Элайджа был истощен.

И дело крылось не только в ежеминутной смертельной опасности, хотя та и выматывала без остатка. И не в сырой рыбе, ставшей его единственным рационом. Он даже свыкся со специфическим привкусом здешней воды. Нет — по-настоящему его доканывало непрерывное погружение. Человеческое тело попросту не предназначено для вечной жизни под водой, свидетельством чему стала собственная кожа, начавшая слезать лоскутами уже на исходе первой недели в Море Скорби. Не применяй он регулярно «Прикосновение природы» для купирования других сопутствующих бед — вроде атрофии мышц из-за низкой гравитации и чудовищных перегрузок кровеносной системы, — он бы давно пополнил ряды придонных скелетов.

Однако при всей своей неоценимой пользе целительная магия была бессильна перед психологическим сломом. Одиночество тяжело само по себе, но к нему за минувший год робинзонады на острове он худо-бедно притерпелся. Когда же изоляция наложилась на месяц непрерывного пребывания в столь чужеродной, давящей среде, бремя стало почти невыносимым.

На плаву его удерживали лишь две вещи. Первая — и главная: отсутствие выбора. Он был прирожденным выживальщиком, и получив второй шанс на жизнь, просто отказывался опускать руки. С этой мыслью в голове вариантов не оставалось. Те же причины, что заставили его шагнуть в портал башни — понимание, что иначе волны Воксов сотрут остров и весь мир в порошок, — гнали его вперед сквозь боль и муть.

Второй опорой для рассудка служила парадоксальная красота здешних глубин, не перестававшая поражать даже посреди жестокой среды. Выдающимся биологом он себя никогда не считал: да, научную работу любил, но фанатичного рвения коллег не разделял. Работа оставалась работой, и он предпочитал не смешивать ее с личной жизнью.

Однако недели в Море Скорби открыли ему глаза так, как не удавалось ни одной экспедиции. Не будь он здесь бесправным пленником, подводные скитания могли бы даже доставить удовольствие — при условии возможности регулярно выбираться на сухой берег и греться на солнце.

Так или иначе, за минувшие недели он увидел чудеса, о которых ни один земной ученый не смел и мечтать, и при всем неистовом желании вырваться наружу друид не мог не восторгаться величием этой пучины. Даже здешние хищники — пожалуй, именно они — внушали благоговейный трепет.

Вот только сейчас требовалось отбросить лирику и сосредоточиться на цели. Иначе придонная мгла не успеет его убить: работу за нее с радостью довершит намеченная жертва.

Припав к грунту за обглоданным остовом того, что когда-то было китом, Элайджа изучал избранную мишень. На взгляд биолога, перед ним застыл исполинский изопод — с жирным упором на слово «исполинский». По негласному правилу Моря Скорби и всего перекроенного мира создание, чей предельный размер на Земле не превышал двадцати дюймов, раздулось до циклопических масштабов: окажись этот ракообразный монстр меньше минивэна, Элайджа искренне удивился бы.

Но куда сильнее габаритов пугали морфологические метаморфозы. Главным образом — ноги: все четырнадцать ходильных конечностей вымахали куда длиннее, чем у знакомых видов, и вдобавок ощетинились зазубренными шипами, не оставляя сомнений в своем хищном назначении. Сегментированный панцирь тоже казался неестественно толстым, хотя после знакомства с береговыми крабами на острове к подобной броне друид уже привык. В остальном чудище поразительно напоминало земных сородичей — обычных мокриц, за исключением того, что вместо угольно-черного хитина панцирь гиганта отливал светлой костью.

Элайджа наметил эту тварь в качестве добычи по двум причинам. Во-первых, разодрав кита и набив брюхо до отвала, монстр впал в глубокую сытую спячку, давая фору для подготовки внезапной атаки.

А во-вторых — и в-главных: не убей он изопода сейчас, переросток гарантированно выследил бы его сам. Тварь ревностно охраняла охотничьи угодья, безжалостно разрывая любого, кто дерзнул опустить лапу или плавник на ее территорию. Растерзанный кит и добрая дюжина обглоданных костяков вокруг служили тому лучшим доказательством.

Чтобы пробиться к сердцу Моря Скорби, путь через территорию панцирного стража было не обойти. А если он не способен одолеть рядового левиафана, соваться к главному хранителю яруса не имело никакого смысла.

Впрочем, необходимость не делала охоту приятной. Более того: где-то глубоко внутри ворочалась холодная уверенность, что в этой попытке он сложит голову. Но пучина осточертела, и промедление грозило выжечь последние остатки решимости. Он не сдастся, нет — но каждый лишний день на дне методично высасывал душевные силы, притупляя реакцию и толкая на глупые ошибки, цена которым — гибель.

Мелькала малодушная мысль повернуть назад и продолжить методичный отстрел мелочи. Добычи вокруг хватало, и рано или поздно уровни набрались бы сами. Вот только за последние дни друид отчетливо ощутил действие закона убывающей отдачи: убийства на этом ярусе по-прежнему давали приток энергии, но с каждым разом для взятия новой планки требовалось всё больше и больше жертв.

Откуда пришла эта уверенность, он и сам не знал — интерфейс не показывал шкалы опыта в цифрах, — но интуиция не врала.

В который раз кольнуло сожаление, что рядом нет никого, кто мог бы разложить механику Системы по полочкам, или хотя бы товарища по оружию для сверки догадок. Нертус был мудр и щедр на советы, но его сковывали жесткие системные табу.

Тряхнув головой, Элайджа оборвал бесплодную рефлексию: хватит тянуть время.

Выскользнув из-за китового остова, он ударил «Яростью бури». Ослепительный жгут молнии сорвался с навершия посоха и врезался спящему чудовищу точнехонько в фасеточный глаз. Не дожидаясь реакции, друид всадил второй разряд с тем же успехом. Изопод содрогнулся, вскинув тяжелую голову и уставившись на обидчика уцелевшими гляделками. Элайджа замахнулся для третьего удара, но вовремя оборвал плетение: монстр сорвался с места. Перебирая всеми четырнадцатью лапами, махина развила ошеломительную скорость — зевать было некогда.

Друид крутанулся на пятках и дал деру.

Стремительное перемещение в здешней воде требовало причудливой смеси прыжков, гребков и бега по дну, но за месяц скитаний корявую технику удалось отточить до рефлексов. Это и спасло: Элайджа успел оттолкнуться за долю секунды до того, как чудовищный таран снес позицию, где он только что стоял. Яростно щелкая жвалами, изопод вонзил шипастые лапы в ил и выбросил тушу вперед.

Но друида там уже не было: он юркнул меж коралловых колонн и растворился в густых зарослях ламинарий. Исполин с ревом ломился следом, в щепы круша рифы и кося водоросли как траву. Элайджа мчал вперед без оглядки, чутко выдерживая дистанцию и не давая зверю отстать.

Впрочем, оторваться при всем желании не вышло бы: коренной обитатель пучины при всей своей чудовищной массе двигался пугающе легко, так что удерживать отрыв стоило колоссальных усилий.

Перемахнув широкую, но неглубокую расщелину, друид ушел в перекат, вскочил на ноги и продолжил марафон. Панцирная черепаха — точь-в-точь как та, что едва не оторвала ему руку на входе — клацнула клювом в паре дюймов от бедра, но опоздала: беглец уже скрылся из виду. И в тот момент, когда дыхание начало сбиваться, тело налилось долгожданной легкостью — Система наконец сочла, что он покинул активную фазу боя. Погоня продолжалась, но поскольку сам он какое-то время не атаковал и не получал урона, заработала пассивная «Сущность волка». Эффект был просчитан заранее, но спасительный рывок скорости все равно принес огромное облегчение, позволив набрать добрый десяток ярдов форы.

Пробежав еще немного, он оглянулся: тварь начала сбавлять обороты, явно теряя интерес к слишком резвой добыче. Собрав крохи Эфира, Элайджа послал вдогонку небрежную «Ярость бури». На такой дистанции удар вышел смазанным, вскользь задев панцирь, но этого с лихвой хватило, чтобы вновь взбесить преследователя.

Так, петляя и кружа, друид методично вел разъяренного левиафана к заранее подготовленной ловушке.

Капканом это сооружение можно было назвать с большой натяжкой — любое мало-мальски сообразительное существо обошло бы его за милю. Но Элайджа делал ставку на примитивный интеллект ракообразного: он рассчитывал, что перед ним обычная мокрица-переросток. Сама засада представляла собой грот с массивным каменным карнизом над узким зевом, куда друид с каторжным трудом натаскал и вбил в грунт частокол из заостренных костей. Входная расщелина была ровно такой ширины, чтобы туша монстра едва протиснулась внутрь. Ослепленный яростью изопод влетел в створ без колебаний.

Лавируя между костяными пиками к узкому тупику пещеры, Элайджа на ходу влепил монстру еще одну молнию в морду. Разъяренная громадина со всего маха впечаталась в частокол, насаживаясь на колья, вытесанные из старого китового остова.

Конечно, убить чудовище костяными зубочистками было нереально. Удержать надолго — тем более: перебирая длинными лапами, тварь рано или поздно выломала бы загородку.

Но на этот случай у друида был заготовлен второй акт.

Место бойни выбиралось не вслепую: изначально грот был тупиковым, но дальняя стена в узкой части оказалась столь тонкой, что за пару часов упорного труда камнем и посохом в ней удалось пробить лаз, достаточный для человеческого тела. Протиснувшись в щель, Элайджа обогнул риф снаружи и выскочил к главному входу. Вскинув «Посох природной гармонии», он поймал на прицел нависающий каменный карниз и ударил «Яростью бури».

Он потратил полдня, методично подбивая и ослабляя породу над зевом пещеры, чтобы одного точного попадания хватило для обрушения. Расчет оправдался до миллиметра: свод с глухим грохотом рухнул, подняв тучу взвеси и намертво запечатав вход многотонным завалом из камня и кораллов.

Изопод оказался в каменном мешке.

Элайджа победно вскинул кулак, но глухие удары, сотрясавшие толщу скалы изнутри, быстро остудили пыл: почивать на лаврах рано, тварь внутри была живее всех живых.

Обогнув риф, он вернулся к узкому пробитому лазу — единственной оставшейся бреши. Затаившись у щели, принялся ждать притока маны. Времени потребовалось немного — бесконечные петли по морскому дну как раз и затевались ради перезарядки Ядра, — и едва уровень энергии дошел до нужной отметки, друид активировал «Рой».

Сунув навершие посоха в дыру, он отпустил силу.

Сотканных магией пираний он не видел, но в подтверждении не нуждался: секунду спустя из глубин пещеры донесся жуткий, булькающий визг боли. Элайджа знал, что призванные хищники развеются через тридцать секунд, но истошные вопли агонии не утихали много дольше.

Монстр яростно бился о стены, круша каменный плен. Изнурительный забег преследовал и вторую цель: вымотать чудовище перед финалом. Сработало ли истощение, судить трудно, но даже будучи израненным и обессиленным, гигант обладал чудовищной силой и вполне мог разнести своды пещеры в щебень.

Но отступать было некуда. План сработал идеально, оставалось лишь методично довести дело до конца.

Легко сказать — трудно сделать. Следующие полчаса превратились в пытку шумом: из расщелины доносились истошные вопли и удары тяжелого панциря о камень. Элайджа терпеливо медитировал, копя крохи рассеянного Эфира, пока Ядро вновь не наполнилось для повторного каста «Роя».

Картина повторилась.

Новые вопли. Новые локальные землетрясения под ногами. Но живучая гадина упрямо отказывалась подыхать.

Друид ждал. Запускал «Рой». И снова ждал.

Когда чудовище наконец испустило дух, щедро окатив убийцу долгожданной волной энергии для двадцать пятого уровня, завал над пещерой уже трещал по швам: изопод почти проломил себе дорогу на волю. На его уничтожение ушло целых семь полных залпов «Роя»!

Элайджа стоял на вершине полуразрушенной каменной насыпи, глядя вниз на поверженную громаду. В груди вскипала заслуженная гордость: даже лишенный звериного облика, скованный человеческим телом, он сумел переиграть левиафана глубин и выйти победителем.

Именно поэтому он не заметил, как из чернильной мглы над головой на него рухнула неотвратимая смерть.