревая о войне, бушующей за её глазами.

— Слышал, Пепе вернулась. Вам лучше?

Валентина открыла рот, чтобы поблагодарить. Она репетировала слова. Но наружу вырвалось резкое, рваное обвинение.

— Я слышала про передовую. Слышала, что вы обмениваете жизнь на каждый бой, который ведёт этот дом, — всё ради того, чтобы привести мою горничную к моей двери.

— Да, — просто сказал он.

— Вы с ума сошли? Вы рискуете жизнью ради любезности!

Голос треснул на последнем слове. Этельред не дрогнул — казалось, он ожидал вспышки. Прислонился к оконной раме, выражение лица лёгкое.

— У меня всё равно были бы враги в Технике, — сказал он. — Я посмотрел на это как на возможность учиться. Это был предлог, чтобы освободить Пепе. Вы мне ничего не должны, Валентина. И уж точно не должны извинений.

Она посмотрела на него — по-настоящему. Он отмахивался от смертного приговора пожатием плеч и шуткой. Он был человеком, который понимал вес долга и выбирал спрятать его, чтобы ей не пришлось нести.

— Тогда что мне сказать? — дрожащим голосом спросила она. — Если не «спасибо»?

— Ну, — ухмыльнулся он, — мне было бы гораздо приятнее, если бы вы сказали, что я красив. Или прелестен.

Тогда пришли слёзы — горячие и внезапные. Она не смогла их сдержать. Улыбка Этельреда мгновенно исчезла. Он перемахнул через подоконник, тяжёлые сапоги бесшумно ступили на ковёр, когда он потянулся к ней.

— Валентина!

Руки его были большими, мозолистыми и невероятно тёплыми на её щеках. Она не отстранилась. Подняла руки, меньшие ладони накрыли его, кожа бледная на загорелых костяшках.

— Этельред, простите, — прошептала она сухим, хрупким голосом. — Я стала паразитом. Я просто жук, сосущий вашу кровь.

Его тёмные глаза затуманились, свет в них треснул.

— Как вы угодили в это? — спросила она. — В ад, которым я являюсь? Почему вы катаетесь в огне ради такой, как я?

Этельред не ответил словами. Притянул её руку к лицу. Прижал губы к запястью, затем к тыльной стороне ладони, дыхание тёплое на коже. Поцеловал пальцы, костяшки и, наконец, ладонь.

— Если высосете каждую каплю моей крови, — прошептал он ей в кожу, — это будет экстаз.

Валентина вздрогнула.

— Если я упаду в ваш ад, — продолжал он, взгляд прикован к ней, — пусть пламя горит. Это будет удовольствие. Я знаю, как вам тяжело. Всё в порядке. Это пройдёт. Всё скоро пройдёт.

Валентина сильнее сжала кулак, пытаясь поймать тепло его слов в ладони. Она почувствовала внезапную, острую жадность удержать его там — и сразу же волну стыда.

На рассвете свет был бледным, водянисто-серым. Валентина вышла на балкон и увидела маленький букет, лежащий на камне.

Он состоял целиком из фиолетовых цветов, лепестки мерцали росой. Они были обёрнуты в простой белый льняной платок и связаны знакомой красной шёлковой лентой — той, которой он обычно стягивал волосы.

Молчаливое обещание. Частица его самого, оставленная в холоде.

Она подняла букет, пальцы коснулись маленькой сложенной записки, спрятанной глубоко среди стеблей.

Пергамент в руке Валентины был больше, чем письмом — это была реликвия.

Латинские фразы — «Parvus paradisus valentinae, Omnia vincit amor»* — были обрамлены диким, пышным садом чернил. Этельред трудился над каждым штрихом, украшая края вьющимися лозами и крошечными, тщательными полевыми цветами. У него была душа, которая тянулась к нежным, прекрасным и совершенно бесполезным вещам.

Губы Валентины беззвучно обводили слова.

— Если мы выдержим… хорошее и плохое вместе…

Мир поплыл. В театре её сознания она ясно видела его: стоящего в серебряном сиянии луны, склонившегося низко, чтобы обыскать территорию замка в поисках идеального цветка. Представляла, как он поворачивает лепесток то в одну, то в другую сторону, ловя свет, брови нахмурены от сосредоточенности, пока он пытается завязать красную шёлковую ленту — свою собственную ленту для волос — в стильный бант.

Видела, как он склонился над свечой, большая, покрытая шрамами рука двигалась с мучительной медленностью, рисуя ритмичные лозы вокруг предложений, которые он выучил наизусть. Он, наверное, поцеловал лён, прижал ленту к груди и вздохнул в тихую ночь.

— Этельред, вы дурак, — прошептала она.

Она прижала букет к губам. Горячая слеза вырвалась, впитавшись в безымянные фиолетовые лепестки. Пока влага просачивалась, ледяной груз, который неделями давил ей на рёбра, наконец застонал и треснул.

Он посмотрел на руины её жизни и назвал их Раем. Он стоял во тьме, протягивая руку, чтобы вытащить её из прибоя.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Траур закончился.

Пепе всё ещё спала, дыхание глубокое и ритмичное. Валентина двигалась с внезапной, острой целью. Налила холодной воды, тёрла лицо, пока оно не запекло, заплела волосы так туго, что они тянули кожу головы. Надела сапоги, резко затянув шнурки.

Она потянулась к луку и колчану, висевшим на стене. Дерево было тёплым, знакомым. Хватка — железная. Слова на записке больше не были поэзией — они были заклинанием. Пора было найти его.

*Parvus paradisus valentinae, Omnia vincit amor (лат.) — Маленький рай Валентины. Любовь побеждает всё