Утренний воздух обжигал легкие колючей прохладой, когда Элайджа перемахнул через журчащий ручей. Оказавшись на противоположном берегу, он сбавил ход и вернул человеческий облик. С тихим вздохом сбросил заплечный мешок, прислонил оба посоха к замшелому валуну и опустился на корточки у самой воды. Зачерпнув ледяную влагу пригоршнями, с наслаждением плеснул в лицо.

Сколько дней утекло с тех пор, как он расправился с той шайкой охотников? Два? Три? Может, пролетела целая неделя? Прикончив их вожака — тот оказался на удивление крепким орешком, — друид не побрезговал обшарить карманы, но стоящего хабара не нажил: лишь горсть этериума, отправившаяся на дно мешка к остальным монетам, да туго набитый куль с мякотью срезанного мухомора. Остальное барахло он бросил на поляне — и мародерствовать до исподнего претило, и грузоподъемность была не резиновой.

Но куда тяжелее любого груза тянуло другое. Чувство вины.

Сколько бы логических оправданий ни выстраивал рассудок, факт оставался фактом: он хладнокровно, без колебаний пустил в расход четверых человек. Прежде ему уже доводилось убивать — и в масштабах, о которых в прежней мирной жизни страшно было даже помыслить. Но то были гномы, гоблины, эльфы. Или системные фантомы, населявшие ярусы Башен. А эти четверо были людьми. Такими же, как он сам. И цивилизованный налет прежней жизни еще не выветрился настолько, чтобы эта бойня не вызывала глухого отвращения к себе.

В сухом остатке он стал убийцей. Да, причины имелись веские, и в глубине души он считал приговор справедливым. Но осадок никуда не делся, и Элайджа всё еще пытался разложить по полочкам психологические последствия своего срыва.

Хуже всего было то, что, повторись ситуация точь-в-точь, он поступил бы абсолютно так же. Эти ублюдки прикончили медведя просто ради забавы, потому что могли, а с подобным скотством друид мириться отказывался наотрез. Кем это делало его самого в реалиях нового мира — вопрос открытый, но парень слишком хорошо знал свой внутренний стержень: он пойдет по этой тропе до конца, даже если однажды превратится в сущее чудовище.

Быть может, именно поэтому он и стал Друидом. Потому что обладал редкой способностью смотреть на мироздание под этим первобытным углом. И находил в себе решимость действовать там, где у обычного человека опустились бы руки.

Как бы то ни было, липкий налет вины — пусть и слабый — требовал смыва. Но куда острее тело требовало банальной гигиены после недели непрерывных переходов и охоты в глуши. Скинув грязное тряпье, Элайджа выудил из мешка изрядно истончившийся брусок домашнего мыла, шагнул в обжигающе ледяную стремнину и устроил себе купание.

Для верности он даже сотворил над головой «Целебный дождь». Вместе с комьями грязи, глины и запекшейся чужой крови теплые струи заклинания смывали накопленную усталость и разъедающую горечь. Само собой, душевные раны по мановению палочки не затягивались, но сам символический ритуал омовения подарил драгоценные минуты покоя, чтобы наконец примириться с содеянным.

И, к собственному удивлению, он осознал, что внутренне спокоен.

В отрыве от контекста убийство себе подобных — безусловное зло. Прописная истина. Но сожалеть о гибели тех охотников он не мог при всем желании. Мир без этой мрази определенно стал чуточку чище.

Закончив мыться, друид почувствовал, как очистились и плоть, и мысли, и дух. Привалившись спиной к нагретому солнцем валуну, он позволил себе впервые расслабиться с той самой кровавой ночи. Мягкие лучи приятно согревали озябшую кожу, и вскоре парень задремал.

Снов не было, а пробуждение принесло редкое умиротворение. Правда, без зрителей не обошлось: на толстом суку векового дуба неподалеку примостилась белка габаритами с матерого бобра. Зверек остервенело цокал на непрошеного гостя, в равных долях мешая в трели испуг, ярость и любопытство.

Тяжело вздохнув, Элайджа поднялся на ноги. Стоило начать отряхивать штаны, как беличий стрекот перешел на ультразвук. — Ладно-ладно, ухожу с твоей территории, мелочь пузатая, — буркнул парень.

Тираду это не уняло: лесной дебошир не затыкался до тех пор, пока чужак не подобрал посохи с мешком и не перетек в стать драконида. Едва на поляне выросла чешуйчатая туша, грызун мгновенно захлебнулся собственным криком и пулей взлетел по кронам в спасительную чащу. Элайджа лишь покачал рогатой головой и зашагал в противоположную сторону.

Шли дни. Лес постепенно редел, уступая место ржавым шрамам погибшей цивилизации. На остовах старых дорог всё чаще попадались брошенные автомобили. Некоторые выглядели относительно целыми, другие напоминали вскрытые консервные банки со следами чудовищных когтей. На многих кузовах виднелись следы разбора — ценные узлы и детали явно поснимали мародеры. Это обнадеживало: в регионе водились выжившие, пусть свежих следов человека поблизости пока не попадалось.

Держа курс строго на восток, путник натыкался на всё более явные признаки человеческого присутствия. Вот только одна странность упорно резала глаз: полусгнившие дорожные указатели и вывески были написаны вовсе не на английском. Благодаря встроенному системному переводчику смысл фраз считывался без труда, но сам алфавит казался абсолютно чужим. Эрудиции хватило, чтобы опознать греческие буквы.

Что выглядело полнейшим абсурдом на фоне того, что его родной остров лежал у тихоокеанского побережья Северной Америки. Впрочем, Древо Миров перекроило географию планеты на свой лад, смяв материки в единый тектонический узел. С учетом этого столкнуться посреди тайги с осколком Средиземноморья уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Да и грех было жаловаться: по мере спуска с предгорий Норкасла мороз постепенно отступал.

Жарой здесь и не пахло, но климат стал заметно мягче.

Время от времени на пути попадались бродячие Воксы, но особой угрозы эти заморыши не представляли. Элайджа выкашивал их на автомате, получая за каждого лишь жалкие крохи энергии.

Он невольно усмехнулся: недолгое общение с горожанами изменило даже его внутренний лексикон. Вместо привычной культиваторской «энергии убийства» мысли всё чаще оперировали словечками из видеоигр, популярными в Норкасле. Системный опыт. Звучало емко и вполне к месту.

Беда заключалась в том, что со времен зачистки Башни он не апнул ни единого уровня, и этот вынужденный застой начинал откровенно раздражать. Тоже странная перемена: на острове паузы между уровнями растягивались на недели, и это ничуть не беспокоило. Видимо, сказывался синдром игровой зависимости от быстрой прокачки. А может, всё дело в обстановке: дома спешить было некуда — там был его Домен. На диких пустошах правила диктовала опасность.

Впрочем, рыскать по оврагам в поисках элитных тварей ради пары лишних уровней друид не собирался: уподобиться вырезанным браконьерам желания не было. Но истребление Воксов — даже таких дохлых — оставалось неплохой разминкой.

Да и гешефт сулило приличный: Система скрупулезно вела счет каждой ликвидированной твари, так что при визите к ближайшей Ветви Древа его наверняка ждал солидный баланс наградных монет. Тратить их, правда, было особо не на что: пара полезных справочников на Железном Берегу стоила целое состояние, так что резерв валюты карман не тянул.

Но острее всего стоял вопрос с идентификацией трофеев. За спиной по-прежнему болталось дубье великана-огра, на дне мешка позвякивал арсенал зачарованных клинков, а главное — не давали покоя Когти чревоугодия, сорванные с туши Разбойника. Прямых боевых статов вещь не давала, но чутье подсказывало: артефакт таит в себе колоссальную скрытую мощь. Оставалось лишь найти толкового мастера, способного распутать плетение чар.

Пока эти мысли крутились в одном из потоков Кварцевого Разума, остальные вели непрерывную разведку местности. Бдительность принесла плоды: к исходу недели лесная тропа вывела его к мощеному тракту, упиравшемуся в добротный городок с греческой архитектурой. Издали виднелись фигурки горожан, сновавших по делам, но за пределы высоких каменных стен никто не выходил без эскорта из пары вооруженных бойцов.

Подобравшись ближе под покровом «Облика незримого», кот сразу подметил тревожную деталь: окрестные пашни стояли заброшенными, загоны для скота пустовали, а сами крестьяне двигались нервными, торопливыми перебежками, то и дело затравленно озираясь по сторонам. Люди явно жили в тисках глухого страха, вот только источника угрозы друид не видел.

За вычетом самого гарнизона округа вымерла начисто. В кронах деревьев перекликались птицы да резвились редкие белки, но на земле жизнь словно замерла: ни зайцев, ни косуль, ни хищников. Ноздри уловили следы пары Воксов, но короткая проверка показала: тварей перебили еще несколько дней назад.

Судя по придорожным щитам, поселение звалось Аргосом — название показалось смутно знакомым по мифам древности. Обшарив окрестные перелески и убедившись, что ловушек нет, Элайджа встал перед выбором.

Зайти в город открыто человеком, рискуя нарваться на очередных вышибал вроде мэрских шавок из Норкасла? Или просочиться невидимкой, втихую наведаться к Ветви Древа — если таковая вообще имелась, — решить дела и уйти тенью, не привлекая лишнего внимания?

Чашу весов склонили два простых довода. Во-первых, превращаться в вечного лазутчика, шарахающегося от собственной тени, парень не желал. Форма драконида давала сокрушительную мощь, но привычка прятаться разлагала психику. Ему отчаянно хотелось нормального человеческого общения: перекинуться парой слов с живыми людьми, выпить кружку эля в таверне, поесть горячего супа — словом, вернуть всё то, чего он был лишен за годы островной изоляции.

Во-вторых, решить все вопросы из-под инвиза было нереально. Хранитель Ветви — посланник Культа Древа Миров, как просветили его еще на Железном Берегу, — засек бы приближение культиватора в ту же секунду, стоило ступить под сень ветвей. Да и оценить снаряжение, сбыть ненужный лут, пополнить запасы и, черт возьми, выспаться на нормальной простыне в образе ящера не выйдет при всем желании.

Отбросив колебания, Элайджа отошел в слепую зону за густой кустарник и сбросил боевую форму. Пригладив всклокоченную бороду и пятерней расчесав волосы, он глубоко вдохнул морозный воздух и открыто зашагал к городским воротам.

Караульные на барбакане заметили путника издалека. Но вопреки ожиданиям, хвататься за арбалеты или орать про пошлину стражники не стали: они лишь молча провожали приближающегося босого бродягу взглядами, полными глухой, безнадежной тоски.