Элайджа панически боялся вновь потерять человеческий рассудок, обратись он в зверя, а потому шагнул в зев лабиринта на двух ногах. Выставив перед собой зачарованный посох на манер копья и оставаясь голым, словно в день своего рождения, он двинулся вперед, осторожно прощупывая каждый шаг.

Но нападения не последовало.

Он ни секунды не сомневался, что засада — лишь вопрос времени, а потому не ослаблял бдительности ни на миг, приближаясь к первой развилке. Прижимаясь к укутанной мхом циклопической кладке, друид скользил ладонью по древнему шершавому камню. Набрав полную грудь воздуха, чтобы унять дрожь в руках, Элайджа осторожно заглянул за угол — и увидел лишь продолжение каменного коридора. Ни чудовищ. Ни свирепых хищников. Лишь бесконечный пустой проход, ничем не отличавшийся от того пути, что остался за спиной. Оглянувшись назад, он встретил точно такую же унылую картину.

Вскинув взгляд к затянутому свинцом небу, путник тяжело выдохнул — в груди смешались облегчение и глухое разочарование. Облегчение — потому что сил на новые схватки попросту не осталось. Да, пара лишних уровней в копилке не помешала бы, но как и в пучине Моря Скорби, его прогресс в Первобытных джунглях уперся в потолок пресловутого закона убывающей отдачи. Бесконечный отстрел одинаковой дичи больше не давал весомого притока энергии.

Но куда важнее было другое: он до тошноты устал от бесконечной бойни. Именно по этой причине звериные повадки пантеры взяли над ним верх в прошлый раз. В шкуре хищника Элайдже не приходилось терзаться вопросами морали, стрессом или рефлексией: он просто шел по следу, жрал мясо и жил одним днем. Все лишнее выметалось из головы само собой. И хотя это помогло безболезненно пережить кошмар первобытного леса, возвращаться в подобный морок он категорически не желал. Он человек, а не дикая кошка. Стирать грань между двумя сущностями порой было полезно для драки, но смертельно опасно для души.

Элайджа слишком хорошо помнил, насколько близко подошел к точке невозврата, когда человеческое «я» едва не растворилось без следа — пугающее свидетельство его чудовищной приспособляемости.

Поэтому отсутствие врагов радовало.

Однако разочарование не отпускало — главным образом из-за того, что впереди замаячила перспектива голодной смерти. При всей своей внешней естественности первобытный лес оставался искусственной системной декорацией. Здесь не росли съедобные плоды или лечебные грибы. Хочешь набить желудок — убей. А без дичи вокруг он оставался без единого источника калорий.

Умереть он не умрет, но перспектива медленно угасать от истощения пугала настолько, что друид крутанулся на пятках, решив выйти наружу, набить дичи и насушить мяса про запас. Сырое мясо быстро стухнет, но короткий импульс «Прикосновения природы» легко снимет любое трупное заражение. Главное — заправить организм топливом.

Но стоило развернуться, как перед глазами встала непреодолимая преграда.

Выход исчез. Коридор, по которому он только что пришел, упирался в глухой каменный тупик.

— Твою мать… — сорвалось с губ. Собственный голос прозвучал чуждо и глухо. Впрочем, виной тому могла быть звенящая, мертвая тишина каменных стен.

В своей земной жизни Элайджа повидал немало тропиков: он годами жил на Гавайях, а в студенческие времена успел побывать в экспедиции по Амазонке. И главной чертой любого живого дождевого леса всегда было вездесущее засилье насекомых. Здесь же он не ощутил ни единого укуса москита. Ни слепней, ни паутины в углах. Лишь спертый, застоявшийся воздух да мерная водяная морось.

Стоило задуматься об этом, как мороз продирал по коже. Любой нормальный лес обязан дышать жизнью, но эти джунгли и циклопический лабиринт при них были чем угодно, только не живой экосистемой. Никогда еще иллюзорность этого мира не ощущалась столь осязаемо.

Впрочем, удивляться не приходилось: вся башня от фундамента до сводов была лишь материализованным сгустком плотного Эфира. Во всяком случае, именно так друид понимал системные законы. Быть может, за кулисами крылись куда более сложные механизмы, но в базе он не сомневался.

С другой стороны, кроме удовлетворения научного любопытства, эти умозаключения ничего не меняли: опасность оставалась кристально реальной, и смерть настигнет его без пощады, откажись он воспринимать этот морок всерьез. Смирившись с неизбежным, Элайджа повернулся к развилке и опустился на корточки, прикидывая стратегию штурма.

Знатоком лабиринтов он себя не считал, но базовые алгоритмы прохождения помнил еще со школьной скамьи. Первым на ум приходило классическое «правило правой руки», предписывавшее непрерывно держаться ладонью за правую стену.

Вот только в сложных кольцевых лабиринтах это правило давало сбои и могло завести в бесконечный тупиковый цикл куда вернее, чем слепое блуждание наугад. Пошевелив извилинами, он выстроил более надежный план.

Суть сводилась к созданию топографической разметки коридоров: вести учет пройденных маршрутов и считать количество повторных заходов. На каждом перекрестке он станет оставлять одну из трех меток. Одиночная черта — первый проход. Две параллельные линии — если маршрут закольцевался и он вышел сюда повторно. И жирная буква «Т» — для глухих тупиков. Приоритет всегда отдавался нетронутым развилкам: так, шаг за шагом, он гарантированно доберется до центрального зала.

У схемы имелись два жирных минуса. Во-первых, метод обещал быть чудовищно долгим и требовал постоянного возвращения назад. Но альтернатив без этого недостатка не существовало в природе, так что трату времени пришлось списать на неизбежные издержки. Во-вторых — метить камень было нечем.

Впрочем, этот вопрос решился сам собой: монолиты лабиринта щедро поросли густым мокшанником, на котором следы прочерчивались без малейшего труда. Одиночная полоса при первом заходе, две засечки при повторном и крест для тупика.

— Просто и сердито, — пробормотал он себе под нос.

Отбросив колебания, друид нанес первую зарубку на мох и двинулся в путь. Следующие часы превратились в монотонную рутину: перекресток, зарубка, выбор направления. Вскоре начали попадаться развилки с прежними метками — он аккуратно обновлял их двойными линиями, а наткнувшись на глухие стены, ставил кресты.

Так продолжалось бесконечно, пока свинцовая усталость не навалилась на плечи. Понимая, что за один присест циклопическую твердыню не одолеть, Элайджа свернулся калачиком под стеной и провалился в тяжелый сон. Проснувшись, поднялся на ноги и продолжил методичный обход.

Дни слились в однообразную череду. Каждый раз, натыкаясь на старые метки, он аккуратно обновлял борозды навершием посоха: в сыром климате мох затягивал раны за считаные дни, грозя стереть ориентиры без следа.

На исходе второй недели голод скрутил желудок до тошноты, и Элайдже пришлось перейти на подножный корм — он начал сдирать со стен мох. Гадость была редкостная, и рассудок биолога вопил, что эта растительность не содержит ничего питательного. Но спасало «Прикосновение природы», мгновенно нейтрализовавшее любые токсины и желудочные колики, а главное — волокнистая масса хоть как-то набивала пустой живот, притупляя сосущую боль. Вода благодаря непрерывной мороси текла ручьями, так что от обезвоживания он не страдал.

Куда страшнее голода оказалась удушающая скука. Чтобы не сойти с ума, Элайджа загружал голову мыслями о доме. Чаще всего вспоминались сестра с семьей, но мысли улетали и к остальным выжившим.

За минувший год на острове он подметил странную закономерность: в моменты глухого одиночества память подсовывала картины прошлого с невероятной, почти кинематографической четкостью. Плата за изоляцию. Он искренне дорожил теплыми воспоминаниями о беззаботных днях с родными и друзьями, но каждый такой приступ ностальгии лишь ярче подсвечивал, насколько беспросветно одинока его нынешняя жизнь.

Когда-нибудь он покинет этот проклятый остров. И найдя семью, больше никогда не станет воспринимать близких как нечто само собой разумеющееся.

Но сначала нужно закрыть башню. И дело не только в защите Рощи от орд Воксов — отступать некуда, выход замурован. А чтобы сломать здешнего босса, требовалось стать на порядок сильнее.

С этой мыслью он обратился к заброшенной культивации. Достигнув ступени «Опала» в развитии Разума, он существенно ускорил приток Эфира: воронка, втягивавшая рассеянную энергию в душу, заметно расширилась. Закалка Души на ступени «Неофита» срезала время формирования заклинаний, позволяя чарам срываться с пальцев почти мгновенно. А ступень «Дерева» в культивации Тела налила мускулы плотной тяжестью, заставляя каждую единицу характеристик работать с максимальной отдачей.

Как подступиться к закалке Ядра, друид не представлял вовсе. Хотя чутье подсказывало: когда он наконец нащупает ключ, эффект превзойдет все прежние ступени вместе взятые. Отчасти эта уверенность строилась на мысли о синергии: собрав полный комплект начальных рангов во всех четырех аспектах, он запустит цепную реакцию, где целое окажется неизмеримо больше простой суммы слагаемых. Но главное крылось в самой природе Ядра: оно оставалось главным генератором и накопителем всей его сущности. Без него он был пустым местом. А значит, любой качественный скачок в развитии накопителя даст взрывной прирост мощи.

Жаль только, старый дух Нертус наотрез отказался делиться секретами прорыва. Придется доходить до всего своим умом.

Эти и сотни других мыслей мерно крутились в голове, пока путник методично наносил зарубки на замшелые стены. Дни перетекали в недели; по внутренним ощущениям, в каменной ловушке минул добрый месяц — во всяком случае, если судить по количеству привалов. Без солнца ориентироваться приходилось лишь по собственным биологическим часам: метод неточный, но дававший хоть какую-то привязку к реальности.

Серая монотонность притупила реакцию, и тем резче прозвучал тревожный набат в груди, когда за очередным поворотом взгляд наткнулся на труп.

Останки были изуродованы до неузнаваемости, но судя по циклопическому костяку и клочьям жесткой рыжей шерсти, перед ним лежали останки одного из тех исполинских приматов, что охотились в джунглях снаружи. Недели в лесу смазались в сплошной туман, но память четко фиксировала: эти лохматые твари были смертоносными бойцами высшей категории.

И кто-то умудрился разорвать такого монстра в клочья.

Мог ли примат случайно забрести в лабиринт и бесславно сдохнуть от жажды или голода? Теоретически — да. Но характер ран не оставлял сомнений: в коридорах рыскало нечто иное. Хищник, безжалостно растерзавший восьмифутового йети и выжравший лучшие куски мяса.

Опустившись на одно колено возле зловонной кучи, Элайджа, пересилив брезгливость, принялся методично обшаривать останки. Занятие было омерзительным: перебирать голыми руками склизкую смесь шерсти, гнилого мяса и дробленых костей пришлось долго, но в итоге пальцы нащупали грубый каменный нож и обломки гибких веток со сгнившей жильной тетивой — остатки примитивного лука. Стрел или колчана поблизости не нашлось.

Впрочем, стрелять из этого хлама он все равно бы не стал: выбери он на старте интеграции класс Следопыта — разговор был бы иной, но сейчас его арсенал ломился от куда более разрушительных плетений. В реальной схватке он сделает ставку на боевую магию и когти.

Отойдя от мертвого тела на пару шагов, Элайджа замер в нерешительности. Двигаться вперед необходимо, но в каком обличье? У каждого варианта были свои плюсы и минусы, и привалившись к стене, друид взвешивал шансы.

Человеческое тело позволяло нести найденные трофеи. Ни нож, ни обломки лука сейчас пользы не несли, но в условиях тотального дефицита ресурсов даже кремневый наконечник был на вес золота — особенно после того, как он растерял все пожитки при переходе между ярусами. Из всего снаряжения уцелел лишь верный посох.

Но в шкуре пантеры оружие и инструмент не нужны вовсе. Главное — зверь мог двигаться по коридорам бесшумной невидимой тенью. А теперь, когда стало ясно, что в лабиринте он не один, маскировка становилась вопросом жизни и смерти.

Кошачий облик подходил для этой задачи идеально. И все же внутри шевельнулся липкий страх: посмеет ли он снова выпустить внутреннего зверя на волю? Окажись хватка инстинктов сильнее — и назад дороги уже не будет.

Элайджа долго сверлил взглядом каменный пол, но в конце концов признал: глупо игнорировать ключевую способность собственного боевого класса. «Облик хищника» был частью его сути, и бегать от него — трусость. Нужно не прятаться от дикой природы, а подчинить ее железной воле. Сделать зверя оружием разума, а не хозяином плоти.

Приняв решение, друид наложил каскад долгосрочных усилений: «Сущность обезьяны», «Ауру обновления» и «Сущность волка». А затем, впервые за минувший месяц, без колебаний сорвал печать «Облика хищника» и перетек в гибкое тело черной туманной пантеры.