Солнечные лучи пробивались сквозь пыльные занавески, высвечивая кружащие в воздухе пылинки. Первые секунды Кармен совершенно не понимала, где находится. Рука по старой памяти метнулась в сторону, ища тепло родного плеча, но нащупала лишь пустоту. В следующее мгновение осознание реальности обрушилось на нее, подобно цунами, оставив после себя леденящее чувство абсолютного одиночества.

Наваждение рассеялось, едва взгляд упал на свернувшегося в кресле Мигеля. Рядом со стулом стояло прислоненное к стене старое материнское копье.

В груди всколыхнулся удушливый ком противоречивых чувств, но главным среди них был упрямый протест: она не имеет права утонуть в щемящем горе, накатывавшем всякий раз при мысли об Алисе. На ее плечах лежал долг перед живыми — перед Мигелем и перед каждым поселенцем Сильверадо, доверившим ей не только свою безопасность, но и надежду на нормальное будущее.

Она попыталась пошевелиться, и измученные мышцы отозвались истошным криком боли. Тихо застонав, Кармен всё же заставила себя приподняться на подушках. Шорох разбудил мальчика: веки Мигеля сонно дрогнули. Как и мать, он пару секунд растерянно моргал, пытаясь сообразить, где находится, но едва взгляд выхватил Кармен, карие глаза распахнулись от шока.

— Мама! Ты очнулась! — закричал он, срываясь с кресла.

Секундой позже мальчишка врезался в нее, уткнувшись мокрым лицом в плечо и сжимая ребра со всей силой, на какую были способны худенькие детские ручонки. От тренировок он слегка окреп, но до настоящей мощи ему было далеко.

По крайней мере, в физическом плане. В эмоциональном же — его объятия обладали сокрушительной силой.

Превозмогая тупую резь во всем теле, Кармен прижала сына к себе. Она даже не заметила, как по щекам покатились слезы, пока горячие капли не заструились по его взлохмаченным черным вихрам. Шумно шмыгнув носом, она хрипло выдавила: — Прости меня, малыш. Прости меня, родной…

— За что? — испуганно отстранился мальчик.

Отпускать его не хотелось, но и душить материнской хваткой было нельзя. Во взгляде сына читалось искреннее, детское недоумение.

— Я совершила глупость. Нельзя было соваться в этот проклятый забой, — покачала она головой. — Но теперь я знаю свой потолок. Я больше никогда тебя не оставлю. Никогда.

И она снова сжала его в объятиях.

— Но мам, ты же спасла людей! — глухо донеслось из-под ее подбородка. — Все в лагере говорят, что ты настоящий герой!

«Герой».

Алису тоже так величали. И это свело ее в могилу. Кармен было плевать на чужое мнение. Внезапное, кристально ясное озарение обожгло рассудок: в масштабах вселенной ее не волновало вообще ничего, кроме одного — дать Мигелю шанс вырасти живым и невредимым в безопасном мире. А значит, она больше не имеет права сломя голову бросаться в самое пекло, каким бы благородным ни казался долг командира.

Это не просто подвергало ее жизнь бессмысленному риску, умножая шансы сделать сына круглой сиротой, — это было преступным расточительством ее истинного таланта. Да, физической Силы ей не занимать, и в рукопашной она могла постоять за себя. Но сосредоточься она на том, в чем ей не было равных, — и бойцы, шагнувшие за ней во тьму штреков, были бы экипированы на совершенно ином уровне, готовые встретить любую угрозу во всеоружии.

Там, в глубине каменного мешка, ведя безнадежный бой, Кармен поклялась себе: если выкарабкается живой, она целиком посвятит себя кузнечному делу, обеспечивая защитников лучшим оружием и непробиваемой броней. Они — Воины, их ремесло — убивать. Она — мастер, ее долг — ковать. Как бы ни зудело желание встать в строй наравне со штурмовиками, следовало признать: этот путь она выбрала давно, и теперь обязана следовать ему до конца.

Все эти мысли пронеслись в голове за долю секунды, пока она гладила сына по спине. И Кармен не боялась признаться себе: в этом решении львиную долю занимал чистейший, эгоистичный материнский инстинкт — выжить ради ребенка.

Ответить на реплику Мигеля она не успела: дверь палаты — лишь сейчас женщина осознала, что лежит на койке поселкового лазарета — скрипнула, и на пороге возникло знакомое лицо.

Верин выглядела в точности так же, как в тот проклятый день, когда пришла за Кармен, чтобы Роман сообщил ей весть о гибели Алисы: дородная, пожилая матрона с тугой седой косой и тяжелой, грузной фигурой. Зачарованных доспехов на ней не было, а привычный шипастый моргенштерн на поясе отсутствовал.

Женщина выдавила натянутую улыбку, не затронувшую холодный взгляд: — Как самочувствие?

— Будто меня переехал груженый самосвал, — не стала лукавить Кармен. — Живого места нет.

— Это нормально после такой мясорубки.

— Что с остальными? — Кармен увела разговор от собственной персоны. Она выжила, а значит, раны затянутся. Куда сильнее жгло другое: скольких бойцов удалось вытащить с того света?

Верин тяжело покачала головой: — Мы сделали всё, что могли, но…

— Кто погиб?

— Бретт Томас, — ровно произнесла она. — Дрался до последнего вздоха, но к моменту нашего прорыва спасать было уже некого.

Сердце Кармен пропустило удар и застряло где-то в горле. В том кровавом мешке Дружинник доказал свою доблесть сотню раз. Первоклассный боец — Кармен была уверена, что он сложит голову последним. Будь у парня зачарованные латы, трагедии могло не случиться.

— Кто еще?

— Нора Ласситер и Миша Эддисон.

— Нору помню… А вторая?

— Она пришла со мной, — вздохнула Верин. — Мы так спешили на выручку, что напоролись на встречную волну тварей. Миша была нашим Рыцарем, и только благодаря ее щиту мы успели пробиться к вашему гроту вовремя.

— Мне жаль… — Кармен сокрушенно мотнула головой и мягко повернулась к сыну: — Мигель, милый, принеси мне, пожалуйста, воды из кухни.

— Ну мам…

Мальчишка явно хотел остаться и погреть уши, но слушать сводки с кладбища ребенку было ни к чему. Кармен включила фирменный строгий «материнский взгляд», пресекая любые возражения на корню. Мальчик нехотя поплелся к выходу, демонстративно шаркая ногами, дабы показать всю глубину обиды от изгнания.

Едва дверь захлопнулась, целительница выложила полный отчет по раненым. Нескольким бойцам оторвало конечности, но, за вычетом Бретта, Норы и Миши, гарнизон уцелел. Верин отдала должное Киту — местный санитар совершил невозможное. Ну и самой Кармен, разумеется: слухи о том, как женщина-кузнец в одиночку держала узкий лаз против лавины чудовищ, уже разлетелись по поселку пожаром. А с учетом того, что еще на переходе из Истона в Сильверадо она отбивала атаки наравне с ветеранами, авторитет главы поселения взлетел на недосягаемую высоту, закрепив за ней статус несгибаемого героя.

И Кармен от этого тошнило.

Чтобы сменить тему, она попросила Верин рассказать, как их спасательный отряд вообще оказался в шахтах. И развязка оказалась куда неожиданнее, чем рисовалось в мыслях: гонец, отправленный за подмогой, до стен Истона так и не дошел. Разъезд Верин перехватил взмыленного всадника на полпути, и пожилая целительница на свой страх и риск развернула людей на выручку. Прибыв в Сильверадо, они застали лагерь в панике и горстку ополченцев, из последних сил сдерживавших вылезающих из забоя тварей.

— Дальше мы прорубали дорогу вниз, пока не наткнулись на вас. Подоспели бы быстрее, но Девину пару раз пришлось брать паузу для восполнения Эфира, — пояснила Верин.

— Значит, Роман ни сном ни духом о том, что здесь стряслось?

Целительница отвела взгляд и мотнула головой: — Будет лучше, если он вообще не узнает о нашей встрече.

— Это еще почему?

— Здесь не место для таких разговоров. Скажи, если я позову… ты согласишься тайно приехать в Истон через месяц-другой? Есть вещи, о которых тебе необходимо знать.

— О чем именно? — нахмурилась Кармен.

— О том, почему Алиса должна была умереть.

Первую секунду Кармен сидела неподвижно, словно каменное изваяние. А затем сорвалась с кровати со всей колоссальной Силой, на какую было способно ее тело.

Рывок вышел чудовищным: измученная женщина преодолела разделявшие их шаги быстрее мысли, и прежде чем целительница успела вскинуть руки для заклинания, железная пятерня кузнеца намертво сомкнулась на ее горле.

Инерция броска впечатала Верин в бревенчатую стену с такой силой, что затрещали стропила лазарета. Придвинувшись вплотную к побагровевшему лицу пленницы, Кармен утробно прорычала: — Что. Ты. Сказала?!

Звон разбившегося о половицы стакана заставил ее резко вскинуть голову. В дверном проеме застыл Мигель, ошарашенно хлопая круглыми от ужаса глазами: — Мама?..

— Мигель! Немедленно найди Кольта! Живо!

— Но мам, почему…

— Без вопросов! Бегом! Сейчас же!

Мальчишка порывался возразить, но, увидев перекошенное бешенством лицо матери, одумался. Стоило топоту детских ног стихнуть в коридоре, как Кармен вновь переключила всё внимание на хрипящую Верин, чья кожа уже начала синеть от удушья.

— Я не разожму пальцы, пока сюда не придет Кольт с обнаженным клинком, — прошипела она прямо в лицо старухе. — Но если тебе дорога жизнь, советую очень хорошо подумать, прежде чем открыть рот. Ты меня толком не знаешь, так что объясняю на пальцах: обычно я мирная и отходчивая. Меня трудно вывести из себя. Но тронь мою семью — и я спущу с тебя шкуру заживо. Если ты знаешь хоть крупицу правды о гибели моей жены, которую утаила, ты выложишь мне всё до последнего слова в ту же секунду, как я дам тебе вдохнуть. Усекла?!

Верин попыталась кивнуть, но железная хватка не позволяла шее шевельнуться даже на дюйм.

В следующую секунду в палату ворвался Кольт: в больничной фланелевой рубахе нараспашку, неизменной широкополой шляпе и с обнаженной катаной в руке. Следом, задыхаясь от бега, влетел Мигель. Самураю хватило доли секунды, чтобы оценить мизансцену: — Мигги, парень, сделай для меня кое-что очень важное. Справишься, боец?

Мальчишка торопливо вытянулся в струнку: — Так точно, сэр!

— Захлопни дверь с той стороны и стой насмерть, — чеканно скомандовал ковбой. — Если кто сунется — ори благим матом на весь лагерь. Понял меня?

Мигель отрывисто кивнул и выскочил в коридор, захлопнув за собой тяжелую створку.

— Кольт, — не оборачиваясь, процедила Кармен. — Если эта тварь дернется — врубай «Бурю клинков» и распусти ее на сотню кусков.

Клинок в руке мечника сухо щелкнул: — Слушаюсь, мэм.

Кармен разжала пальцы, и пожилая целительница мешком рухнула на пол, судорожно хватая ртом воздух и заходясь в хриплом кашле. Прокачкой показателя Телосложения женщина явно пренебрегала — непростительная, но частая ошибка тех, кто привык залечивать любые раны собственной магией. Впрочем, изъяны чужого билда Кармен не интересовали: в голове набатом стучали брошенные слова.

С первых дней апокалипсиса она не доверяла Роману. Пыталась гнать подозрения прочь, списывая жесткость на суровые реалии, но авторитарные замашки наместника и то, как грязно он обошелся с собственной супругой, вызывали стойкое отвращение. А затем последовала показательная травля Ученых: решение, давшее сиюминутную выгоду в рабочих руках, но гарантированно обрекавшее общество на деградацию.

В первые недели, когда твари ломились в ворота, а голод косил выживших, спорить с целесообразностью никто не смел. Но стоило Истону встать на ноги, как Кармен начала открыто заступаться за мыслящих людей. Успехи были мизерными — и лишь благодаря авторитету Алисы.

Точки соприкосновения трещали по швам. Но Алиса слепо верила наместнику: они дружили со студенческой скамьи, годами работали бок о бок в одном НИИ задолго до системного краха. И пусть между ними вспыхивали ожесточенные споры, в главном Алиса доверяла старому другу как себе.

Кармен же видела его истинное нутро. Она умоляла жену не ходить в тот роковой рейд в Башню. Но когда Роман лично принес весть о трагедии, шок и отчаянное желание верить, что любимая женщина отдала жизнь ради спасения товарищей, заставили проглотить официальную версию.

Хотя на самом дне подсознания ядовитая мысль не умирала никогда: Роман приложил к этому руку. Роман предал ее. И стоило Верин обронить фразу «почему Алиса должна была умереть», как пазл с леденящим щелчком встал на место. Фасад благородной лжи осыпался прахом.

— Выкладывай всё, — выплюнула Кармен, нависая над сжавшейся на полу предательницей.

И Верин заговорила: сбивчиво, давясь словами, в омерзительной смеси подобострастия и запоздалого раскаяния.

Она рассказала, как накануне штурма Роман вызвал ее на тайную беседу, пообещав убежище и сытный паек для всей ее общины за стенами Истона в обмен на содействие. Выбора у целительницы не было: за ее спиной стояла сотня голодных ртов, родственники и друзья. Она шагнула в Башню, прекрасно понимая, что готовится черное дело.

— Я… я не думала, что он убьет ее! — лепетала женщина, размазывая сопли по лицу. — Клянусь богами… я думала, он просто устранит конкурентку… я не знала…

«Либо врет, либо круглая дура», — холодно зафиксировала Кармен. — Дальше. Как именно он это провернул?

Глотая слезы, Верин поведала чудовищные подробности предательства: как Трейс хладнокровно вонзил клинок Алисе в спину. — У него был зачарованный стилет с нижнего яруса… Но даже без него у них всё было рассчитано. Тот кинжал блокировал защитные баффы, она стала уязвима… а потом… потом Роман сам…

— Что «сам»?!

— Вы… вы не захотите это слышать…

— ГОВОРИ! — взревела Кармен, со всей дури впечатав тяжелый кованый ботинок целительнице в ребра.

Она не сдерживала силу. В этом слепом бешенстве сдержаться было физически невозможно, да и желания щадить тварь не было вовсе.

Верин захлебнулась кровью, судорожно кашляя на пол, но призвать целительные плетения не посмела: за спиной кузнеца статуей возмездия застыл Кольт, чей клинок жаждал крови. О том, как самурай боготворил Алису, знали все, а после ее гибели эта преданность без остатка перешла на Кармен.

— О-он… он отрубил ей голову, — зажмурившись, простонала предательница, и слезы ручьем хлынули из ее глаз. — Прости… Умоляю, прости меня! Я не знала, что он зайдет так далеко! Я думала… думала, он просто ранит ее, а я потом спасу, залечу раны… Но она умерла мгновенно, я ничего не успела!..

— Убей ее.

Кольт дрогнул: — Мэм?..

— Убей ее, Кольт! Сейчас же! Иначе я размозжу ей башку голыми руками, а я не хочу, чтобы Мигель увидел мать такой!

— При всем уважении, мэм… не думаю, что это разумно, — осторожно протянул мечник.

— Ладно, — процедила Кармен, и в ее голосе зазвенела мертвая сталь. — Если у тебя кишка тонка — я сделаю это сама.

Она шагнула к скорчившейся женщине, занося ногу для дробящего удара, но Кольт мгновенно перехватил ее поперек корпуса, утягивая назад. Кармен обладала колоссальной Силой, но рычаг был на стороне воина. Она уже готова была вырваться с мясом, когда истошный визг снизу прорезал тишину: — Я знаю, как отомстить ему!

Кармен замерла, тяжело дыша. Эта фраза пробила брешь в ее слепой ярости. — Как? — прорычала она сквозь зубы.

Она прекрасно понимала: достать Романа почти нереально. Он входил в число сильнейших бойцов региона, дышал в спину мировой сотне лидеров, а за его спиной стояла вся карательная машина гарнизона Истона. Попытка напасть в лоб была чистым самоубийством. Если только…

— В городе зреет сопротивление! — затараторила Верин, видя, как палач замешкался. — Люди, преданные твоей жене! И те, чьих родных сгубили его указы! Я… я сведу тебя с ними! Я помогу! Умоляю, пощади! Я просто хотела спасти своих…

Кармен услышала достаточно. Внутри оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая ее с цивилизованным миром.

В ладони с глухим треском соткался тяжелый кузнечный молот.

Кольт метнулся наперерез, пытаясь перехватить замах, но опоздал на долю секунды.

Перед самым ударом Кармен успела перехватить ошарашенный, полный детского непонимания взгляд Верин. Неужели эта дрянь всерьез надеялась на прощение? Думала, что исповедь смоет кровь с ее рук? Если так — она бесконечно ошибалась в том, с кем имеет дело.

Боёк молота обрушился на череп целительницы с тошнотворным, влажным хрустом: брызги серого вещества и осколки костей веером брызнули на стену. Кармен не остановилась. Зайдясь в немом, первобытном реве, она вбивала зачарованную сталь в пол снова, и снова, и снова, пока голова предательницы не превратилась в бесформенное месиво из крови, мозгов и осколков зубов.

Когда тишина вернулась в палату, Кармен тяжело дышала, сорвав связки в хрип. Тыльной стороной окровавленной ладони смахнув с лица прилипшую прядь волос, она повернулась к застывшему в оцепенении самураю: — Найди этих мятежников, Кольт. Я очень хочу с ними познакомиться.

Мечник судорожно сглотнул вставший поперек горла ком и вытянулся в струнку: — Слушаюсь, мэм.

— И еще, Кольт.

— Да, мэм?

— Не пускай сюда Мигги. Ему это видеть не нужно.

— Слушаюсь, мэм.