Это была любовь с первого взгляда. Чувство, которое он затруднялся признать; которого, как и всего остального в жизни, страшно боялся.

А ведь влюбиться в неё было вполне естественно. Её красота не кричала о себе, но чем-то напоминала тихую мелодию, от которой невозможно оторвать уши даже в самом громком трактире. Большие глаза сияли и согревали, пухлые губы нежно пропускали сквозь себя слова, а острые черты словно компенсировали свойственную ей мягкость.

И всё же влюбился он в нечто совершенно иное — в краски, коими она жила. Выразительный макияж, броский стиль, театральные манеры; каждое произнесённое слово казалось игрой на сцене, демонстрацией актерского мастерства… Это всё, быть может, оттолкнуло бы других, не его.

Пускай её повадки выглядели как чистая фальшь, но в ней он видел краски, которыми сам был обделён. И глядя в них, он таял, растворялся и задыхался…

Миг блаженства вдруг был прерван кашлем.

Он вскочил с кровати и тут же плотно прижал ладонь к синеватым губам. Борясь с сухим кашлем, что рвал его горло десятую ночь к ряду, он весь сжался, зажмурился и даже немного затрясся. Его седые локоны взвивались от каждого нового спазма, из глаз неудержимо хлынули слёзы, но он продолжал крепко сдавливать свои губы.

Через двадцать секунд легкие немного успокоились. Он медленно оторвал руку от своего испуганного лица и настороженно прислушался. За обветшалыми стенами его квартиры царила тишина — никто не проснулся от его кашля и не рассердился. Это осознание его заметно успокоило, и он вновь опустил затылок на подушку.

— Сколько же раз я уже просыпался за ночь… — прохрипел бледный человек, разочарованно глядя в окно напротив кровати. Там, в небе над столицей, уже появился красноватый оттенок рассвета, подразумевающий скорое начало нового дня.

Боль в груди, легкий озноб, чудовищная усталость… С этими чувствами, стиснув зубы и приняв свою горькую судьбу, Винсент Кляйн собирался прожить новый день.

Слегка дрожа от холода, он вылез из-под одеяла и аккуратно ступил на дощатый пол, стараясь изо всех сил избежать какого бы то ни было скрипа. Его жилищем было скромное помещение почти в самом центре штайнкронской столицы. Удобное расположение, однако, далось ценой жилплощади и уюта: холодные каменные стены, старая деревянная мебель со следами клопов и тесный санузел. К тому же, у него были чересчур требовательные соседи, которых он, откровенно говоря, боялся.

В сути, боялся Винсент многого. Любая строгость, любое давление — он тут же терялся, дрожал и прятал лицо. Его жертвенность доходила до того, что всякий причиненный ему вред он в первую очередь рассматривал как собственную вину.

Если целенаправленно задеть его плечом на улице, то он принесёт извинения. Если обвинить его в том, к чему он явно не имеет отношения, он стыдливо склонит голову. Если нагло заявить, что ему запрещено кашлять в собственной квартире, ведь это мешает безработной старухе Марте за стеной, то он сделает всё возможное, чтобы подавить собственный кашель.

Может, именно из-за этого постоянно стресса, бесконечного страха и вечной вины его волосы полностью поседели в двадцать семь лет?

Приметное здание из светлого камня, фасад которого украшали тяжелые колонны, гордо занимало своё место в центре кольцевой улицы. Это цитадель городской власти — столичная администрация. Именно здесь и работал Винсент Кляйн, официально называясь городским чиновником.

Должность эта, однако, не была столь же солидной, сколь звучала. Чиновники здесь отличались друг от друга: некоторые непосредственно участвовали в управлении столицей, другие же осуществляли работу с документами. И Винсент не просто относился ко второй группе — он был её самым низшим звеном.

Его основной обязанностью была муторная работа в канцелярии: поиск документов по запросу, их сортировка и отсев. Что касается полномочий — так у него их практически не было. По крайней мере, если они и были, то он о них ничего не знал. Более того, порой его даже принимали за прислугу, несмотря на форму чиновника. 

Часто неуважение его персоны доходило до абсурда. Например, несколько раз в неделю стражи могли не пропустить его в здание. Причиной было бледное, лишенное всякой харизмы лицо, которое они легко забывали. В таких случаях Винсент, ёжась под тяжелыми взглядами, бормотал извинения и стыдливо протягивал документ, служащий пропуском.

Сегодня, к счастью, проходить через такое унижение не пришлось.

Винсент, немного пошатываясь, зашёл прохладный вестибюль и неторопливо побрёл по широкой каменной лестнице на второй этаж, где находилась канцелярия. Она представляла собой обширный зал высотой в несколько ярусов, похожий на библиотеку.

Его рабочее место находилось прямо у входа в канцелярию, и он, добравшись сюда, немедленно пал на кресло, полностью вымотанный. Ноги Винсента еле заметно дрожали, в пальцах неприятно кололо, а из груди то и дело рвался болезненный кашель. Пытаясь справиться с недомоганием, он закрыл глаза.

Все эти симптомы были ему хорошо знакомы. Они регулярно проявлялись с самого юношества, то усиливаясь, то на несколько месяцев отступая. Винсент считал их следствием своего слабого иммунитета и старался изо всех сил игнорировать. За долгие годы в этом деле он обрёл настоящее мастерство, однако последние две недели недомогание проявляло себя на редкость бойко. Тем не менее…

— Эй, Винс! — раздался громкий оклик, и к Винсенту подскочил темноволосый парень с лисьим прищуром.

— А?.. Д-да, здравствуйте, господин Зальц…

Это был его коллега, находившийся в точно такой же должности. Более того, господин Зальц был на два года младше Винсента. Тем не менее в их разговоре именно он пренебрегал формальностями….

— Винс, родненький, тут такая дилемма… Я не смогу выйти сегодня вечером. Посидишь за меня?

— Ой… Правда? Ну…

— Да! — гордо закивал он. — Мужики с первого этажа предложили сходить в один интересный паб на окраине пригорода! Думаю, пропаду на целый вечер!

Господин Зальц, согласно их текущему расписанию, должен был остаться работать в канцелярии после смены Винсента. Иными словами, его предложение было наглостью в чистом её проявлении, и они оба это прекрасно понимали.

— Извините, но я… — неуверенно начал седовласый мужчина, пока его плечи сутулились под невидимой тяжестью. — Сегодня мне немного нездоровится и…

— Винс, прошу! — завопил стоящий перед ним человек, разводя руками. — Тебе же тут всё знакомо, ты здесь как рыба в воде! А меня, блин, бросили в эту бумажную тюрьму! Выручи разок, а?

— Ну да… Извините, я не подумал. Я… заменю вас сегодня.

— Ура! — коротко бросил Зальц и через мгновение выпорхнул за дверь.

Взгляд Винсента беспомощно замер на том месте, где секунды назад стоял наглый паренёк. Зловещее осознание издевательски ткнуло его в грудь: одним коротким разговором Винсент продлил свой рабочий день на восемь часов. По залу вдруг прокатился неконтролируемый сухой кашель, будто бы сами его легкие насмехались над мягкотелостью хозяина.

День тянулся противно и медленно, словно налипал на само время. Винсент работал с измученным видом: он, шатаясь и волоча за собой ноги, бродил меж столов и высоких стеллажей, то приносил кому-то кипы пожелтевших бумаг, то принимал новые. В редкие минуты покоя он разваливался за столом, пытался отдышаться и одолеть лихорадку.

Впрочем, сколько бы он ни массировал виски, сколько бы горьких отваров ни выпил, сколько бы раз ни смыл с лица липкий пол, давившая на него тяжесть не отступала. Перепробовав всё, до чего только можно было додуматься, он нашёл лишь один способ притупить чувства…

Лихорадка ослабевала лишь тогда, когда в его памяти всплывал образ той девушки. Невысокой, яркой, сияющей и пылающей.

Он повстречал её две недели назад на кольцевой улице. Вспоминать тот день ему, однако, было мучительно стыдно: как он, столкнувшись с её грозным спутником, позорно грохнулся в мусорное ведро, как униженно склонил голову, как с жалким видом пробубнил неуместный вопрос и, не дожидаясь ответа, трусливо убежал.

Именно поэтому любая мысль о ней, хоть и унимала физические страдания, но была по-своему болезненной. Отравляющий душу стыд, страх следующей встречи, осознание собственной никчемности — Винсент понимал, что недостоин даже пыли на её подошве. Тот факт, что он вообще осмеливался грезить о ней, мог бы считаться тягчайшим кощунством… По крайней мере, в это верил Винсент.

Так, измученный и физически, и ментально, он закончил свой дьявольски длинный рабочий день. К этому часу здание администрации практически опустело, а каждый шаг по тускло освещённому вестибюлю откликался жутковатым эхом. На постах остались лишь безмолвные стражники, и через их многочисленные тени Винсент наконец выбрался на улицу.

Время было уже за полночь, а потому даже кольцевая улица, обычно оживлённая и громкая, сильно притихла. Ночной ветер коснулся разгоряченного лица Винсента, и тот сделал глубокий вдох, надеясь почувствовать облегчение, но тишину улицы моментально нарушил неконтролируемый приступ кашля.

Несколько секунд он простоял на месте, сгорбившись и прижав дрожащую руку к синеватым губам. Отвоевав у навязчивых спазмов контроль над собственным телом, он медленно побрёл на соседнюю улицу, через которую намеревался выйти к дому.

Однако когда до цели оставался всего один переулок, Винсент в ужасе замер: из темноты перед его лицом вырвался чей-то сдавленный вопль. Седовласый мужчина неуверенно попятился назад, намереваясь немедленно изменить свой маршрут. Он был готов пожертвовать лишним часом, даже двумя, лишь бы не ступать в этот зловещий переулок. Что именно там происходило — его абсолютно не интересовало. Главное было то, что он точно не хотел в этом участвовать.

Он уже вернулся на мостовую хорошо освещенной улицы, как вдруг его разум пронзила странная мысль: голос из темноты казался знакомым. Винсент гневно впился ногтями в ладони и зажмурился, пытаясь отогнать глупую идею… Но вдруг он не заблуждался? Если там действительно была Моника, мог ли он пройти мимо?

Презирая себя за это решение, он нырнул во тьму переулка. С каждым шагом тот голос звучал всё чётче, наполнялся деталями и рисовал именно ту картину, которую Винсент так боялся. И вот, завернув в тупик…

— А что будет, если я решу тебя убить? — спросил крепкий мужчина, в широкую спину которого упёрся взгляд Винсента. — Продолжишь молчать?

— Да пошёл ты, подонок тупорылый…

Винсент был прав. Этот голос, испуганный и охрипший, принадлежал Монике. Девушка, которая так сладко улыбалась в его воспоминаниях, беспомощно лежала на земле, словно подбитая муха. Смотреть на это было невыносимо, но что он мог сделать? В его ужасном состоянии, измождённый работой, истерзанный лихорадкой, с не утихающей болью в груди…

Винсент мог лишь позорно развернуться и пойти прочь. Это решение, в сути, было бы очень в его духе. Однако…

— Отстань от неё! — сорвалось с его губ. Он тут же пожалел об этих словах, как только страшный мужчина угрожающе обернулся.

В следующие минуты Винсент Кляйн познал унижение, превосходящее его самые жуткие кошмары. Сломав руки о мощную челюсть противника, бесславно свалившись в грязь, обмочив брюки, захлебываясь слюнями, моля о пощаде, он был брошен той, кого пришёл спасать. Видела ли она его позор? Может, слышала непозволительные для мужчины всхлипы? Он не знал, да и едва ли боль позволяла ему думать о чём-то столь далеком — сейчас над ним доминировало лишь желание вырваться из мучений.

Дождавшись подходящего момента, Винсент немного отполз назад, но с ужасом осознал, что сил бежать у него не осталось. В этот миг над ним вновь нависла тяжелая тень.

— Пожалуйста! — выпалил он сквозь окровавленные губы. — Не убивайте! Я же… Я просто…

— Успокойся, — равнодушно бросил Бейл и протянул ему руку. — Вставай.

Винсент беспрекословно сделал то, что ему велели. Он поднялся, стиснув зубы от боли в сломанных пальцах, движимый не надеждой, а страхом.

— Стоять можешь? А ходить? — спросил мужчина в доспехах, глядя в серые глаза собственной жертвы.

— Э-э-э, я… Да, могу… — промямлил в ответ прятавший взгляд Винсент.

— Поздравляю тебя, — грузная ладонь вдруг легла на костлявое плечо, — ты добился своего. Соплячка сбежала.

— Извините, я… Мне правда жаль…

— Жаль? Почему? Разве не этого ты хотел? Эх… — Бейл устало вздохнул. — Я не собираюсь тебя убивать. Иди домой.

— А… Да…

Винсент послушался и медленно, опираясь на стены, побрёл к выходу из переулка, словно оживший мертвец. Бейл провожал его глазами, наполненными смесью недоумения и брезгливости.

— Мужик, — окликнул его чемпион фестиваля.

Винсента затрясло с новой силой, и он в ужасе обернулся, словно ожидая удара.

— В этом мире за всё нужно платить, — твёрдо заявил Бейл. — Достижение любой цели предполагает жертву. Некоторые жертвуют усилиями и временем, другие лишаются чести, кто-то отдает здоровье и жизнь. Более хитрые готовят монету для судьбы заранее: идут на подлости, приносят в драку нож, подставляют других.

Винсент внимательно слушал каждое слово, боясь навлечь на себя гнев этого страшного человека, но Бейл был абсолютно спокоен. Он лишь хотел донести мысль.

— Проблема людей, вроде тебя, в том, что вам нечем жертвовать. Когда вы попадаете в сложную ситуацию, вам нечем платить за успех. Физические усилия могли бы окупиться, но в руках нетренированного человека они ничего не стоят.

— Но почему… вы говорите это мне?

— Потому что на тебя больно смотреть, — как ни в чём ни бывало ответил Бейл. — Готовь монету заранее. Обзаводись инструментами. Неважно какими: физическая сила, удобные знакомства, особые навыки, магия, подлость, готовность отдать свою жизнь или забрать чужую — у человека должны быть карты на руках. Иначе победить невозможно.

Дрожащей рукой он едва попал ключом в замочную скважину и, ввалившись в затхлое помещение, сразу же рухнул на кровать. Сил в нём осталось настолько мало, что он не смог даже сбросить на пол пальто или стянуть с ног грязные ботинки. Единственное, что ему оставалось, — это полностью подчиниться мукам, слиться с ними в единое целое. 

Его худые конечности неестественно отяжелели, и любое движение давалось нечеловеческими усилиями. Каждый удар сердца отдавался болью по всему телу. Сломанные руки и рёбра, разбитые губы, многочисленные ушибы, резь в груди, лихорадка, чудовищный озноб — Винсент затруднялся поверить, что такие мучения вообще возможны.

Размышления о том, как ему идти завтра на работу, вызывали ещё большее отчаяние. Если он не сможет заснуть и полноценно отдохнуть, то его состояние будет даже более ужасным, чей сейчас… Впрочем, он в любом случае не успеет восстановиться за ночь.

Постепенно эти мысли, однако, уходили на второй план, теряли ценность. Через двадцать минут неумолимой дрожи он полностью забыл о своих рабочих обязанностях, словно они остались где-то в другом месте. Собрав все свои жалкие силы, он поднял руку и дотронулся до лба — его пальцы тут же утонули в липкой, противно тёплой влаге.

Странные отрывки вдруг начали всплывать перед глазами Винсента. Его детская комната, маленькая кровать, какие-то глупые книжки, которые его заставляли читать… Его родители ходили по дому, порой приносили ему горячий отвар, а порой ругали за неумение игнорировать недомогание. Его светло-русые волосы ещё не растеряли свой цвет, а в его детском разуме пока ещё теплились мечты о подвигах.

Когда он выздоровеет и вновь пойдёт в школу, всё снова будет хорошо: эти мучения наконец уберут от его маленького тела свои царапающие руки. Он сможет увидеть девочку, что так ему нравилась, поиграть с друзьями, с которыми провёл всё детство.

Пускай он так и не признается ей, что влюблен; пускай его строгая мать запретит ему общаться с друзьями и сурово накажет концентрироваться на учёбе, пускай его отец так и не научит сына быть настоящим мужчиной… Пускай родители затем разочаруются в нём, пускай назовут тряпкой и трусом, пускай будут сожалеть о его рождении, несмотря на все его старания и слепое послушание…

Главное, что боль однажды пройдёт.

— Пройдёт?.. — переспросил вслух Винсент, будто не веря, что это возможно. — Ну да… Она пройдёт…

Винсент Кляйн неожиданно осознал, почему вспомнил прошлое, увидел родителей; почему вся жизнь пронеслась за закрытыми глазами.

Он умирал.

Его тело беспомощно сдавалось. Прежде оно всегда выдерживало, терпело и к утру приходило в приемлемое состояние, но в этот раз его ждало поражение. На мгновение он задумался о том, чтобы позвать на помощь, но нечто внутри остановило его вопль… Винсент больше не желал позориться.

— Больше никакого позора… Никаких унижений… Никакого стыда…

Если за это нужно заплатить смертью в муках и одиночестве, то он был готов. В конце концов чем же ещё мог заплатить Винсент? Прожив свои двадцать семь лет так, что у него не оказалось никаких монет для судьбы, кроме своей жалкой жизни… Чем ещё он мог пожертвовать?

Впрочем, ему было до горечи обидно прощаться с жизнью после того, как он впервые усвоил преподнесённый ему урок. Несправедливость он видел и в том, что никто даже не коснётся его руки напоследок, не скажет ласковых слов и не утрёт слезы. Да, Винсент был жалок, но разве заслуживал такого жестокого конца?

Не заслуживал.

Когда его бледные веки ненадолго раскрылись, в полумраке комнаты он увидел неясный силуэт, что неподвижно стоял у окна. Затуманенным зрением Винсент не мог разглядеть лица, но чётко видел в этой фигуре незнакомого ему высокого мужчину. 

— Кто… ты? — шепнул седоволосый человек, протянув в сторону постороннего руку, но моментально, словно спохватившись, слабо махнул пальцами. — Неважно… Пожалуйста, подойди ко мне.

Неизвестный послушно пришёл в движение и замер у изголовья кровати. Винсент приподнял голову и наконец увидел: перед ним возвышался мужчина с угольно-черными волосами и кроваво-красными глазами. Его облачало роскошное фиолетовое одеяние, достойное монарха, но Винсента это не волновало. Ему было безразлично, кто этот человек и что ему нужно. Он просто не хотел умирать в одиночестве.

— Ты умираешь.

— А?..

— По какой-то причине твои легкие отмирают. Кажется, это началось достаточно давно, но сейчас процесс достиг критической точки.

Винсент на мгновение расширил глаза, но быстро расслабился, а на его синих губах проступила легкая улыбка.

— А ты, должно быть… смерть?

— Обливион, — выпалил незнакомец в коротком выдохе. — Имя мне — Обливион. Я владыка места, которое вы называете землями забвения.

— Что?.. Но разве земли забвения…

— Не утруждай себя мыслями на этот счёт, — мягко, почти ласково остановил его король. — Теперь твоё имя.

— Винс… Винсент Кляйн, — с трудом произнёс он через иссохшее горло. — Присядь рядом, Обливион. Пожалуйста, побудь со мной немного…

Темноволосый мужчина медленно опустился на стул, стоящий подле кровати, и холодно посмотрел на измученное лицо. На некоторое время их разговор замер, но вскоре…

— Ты доволен своей жизнью?

— Доволен?.. — машинально повторил Винсент, немного растягивая это слово, будто пытаясь прочувствовать его. — За всё это время я не сделал ничего, чем мог бы гордиться. Совсем ничего… — его серые глаза вдруг зажглись ужасом, а голос задрожал. — Я жил стыдом и страхом и теперь умираю, неспособный ничего изменить… И если меня кто-то и вспомнит, то только как труса.

Обливион загадочно кивнул, и в этом движении проглядывалась странная, почти человеческая грусть. В прошлом король презирал жалких существ, переполненных исключительно страхом, но Винсент вызывал сочувствие. Весь его пожизненный позор — следствие ошибки, а ошибаться, как оказалось, мог даже король Обливион. Отличало их то, что Винсент понял свою ошибку слишком поздно.

— То, каким тебя будут помнить… — задумчиво начал владыка. — Ты бы хотел это изменить?

— А кто бы не хотел? — с легким раздражением прохрипел седовласый, равнодушно разглядывая трещины на потолке. — Умирать, зная, что ты — самый никчемный человек в мире… Найдется ли хоть кто-то, кто сможет с этим смириться?

— Я могу тебе помочь.

Винсент издал сдавленный стон, словно на его душевную рану попала эфемерная соль. Он судорожно приподнялся на локте и приблизил взгляд к лику короля мёртвых.

— Если ты заплатишь надлежащую цену, — зловеще зашептал Обливион, — то я заставлю весь этот город уважать твоё имя. Ты готов?

— Нет, — уверенно отверг предложение Винсент, огромными усилиями приняв сидячее положение. Обливион вопросительно приподнял брови. — Разве это не будет высшим проявлением моей жалкой натуры? Отдать свою душу ради того, чтобы обмануть окружающих…

— Мне нужна не твоя душа, — поправил его собеседник. — Я приму твой облик и буду называться твоим именем. Но если ты не готов на это пойти, то…

— Защитишь одну девушку? — неуверенным вопросом перебил Обливиона он. — Она та, в кого я влюблен… Я ничего о ней не знаю, но кажется, она попала в серьезные неприятности… Если согласишься — то я отдам тебе то, что ты просишь. Да и к тому же, — Винсент улыбнулся, — моё имя мне скоро больше не понадобится.

— Хм-м-м, — протянул король, и через мгновение на его строгом лице появилась улыбка. — Этим выбором, полагаю, ты можешь гордиться… Хорошо, будет по-твоему.

— А, да, отлично… Та, кого я прошу защитить… Её зовут…

— Моника, — продолжил за него Обливион. — Я наблюдал за тобой несколько дней и знаю, о ком ты говоришь. Я обеспечу её безопасность, — мужчина величаво поднялся со стула, его мантия грациозно колыхнулась, и он протянул руку Винсенту Кляйну.

Дрожащее запястье медленно оторвалось от поверхности кровати и потянулось к массивной ладони короля Обливиона. Рукопожатие случилось.

— Удачи, владыка земель забвения…

— Ты заслужил моё уважение, Винсент Кляйн. Усни навсегда…

Сердце в худом теле остановилось, и пустые серые глаза плавно закатились назад. Седоволосый человек безжизненно пал в объятия кровати. Обливион, не отпуская его хрупкую руку, наконец сказал:

— Высшая магия. Мимикрия.