Когда-то давно на свете жил человек по имени Говард.
В те времена, когда имя его разошлось по континенту, он был уже ужасно стар; пожалуй, настолько стар, что возраст его звучал скорее как метафора.
Это было почти смешно.
Одни, отчаянно цеплявшиеся за жизнь, умирали в самом расцвете сил: кого-то медленно пожирала болезнь, кто-то погибал от чужой руки, а кто-то в конце своего пути тайно мечтал о ещё нескольких минутах. А Говард…
Сколько он себя помнил, он всегда ненавидел жизнь. Неспособный любить, не знавший дружбы, никогда не желавший с кем-либо быть. Почему именно такой человек продолжал жить, пока другие умирали? Почему тот, кто не желал от жизни ровным счётом ничего, оказался обречён вкушать её вечно?
Почему он?
Человек, живший в одиночестве среди горных вершин, рассекавших горизонт; вечно созерцавший бескрайнее море, что с глухим рокотом разбивалось о чёрные скалы где-то внизу; внимавший лишь завываниям ветра да неслышному шороху снега, ложившегося на промёрзшую землю.
Северный хребет. Край света.
И тем не менее свои длинные, ненавистные дни Говард тянул здесь — в месте, в котором никто больше бы не выжил, в которое никто даже бы и не добрался. Таков был дом человека, презиравшего себе подобных.
Однако…
— Неужели тебе здесь совсем не скучно?
Нет такой крепости, которой суждено вечно оставаться неприступной. Слова, прозвучавшие за спиной отшельника, разрезали многолетнюю тишину.
Старик в тяжелой меховой мантии медленно обернулся. Движение вышло почти неестественным — словно он до последнего отказывался верить, что действительно услышал человеческий голос.
Незваный гость стоял перед ним с непоколебимой улыбкой.
Ледяной ветер трепал его золотые волосы и одежду, но тот стоял совершенно спокойно, будто не замечая ни холода, ни пронизывающих порывов, ни пропасти за собственной спиной. Каким-то образом он сумел взобраться туда, куда не мог почти никто.
— Лев, — с горечью произнес похожий на саму смерть старик, словно одним этим словом выразил какой-то давно сделанный вывод.
— Хо-хо-хо! — рассмеялся гость. — Какое благородное обращение! Очень приятно, но…
— Оставь меня, лев.
Каждое его слово отзывалось в Говарде тупой, хорошо знакомой болью. Чужой голос, смех, сама человеческая речь — все это вызывало в нем одно и то же чувство: смесь отвращения и изматывающей усталости. Он едва заметно поморщился, словно каждый звук царапал слух, после чего резко отвернулся, больше не желая видеть незваного гостя.
— Ну что же ты, в самом деле! Мы ведь даже не познакомились! Расслабься, я пришел к тебе с любопытным…
— Оставь меня, лев! — Говард импульсивно вскочил с куска ткани, на котором отдыхал. — Избавь меня от себя! Уходи, исчезни, сгинь, проваливай! Не мучай меня своим голосом, своим лицом! Что тебе вообще нужно?! Как ты здесь оказался?!
Слова сорвались на крик, но гость не шелохнулся.
— А впрочем…
Говард медленно поднял руку. Тёмная полупрозрачная субстанция вскружилась вокруг его пальцев. Она закручивалась, сгущалась, словно сама тьма собиралась в его ладони, — последнее предупреждение, после которого слов уже не будет.
Но лев не сдвинулся. Наоборот, он с каким-то азартом обнажил лезвие меча… Каков же вздор.
С ладони Говарда хлынула тёмная материя — оскверненная мана. Стоило бы ей коснуться плоти, и она бы прожигала её, как раскаленный металл… Однажды Говард уничтожил целую армию этим заклинанием, а потому даже лев, сумевший покорить такую вершину, не выдержит.
Короткий взмах мечом.
Лезвие на миг исчезло в клубах чёрной материи — и вынырнуло с другой стороны. Осквернённая мана дрогнула, разделилась надвое и рассыпалась в воздухе бесформенными хлопьями.
Говард вздрогнул. Его поднятая рука едва заметно опустилась, а пальцы замерли, всё ещё сложенные в характерный жест. Впервые за долгие годы расчёт оказался неверен.
— Если ты выслушаешь меня, — с улыбкой говорил лев, — нам обоим будет легч…
В недоступный человеческому глазу миг мужчина вскинул меч над головой, встретив лезвием вспышку света. Молния, прицельно летевшая в него, оказалась рассечена, как и прошлое заклинание.
Лев, однако, нахмурился. На этот раз его спасли не только невероятная реакция и мастерство. Свою роль сыграла и удача. Окажись клинок всего на несколько миллиметров правее — лезвие прошло бы мимо нужной точки, и формулу заклинания уже не удалось бы разорвать. И за всем этим ждала бы неминуемая смерть…
Лев с озадаченным лицом убрал меч в ножны.
Говарда смутил такой жест, но намерения оборвать жизнь незваного гостя не изменились. Вокруг старика начала сгущаться мана. Воздух задрожал, снег под ногами зашипел, а ледяной ветер почти испуганно стих, уступая место аду, который вот-вот должен был сорваться с рук отшельника.
И тогда, за мгновение до сотворения очередного заклинания…
Силуэт льва размыло, и в следующий миг его удары обрушились молниеносной, слитой воедино серией. Ноги, руки, пальцы, несколько ребер, таз, плечи — кости ломались одна за другой, с сухим треском, словно хворост для костра.
Давно забытое чувство — не душевная, а настоящая, физическая боль — с такой силой обрушилось на сознание Говарда, что на миг вытеснило все остальное. Она была почти чужой, давно исчезнувшей из его мира, но любое живое существо очень легко вспомнит, что это такое.
Лев выдержал паузу, любопытно изучая припавшее к его ногам тело.
— О, уже можешь подняться? Как интересно!
Старик пришел в движение слишком быстро, что при полученных травмах было невозможно. Более того, пускай почти всё его тело покрывала тяжелая меховая мантия, на его запястьях должны были проглядываться гематомы. Лев точно видел их мгновение назад, но теперь их уже не было…
Долголетие Говарда обрело объяснение в голове златогривого.
— Так и думал, — шепнул он. — Послушай, я не хочу с тобой драться, понимаешь? Говорю же, у меня есть предло…
Заметив, что Говард вновь готовится колдовать, лев был вынужден ударить первым. Его нога врезалась старику в плечо с глухим хрустом, ломая ключицу. Волшебника отбросило назад, и он тяжело рухнул на спину.
Перед его затуманенным болью взглядом раскинулось белое небо, терявшееся в густых облаках и медленно падающем снеге.
Лев сделал шаг вперёд.
— После всего этого мои слова прозвучат глупо, — с еле заметной растерянностью продолжал светловолосый мужчина, — но не хотел бы ты стать моим учителем?
— Учителем?
— О, да! Видишь ли, я полон энтузиазма обучиться магии! Мне, говоря предельно откровенно, и меча хватает, да и голой силы не занимать, но…
— Шутить вздумалось? — не поднимаясь и даже не пытаясь скрыть усталость в голосе, произнес Говард. — Я о тебе наслышан, лев. Ты владел землёй в районе лаутской низменности, пока твои владения не поглотил так называемый Штайнкрон.
— Хо-хо-хо, какой осведомлённый! А ведь зовёт себя отшельником!
Старик плавно поднялся: все его кости были целы, и лишь наливший на мех снег напоминал о случившемся.
— Ты — слуга Штайнкрона, а значит, пришёл от их лица. Полагаю, тебе нужна моя голова? Говори прямо, коль так. Я не собираюсь тратить на тебя больше необходимого. Если же ты просто лжёшь от страха, то ступай прочь и никогда не возвращайся. Иначе…
— Нет, впрочем, не такой уж ты и осведомлённый… — с тихим ехидством заметил лев. — Я не клялся Штайнкрону в верности. Скорее уж наоборот: это Штайнкрон добивается моего расположения. А потому давай опустим такие детали, а? Я ведь пришёл с совершенно другим предложением!
— И как я должен это понимать?
— Хм? Ровно так, как я говорю.
— Иными словами, всё королевство, — сурово начал старик, — весь зазнавшийся люд, обезумевшие от собственных иллюзий приматы… Ты хочешь сказать, все они склонились перед тобой?
— А за что же льва зовут царём зверей?
Говард нахмурился, хотя под тяжестью его морщин и обычный взгляд был похож на гневливый прищур.
Что-то в словах льва заставило его задуматься. И дело было не в самом заявлении, а в том, кто его произнес.
— Тогда, лев, — строго заявил Говард, выдержав паузу. — Явись сюда завтра в полночь. Лишь если ты вновь сумеешь забраться на эти пики, я согласен потратить на тебя немного времени.
Говард лежал на земле с закрытыми глазами. Он не спал. Солнце порой пробивалось из-за облаков и нежно касалось его век, будто нарочно сообщая о своём присутствии, возможно, даже общаясь с ним.
С течением дня свет менял угол и яркость, по-разному ложился на его кожу, то согревая её, то почти бесследно растворяясь в холоде. Когда же солнце наконец скрылось за горизонтом, Говард открыл глаза.
Старик ровно поднялся и неторопливым шагом взошёл выше, к самому обрыву. Перед ним раскинулось его пристанище: земля, изувеченная горами, укрытая снегом и надёжно отгороженная от чужих глаз своим недобрым нравом.
Говард прищурил взгляд.
Это был вопрос нескольких минут... Нет, пожалуй, даже секунд. Небо затянулось низкими чёрными тучами, больше похожими на густой дым. В их толще замерцали едва заметные вспышки, словно нечто медленно спускалось к земле.
Разряды становились всё ближе и отчётливее, пока один из них с оглушительным треском не вырвался из тьмы прямиком в склон. Затем второй. Третий. В следующее мгновение весь северный хребет оказался во власти бесчисленных ударов молний.
Впрочем, этого было мало.
Следом Говард подчинил себе всю воздушную массу до самого горизонта и заставил её двигаться в беспорядочном круговороте, словно размешивал бульон. Вскоре ураган набрал такую мощь, что внутри него нельзя было ни удержать глаза открытыми, ни вдохнуть.
Будь у подножия этих гор какое угодно поселение — от маленькой деревни до огромного мегаполиса, — оно было бы стёрто с лица земли. Убедившись в этом, Говард медленно опустился на землю, готовый поддерживать этот ад ещё несколько часов.
Да и что ему эти часы? Они прошли так же, как и все предыдущие. Бушующая стихия ничуть ему не мешала, а поддерживать её было не сложнее, чем читать книгу.
Он остановился в полночь.
Нет, быть может, из великодушия он прождал ещё несколько минут. Возможно, даже всматривался в шторм, который сам же и устроил… Но того, чего так ждал, Говард не дождался.
Старик прервал свои чары и без каких-либо сомнений, лишь с еле уловимой крупицей разочарования во взгляде, пошёл в сторону своей хижины.
Он толкнул дверь, которую никогда даже не думал запирать, и застыл в проёме. На его морщинистом лице появилась такая эмоция, какую он, наверное, и не знал, что может испытывать. Широко раскрытые глаза заблестели чем-то, что не было ни восторгом, ни гневом, ни страхом, ни грустью. Чем-то совершенно новым…
— О, а я уж успел заскучать! — со своей излюбленной нахальной улыбкой воскликнул мужчина с длинными золотыми волосами, расположившийся в кресле у стены. — Ну, волшебник Говард? Я прошёл твою проверку?
За всю свою долгую жизнь Говард никогда никого не обучал, а потому ему было не с чем сравнивать. И всё же даже без этого он понимал: Ройдель — настоящий феномен.
Стоило златогривому единожды услышать новую формулу, как она навсегда отпечатывалась в его памяти. Затем само заклинание… Первая попытка стабильно была неплохой, вторая — хорошей, а к третьей его магия уже едва уступала колдовству самого Говарда.
Ройделю не требовалось нашёптывать заклятия, мучительно сосредотачиваться или вновь и вновь прокручивать в памяти услышанное. Он не забывал ни единой детали, не нуждался в дополнительных объяснениях и порой прямо на ходу комбинировал чары. Говард даже почти испытал зависть такому таланту, а ведь в других зависть он всегда презирал.
— И это последнее, чему я намеревался тебя обучить, — одним снежным утром сказал Ройделю учитель. — Гравитационная магия… Формула тебе известна, порядок претворения тоже.
Старик указал на валун, стоявший у подножья.
— Воздействуй на него. Заставь валун подлететь.
Ройдель молча шагнул вперёд. Золотистые брови едва заметно сошлись на переносице. И… ничего.
Когда напряжение с лица Ройделя спало, а заклинание так и не воплотилось в жизнь, Говард ощутил странную смесь чувств. Конечно, он был рассержен на ученика, но нашлось место и искреннему удивлению. И самое любопытное… Ему едва не стало смешно. Не из злобы, а скорее от неожиданности.
Старик хотел было выразить словами хотя бы одно из этих чувств, уже почти раскрыл рот, но его перебил странный скрежет.
Обернувшись, он увидел, как его хижина стремительно взмывает в белое небо. Через мгновение, будто смущаясь, деревянное строение вновь поддалось гравитации и упало почти туда же, где стояло прежде. Дом, правда, слегка покосило, но и до этого он симметрии не знал.
— Хо-хо-хо-хо! — расхохотался Ройдель. — Извини, небольшой розыгрыш!
Говард сжался со всех сил, с трудом сдерживая… улыбку. Ему даже пришлось прикусить щёки изнутри и плотно сжать губы. Каким же незнакомым, непривычным было это ощущение.
— Хм-х, — стараясь сохранять загадочность, издал он. — Это хорошо, лев. Осталось научиться опускать объекты медленно и аккуратно.
— Я умею!
— Хм-х, угу... Подведём итог, — серьёзно произнёс его строгий учитель. — Базовые формулы, их комбинирование и создание, безмолвное сотворение — всё это ты постиг. Признаю, лев, твоё благословение поистине удивительно. Я бы, пожалуй, рассердился, что ты так и не поднял тот валун, но сомнений в твоих способностях у меня больше нет. На этом всё...
Человек в тяжелом меховом одеянии перевёл взгляд в сторону горизонта, нагромождённого горами, — в сторону всего остального континента.
— Ступай, — с каким-то неуместным напряжением велел он.
Лев не сдвинулся с места.
Говард смотрел на него странно: в лице читался какой-то испуг, сопряжённый с разочарованием. Чем дольше Ройдель стоял на месте, тем сильнее обозначалась эта эмоция. Она всё темнела и темнела, становилась мрачнее и страшнее.
— Почему… ты стоишь?
— Какой хмурый вид! — наконец заметил Ройдель. — Ну, до завтра, волшебник Гова…
— Нет никакого завтра! — воскликнул старик. — Я же сказал: мне нечему тебя больше учить! Ступай прочь, немедленно убирайся отсюда!
Странное поведение — то, чего от такого глубокого отшельника и следовало ожидать, но не только он вёл себя неестественно.
Ройдель продолжал тянуть свою излюбленную улыбку, но присущая ей легкость куда-то исчезла. Его уверенная, ровная стойка казалась искусственной, хотя обычно подходила ему как никакая другая.
— Ты не слышишь меня, лев? Не понимаешь мою речь? Или… Ты чего-то от меня ждёшь?
— Волшебник Говард, — стараясь прятать тяжесть за улыбкой, заговорил Ройдель. — Мы ведь с тобой по-настоящему сблизились, разве не так? Неужели ты не научишь меня этому любопытному трюку… Неужели не поможешь стать бессмертным?
Говарда передёрнуло; он с яростью оскалился, словно именно этого вопроса и боялся. Разочарование, гнев, раздражение, обида, ощущение предательства…
— Этого... Именно этого ты и добивался?! Ради этого морочил мне голову?! Обманывал меня? Пытался мной манипулировать?!
— Прошу тебя, дорогой мой наставник! О чём же ты говоришь? Я лишь задал вопрос! — он медленно поднял перед собой ладони и с немного виноватым видом округлил глаза. — Ох, какой же чувствительный, в самом деле!
— Запомни, лев! — Говард сделал несколько шагов вперёд и впился взглядом Ройделю в глаза, хотя для этого ему и пришлось высоко запрокинуть голову. — Я не позволю этой скверне попасть в руки человека! Я знаю вашу суть… Жадные, грязные, мерзкие создания, существующие на пороках! И я не позволю никому из вас завладеть и такой скверной…
Достигнув точки кипения, Говард поднял руки, готовый к битве. Долгой, изнурительной, возможно, самой тяжёлой битве, какую ему вообще доводилось видеть. Битве, в которой ему придётся умереть не один раз. Ведь его противником был...
— Я тебя понял, — пожал плечами Ройдель и, развернувшись, медленно побрёл к обрыву.
— А?..
Высокий человек в фиолетовых одеждах спокойно двигался в сторону спуска, даже не переменившись в лице.
— Ты... — негромко окликнул его Говард. Настолько тихо, что любой другой уже не услышал бы. Но Ройдель услышал. — Ты просто уйдёшь? Не попытаешься силой заставить...
— Волшебник Говард, — обернулся лев. — Было бы уродством поднять на тебя руку после того, как ты стал моим учителем… Спасибо и прощай.
Говард с нескрываемым изумлением смотрел в спину того, кто столь равнодушно уходил прочь. За эти две недели Ройдель не раз удивлял отшельника, но это было нечто совсем иное. Нечто, во что Говард просто не мог поверить.
Существо, которое Говард с чёрной ненавистью называл человеком, так бы не поступило.
Человек бы завизжал, захлёбываясь собственной слюной, вцепился бы старику в горло, попытался бы вырвать желаемое прямо из его сердца. Другой пал бы на колени, унижаясь в почти пошлой мольбе.
Но просто принять отказ... И уйти, имея силы сражаться...
— Лев… Ройдель, подожди.
— На этом всё… — негромко произнёс мужчина с длинными золотыми волосами едва не вопросительной интонацией.
От неуверенности он осторожно поднял взгляд. Перед ним, на грубом деревянном кресле, с прислонённым к стене затылком, спал старый отшельник… Спал вечным сном.
Его серое лицо стало ещё более серым, и даже от еле заметной розовизны губ ничего не осталось — они иссохли и выцвели.
Говард наконец нашёл покой. А та мерзость; та грязная гордыня, не дававшая ему умереть…
— Значит, это называется корнем скверны?
Ройдель плавным движением извлёк меч из ножен и, крепко прижав пальцы к лезвию, медленно провёл ими вдоль стали. Кожа податливо разошлась, и на грязный деревянный пол сорвалась тёмно-красная капля... Не успела она коснуться досок, как рана уже бесследно исчезла.
Первый мудрец вновь добился своего.
Следующие двести лет Ройдель провёл умирая, умирая и умирая.
Первый мудрец распространил слово о себе не только как о сильнейшем, но и как о бессмертном. Среди его бесчисленных талантов нашёлся и талант к смерти. В отличие даже от Говарда, Ройдель попросту не боялся боли. Не раз он намеренно позволял врагам убить себя, чтобы узнать, на что они способны.
Так он разгадал силу обезумевшей крестьянки, умевшей останавливать время. Так же склонил перед собой молодого плотника, который однажды проснулся со способностью обращать людей в статуи.
Корень скверны — так нарёк эту аномалию Говард. Нечто, что обволакивает душу, с коей находит совместимость, как будто чья-то незримая воля. Нечто, что дарует носителю силу, которая больше всего в мире подходит именно ему.
Все эти двести лет Ройдель полагался на скверну, пустившую корни в самое его естество. Благодаря ей он возвысился над людьми и стал фигурой почти божественной. И так продолжалось до тех пор, пока владыка земель забвения не выжег это естество насквозь.
Корень скверны ослаб и сжался, словно пытаясь укрыться от настигшего его пламени. Отростки, два века оплетавшие душу Ройделя, один за другим обратились в прах. Вместе со своим носителем аномалия медленно увядала в небытие.
Но она хотела жить. Хотела сильнее, чем когда-либо хотел сам Ройдель; сильнее, чем желал молодой Говард.
И тогда рядом нашлось сердце, готовое её принять.
Ему отчего-то вспомнилось, как он сеял смерть. Его руки разрушали цивилизацию; сочащаяся с них скверна впитывалась в землю, расползалась по городам и телам — порождала болезнь, от которой не существовало лекарства.
Хотя… Была ли вообще болезнь?
Может быть, скверны оказалось так много, что однажды она просто затопила весь мир. Поднялась выше домов, выше башен, выше гор — и всё живое утонуло в ней, захлебнулось, сварилось…
Так или иначе, его существование заставило мир утонуть в крови и отчаянии, и даже когда он стал матерью… Матерью?
Мысль оборвалась.
Пожалуй… Да, вероятно, он ошибся. Эта история принадлежала кому-то другому. Он лишь заглянул в чужое прошлое и по нелепой случайности принял увиденное за собственную жизнь.
Он хотел вспомнить своё прошлое.
Это желание родилось так давно, что он уже не мог сказать когда. Тысячу лет назад? Две? Десять? Впрочем, это не имело значения — исполниться ему всё равно было не суждено. Вероятно, человеческий разум, каким бы глубоко осквернённым он ни был, просто не способен вместить в себя столь долгую жизнь.
Он не помнил, где и когда появился на свет. Не знал и то, почему его жизнь тянется так долго. Да и целей, желаний и мечтаний, которые когда-то у него наверняка были, он бы уже не назвал.
Бесконечная линия не имеет ни начала, ни конца. Так и вечная жизнь не знает ни рассвета, ни заката. Она существует лишь посередине — в бесконечно удалённой от обоих концов точке, из которой невозможно увидеть ни исток, ни завершение.
Одно он знал точно: он смертельно устал.
Его сердце всегда болело. Видимо, за эти годы он потерял слишком многих близких. Вот только кем они были — уже не мог даже предположить. Несомненно и то, что часть этой боли осталась после предательств, которых за бесконечную жизнь накопилось немало. Впрочем, их он тоже не помнил. И всё же…
Он возненавидел людей.
Не желая больше ни ранить, ни самому быть раненым, он стал отшельником. Поселился на краю света, собственными руками возвёл небольшую хижину и навсегда остался добровольным узником высоких гор и холодного моря…
Мысль оборвалась.
Эта странная хижина никогда не была его домом. Всё это — чьи-то чужие воспоминания, по нелепой случайности принятые им за собственные.
Своё прошлое он помнил в таких деталях, что даже спустя двести лет мог бы по памяти сосчитать трещины над своей детской кроваткой. В конце концов, память — один из многих талантов, свалившихся на него с небес.
Он помнил и мать, к которой, однако, был весьма равнодушен. Помнил, как она продала его в рабство, хотя событие это для него ровным счётом ничего не значило. Помнил кровь, пролитую в том поместье, — настолько хорошо, что смог бы назвать её точное количество.
В тот день он всё ещё носил унизительную рабскую робу, уже пропитанную и одновременно отмытую чужой кровью. Подняв меч над головой — то ли из внезапного азарта, то ли из странного чувства ответственности, — он подчинил себе земли человека, которому ещё вчера принадлежал.
Какая ирония: за один миг раб стал герцогом. Возможно, на такие перевоплощения у него тоже нашёлся бы отдельный талант.
Совсем скоро, когда соседнее королевство решило пойти войной на его владения, он в одиночку сокрушил вражескую столицу, поставил на колени её правителей и вынудил их заключить договор. Тогда он и стал первым мудре…
Картинка дрогнула. Человек из прошлого поднял взгляд, встретившись глазами с самим собой из будущего.
— Кажется, ты запутался, — холодно сказал Ройдель. — Эта история может принадлежать только мне. Не пытайся прыгнуть выше головы, Робин.
Робин очнулся на земле. На той самой, на которую он тогда позорно рухнул с пронзённым животом. Шероховатость песка, неровность, даже холод он запомнил слишком хорошо, хотя в тот миг сознание покинуло его сразу после падения.
Вокруг молчали опустевшие трибуны. Над ними нависало чёрное небо — не ночное, а какое-то вневременное, лишённое самого понятия суток. Это Робин отчего-то понял сразу: здесь не существовало концепта времени, ведь это было…
— Чистилище… — невольно сорвалось с его губ.
Робин медленно приподнялся и машинально провёл ладонью по животу: ни раны, ни торчащего меча. Опустив следом взгляд, он увидел, что свободная рубашка вновь почти светилась белоснежностью, не опороченная ни единой каплей крови.
Затем он коснулся лица и обнаружил, что даже очки всё ещё лежали на переносице — это заставило его едва не усмехнуться. Он нашёл забавным, что они сопроводили его в загробный мир, впрочем, в этом была своя логика — всё-таки умер он именно в них.
«Умер…»
Его разум зацепился за это слово. Робин несколько раз озвучил его вслух, точно рассматривая, но что из него извлечь — не знал. Смешивалось слишком многое: страх неизвестности, горечь поражения, стыд от своей позорной оплошности, печаль расставания с друзьями. Где-то среди всего этого затесалось и нелепое любопытство. А ещё — совершенно неуместная мысль о том, что было бы неплохо рассказать Тони: загробная жизнь всё-таки существует.
Но выиграло, разумеется…
— Не хочу умирать.
Плевать, почему и для чего он хотел жить; может, дело было даже не в желании жить, а в нежелании умирать. Именно это чувство заглушало все остальные.
— Не хочу умирать. Не хочу… Не хочу, не хочу… Я не хочу умирать…
— Хо-хо-хо-хо-хо!
Робин вздрогнул. Издевательский смех прокатился по арене колизея, и принадлежал он отнюдь не рыжеволосому юноше, чью душу предстояло препарировать этим трибунам.
Конечно, Робин знал, кто мог так смеяться. Он увидел его лик даже до того, как обернулся, но почему? Почему этот человек был в чистилище Робина Фауста?
— Ройдель?.. — произнёс он, повернув голову и увидев этот исключительный, ни на кого больше не похожий силуэт.
— Ого, какая проницательность!
Вокруг царила темнота, и разглядеть мудреца во всех подробностях Робин не мог. Впрочем, Ройдель был из тех, кого сложно с кем-либо перепутать.
Естественный вопрос вырвался сам собой.
— Почему… Почему вы здесь, господин Ройдель?
Высокая фигура застыла. Возможно, на её лице всё ещё играла та самая фирменная улыбка. Робин не мог разглядеть её в темноте, но почему-то был уверен, что она никуда не исчезла. И эта пауза — такая долгая, такая страшная, — заставила юношу повторить вопрос.
— Почему, господин Ройдель? Ведь это место… Это моё… только моё… Чистилище.
— Скажи мне, — ровно начал он, — зачем всё это время ты так горячо хотел стать «мечником»?
Последнее, о чём только мог думать человек после смерти… Но всё же мудрец спросил весьма настойчиво. Нельзя сказать, что настойчивость эта сразу покорила нерешительность Робина, но Ройдель проявил терпение.
— «Мечник», — повторил он с каким-то ехидством. — Почему не копейщик, не алебардист, не пикинёр?
— Я уже… Я мёртв… Я умер от собственного меча! — пытаясь что-то доказать, донести какую-то правду, Робин подался вперёд. Всё так же сидя на песке, он едва не рухнул лицом вниз, но глаз от высокой фигуры не оторвал. — Я умер и оказался здесь... Это логично, это правильно. Так и должно быть. Но... Почему ты здесь, Ройдель?
— Да! Это просто невероятно! — силуэт оживлённо закивал. — То, что ты видишь меня; то, что ты ещё жив… Воспоминания, обрывки которых тебе приснились… Ты чрезвычайно горделив, Робин. Не так ли?
— Да что ты такое несёшь?.. Оставь меня, дай мне умереть, не смейся надо мной… И весь этот бред про «мечника», прошу, оставь…
— Корень скверны не войдёт в сердце обычного человека. Вот что меня по-настоящему удивило... Почему именно ты? Я, вообще, довольно быстро разгадываю загадки, но эта! Хо-хо-хо! Настоящая головоломка!
Ройдель плавно направился к Робину. Яркое, почти светящееся лицо проступало сильнее и сильнее с каждым шагом, будто лучи солнца, пробивавшиеся сквозь облака.
— Но всё-таки разгадывать загадки у меня талант… — таинственно произнёс он, окончательно возвысившись над павшим на песок колизея парнем. — Я тебя понял, Робин. А ты себя?
Робина инстинктивно потянуло назад, и он ожидаемо завалился на спину.
— Да что ты меня мучаешь?! — сорвался он. — Чего ты от меня хочешь?! Неужели ты не видишь: я мёртв! Я облажался, по-крупному опозорился и своей же тупостью…
— Дело было не в мече как оружии. Это простая часть, её я отсёк сразу, — перебил его Ройдель. — И всё же почему именно «мечник»?
— Да ты меня вообще слышишь?! Я же говорю! Я не…
— А что вообще есть «мечник»?
Вопрос — на удивление простой, а оттого даже загадочный — заставил Робина стихнуть.
— Если позволить себе немного философии, — продолжал Ройдель, театрально поглаживая острый подбородок, — то «мечник» — это воин, стоящий впереди. Тот, кто принимает решения на месте и сразу же воплощает их в жизнь. Тот, за чьей спиной стоят другие — товарищи или те, кто нуждается в защите… Да, тот, кто защищает.
Ещё один шаг вперёд.
— Иными словами, «мечник» — это лишь образ… Ну? Зачем тебе образ? Зачем ты хотел клеймить себя этим навязчивым словом?
Робин сжал кулаки. Набившийся в них песок почти слышно заскрипел в его ладонях… Или это скрипели зубы, которые он так беспощадно сжимал? Или даже ныли мимические мышцы, до безобразия перекосившие его молодое лицо…
— Молчишь, — с ухмылкой, будто нарочно стараясь уколоть, заметил Ройдель. Мудрец, выдержав паузу, плавно наклонился к юноше, пока по его лицу расползался жуткий оскал. — А я видел твою память.
— А?..
— Как же обидно, когда на тебя так смотрят! Понимаешь ведь?
Конечно, Робин понимал. Ройдель ещё не произнёс этих слов, но Робин уже знал, что услышит дальше. Он не мог предугадать изощрённые формулировки мудреца, но смысл угадывался безошибочно.
— О, ещё как понимаешь! Слабый, тонущий в сомнениях, боящийся боли так, как мужчина не должен, неуверенный в себе мальчик… Обидно! Правда ведь?
Робин весь продрог. Он ненавидел эти слова и мысленно даже атаковал Ройделя, сорвал его золотые волосы с головы, выцарапал глаза, вбил нос глубоко в череп… Да, мысленно, — ведь как бы он ни гневался, пойти против Ройделя ему мешал разум.
— Ты решил идти по пути, для которого не был создан. Подверг опасности товарищей, позволил желанию казаться управлять твоими поступками и в конце концов умер… Это твоя гордыня, Робин Фауст?
— Хватит… — проскрипел горлом юноша. — Оставь меня, Ройдель!
Он вдруг энергично вскочил на ноги, наплевав и на слабость, и на изнуряющую дрожь.
— Избавь меня от себя! Уходи, исчезни, сгинь, проваливай! Не мучай меня своим голосом, своим лицом! Что тебе вообще нужно?! Как ты здесь оказался?!
Мудрец приподнял брови. Затем, расслабив лицо, еле заметно улыбнулся.
— Значит, это не ошибка... Вы с ним и правда одного поля ягоды, — он перешёл на шёпот, опустил голову и почти себе под нос добавил: — Гордыня, не иначе…
— Да что ты, чёрт во…
Улыбнувшись почти по-отцовски, с каким-то странным восхищением, Ройдель снял с пояса меч. Первый мудрец обладал поразительно вытянутой фигурой, а потому мог позволить себе оружие, длина которого уверенно превышала рост среднего человека. В его руках меч не казался столь огромным, но стоило увидеть его вблизи — и зрелище становилось почти комичным…
— Да, вы с ним одного поля ягоды, — повторил мудрец, откинув назад свои золотые пряди, — но Говард не боялся боли. И я помогу тебе… привыкнуть.
Прежде чем Робин успел что-либо понять…
Хруст.
— Аргх!
Робина моментально пригвоздило к земле; из его плеча донеслась боль, многократно превосходившая ту, что пронзила его живот перед смертью. Робин завалился лицом в песок, возможно, даже содрал кожу со лба, но это было ничто по сравнению с тем адом, что разверзся внутри его тела.
Он машинально потянулся к плечу и пальцами наткнулся на осколок ключицы, прорвавший кожу. Одного прикосновения хватило, чтобы к горлу подкатила рвота, но даже её захлестнула боль.
Тело Робина было перекошено ударом ножен. Его плечо вздыбилось под неестественным углом; рука, вроде бы парализованная, дергалась, а оттого провоцировала всё больше боли.
— Ну же! — подбадривал его Ройдель, хотя голос мудреца терялся в криках. — Тебе ведь важно, как тебя видят люди! Поэтому не стоит так визжать! Подумают, что свинью режут!.. Ой…
Снизу растекалась лужа мочи, сверху — лужа крови. Телесные жидкости смешались, и к этому моменту юноша уже терял сознание.
Ройдель пожал плечами.
— Мы закончим, когда ты сделаешь мне больно…
Произнеся это, мудрец поднял ногу и прицельным ударом размозжил голову Робина.
Робин в ужасе закричал… Да, способность кричать неожиданно вернулась, стоило его сознанию вновь погрузиться во тьму. Он рухнул на колени, выронил меч, схватился за ключицу и... заплакал.
Из его глаз хлынули почти чёрные по своей природе слёзы. То было не горе и уж тем более не печаль — то был первобытный ужас. Очки ожидаемо слетели с лица, но ему уже не было до них никакого дела. Сжавшись в комок, он стоял на коленях, вновь обмочил штаны и, крепко зажмурившись, рыдал, подобно маленькому ребёнку.
— Хм? Ну, пробуй! Причини мне боль!
Слыша этот уверенный голос, фигура Робина скорчилась ещё сильнее, будто в попытке провалиться в саму себя. Но Ройдель не был ни сном, ни наваждением…
— Хорошо, давай ещё раз.
Тупой наконечник ножен влетел в шею, глубоко уйдя под кадык. Робин издал нечеловеческий звук и, схватившись за горло, завалился набок. Он отчаянно пытался то вдохнуть, то сглотнуть, но горло будто перестало ему подчиняться...
Ройдель ударом ноги проломил Робину грудину. Юноша даже не успел в полной мере ощутить эту боль, как следующий удар швырнул его спиной в стену колизея. Новый всплеск боли — да, опять — осквернил его душу. Но крика не последовало…
Робин не мог кричать. Не мог перекатиться, не мог подняться, не мог даже пошевелиться...
— Аа… Ах… А…
— Сломанный позвоночник, — заметил Ройдель, вальяжно двигавшийся к раненому. — Вот так, да… Помучайся немного и начнём сначала. И помни: сделай мне больно!
Способность двигаться и кричать вернулась…
Робину вновь захотелось рухнуть на колени, но тело будто воспротивилось собственной воле. Оно помнило, какая кара последовала в прошлый раз за попытку спрятать голову в песок, а потому — больше никогда, только не это…
Юноша отшвырнул в сторону что-то тяжёлое, лежавшее у него в руке, и бросился бежать. Ему было всё равно, что именно с металлическим лязгом ударилось о песок; было плевать, обмочился ли он снова. Робин бежал изо всех сил…
— Пф-ф-ф! — едва послышалось на другом конце арены. — Какой мечник выбросит меч в разгар битвы?! Не дело!
В десяти метрах от выхода из колизея Робин вновь рухнул — на этот раз от боли. Его руку оторвало. Или, точнее, она просто исчезла. Кровь снова ударила в песок. Робин снова рухнул вниз. Лоб снова содрало. Снова пятно на штанах...
— Магия… ветра… Говарда… — простонал Робин, сам не понимая, о чём говорит.
— О, молодец! — прямо над его головой прозвучал знакомый голос. — Да, магия ветра Говарда. Вот, смотри, как она сейча…
Порыв ветра размазал содержимое черепа Робина по стене колизея.
Умирая, умирая и умирая…
Чтобы понять правила этой игры, ему потребовалось умереть двадцать восемь раз. И дело было вовсе не в глупости. Просто осмысливать слова льва, проходя через ужас смерти, оказалось задачей не из простых.
Умирая, умирая и умирая…
Следующие тридцать две попытки Робин раз за разом падал на колени, склонялся перед мудрецом и молил его.
— Давай обсудим!
— Я хочу договориться!
— Пощади, прошу!
— Не убивай, пожалуйста, не надо, хватит!
— Прости мне мои грехи, я заблуждался, прости меня!
— Я никогда больше не возьму в руки меч, клянусь!
Умирая, умирая и умирая…
На шестьдесят первой попытке Робин наконец поднял перед собой оружие, с которым вновь и вновь возвращался к жизни. Но затем, дрожа и плача, перерезал себе горло.
Умирая, умирая и умирая…
Лишь на шестьдесят второй раз Робин Фауст вступил в бой с Ройделем Эльнридом Глоссомом.
Страх был врагом.
Золотой лев приучил рыжую овцу не падать ниц и не бросать оружие. В этот раз, вернувшись к точке сохранения, Робин не сдвинулся с места. Он поднял меч, вкладывая в это движение всю ярость, взращённую бесконечной болью.
— Хо-хо-хо, а ты развиваешься! — усмехнулся Ройдель, будто взмахнув красной тряпкой перед быком.
Робин рванулся вперёд и, подкручивая запястья, вложился в удар. Лезвие столкнулось с ножнами — именно так и было задумано. Эта атака дала ему нужный импульс для манёвра. Позволив собственному телу уйти в сторону, он сделал дополнительный подшаг и ударил сбоку.
Тщетно, но бояться нельзя.
Ройдель с лёгкостью прикрылся мечом. Более того, движение началось ещё тогда, когда их клинки только соприкоснулись. Выходит, он прекрасно знал, как именно поступит Робин…
Если Робин в такой ситуации испугается, то он вновь станет жертвой мудреца, а потому он не должен был трусить. Нужно проанализировать ситуацию, принять решение и… А если снова смерть?
Испуг привел к мгновению простоя.
Мизинец Ройделя влетел в правую глазницу, пробил костную структуру и пронзил мозг.
Он сжал в руках меч, но поднять не решился.
Бояться нельзя — эту истину он легко усвоил, но неужели она настолько беспощадна? Неужели даже естественный человеческий испуг заслуживает наказания? Что тогда делать? Умирать снова и снова?
Но ведь это страшно больно! Это очень…
Ройдель пробил кулаком грудную клетку Робина.
Да, она настолько беспощадна.
Робин очнулся в шестьдесят четвёртый раз. Его силуэт сразу размыло, и лишь полупрозрачные очертания, укутанные поднявшимся песком, двигались к Ройделю.
Удар о ножны, отскок, подшаг, уклонение, серия атак и наконец прицел в запястье врага… На лице мудреца впервые проступило минимальное удивление. Ройдель убрал руку с траектории удара и этим же открылся.
Победа. Робин Фауст наконец-то освобо…
Удар в живот отбросил Робина назад, и того несколько метров протащило по песку. Меч остался где-то у ног Ройделя, но сейчас «мечника» это нисколько не волновало — всё остальное вытеснила невероятная боль.
Почувствовав подступающую рвоту, Робин перевернулся набок, и металлический вкус мерзко вырвался из горла. Шевелиться было больно, дышать было больно, даже рвота причиняла боль... Да, удар разорвал его внутренние органы.
— Ты слишком рано начал праздновать победу, — нарочито нежным, едва не учительским тоном объяснил Ройдель. — Недооценил меня, выходит! Хо-хо-хо! Очень горделиво, мой юный друг!
Голос мудреца был единственной веточкой, за которую мог ухватиться мозг Робина в океане боли, но сами эти речи отравляли его. Издевательство… Разве можно было назвать это иначе?
Спазмы становились невыносимыми — паузы между ними сокращались, не давая Робину даже перевести дух и жадно пожирая остатки его сил. И вскоре...
Шестьдесят пятый раз. Сразу удар о ножны, отскок, подшаг, уклонение, серия атак — но теперь Робин целился в ноги мудреца.
Он поднял взгляд, намеренно сфокусировался на шее Ройделя, предпринял несколько тщетных попыток достать остриём его лицо, а затем повторил уже знакомый замах — и вдруг резко подался вперёд, уводя клинок вниз.
— О-о, ого!
Ройдель отступил. Не парировал, не уклонился с прежней лёгкостью, не приподнял ногу — он отступил назад. Впервые за всё это время Робин заставил его сменить позицию.
Провал? Был ли это провал? Если да, то как же теперь… Нет, бояться нельзя, и поэтому…
— Долго думаешь.
Половина черепа Робина исчезла под ударом сжатого воздуха.
Думать тоже нельзя?
Робин вновь устремился в бой, вновь лезвие столкнулось с ножнами, вновь посыпались искры. Серия ударов — он снова намеренно атаковал в защиту, будто пытался не дать врагу действовать, будто готовил очередной фокус…
Но нет, никакой хитрости в этот раз не последовало — Робин просто бил и бил. Пот выступил на лбу, лезвие меча скололось в нескольких местах, а улыбка Ройделя постепенно сменилась откровенной скукой.
Глупо? Да. Но думать нельзя. Стоит остановиться, хотя бы на мгновение допустить лишнюю мысль — и Ройдель за это непременно накажет. Поэтому нужно действовать. Бить. Не останавливаться. И поэтому...
— Слишком безвкусно.
Мудрец неуловимым для глаза движением обнажил лезвие и без всякого замаха разрубил Робина пополам.
Робин выронил меч, но на этот раз не из страха.
Чёрная ярость, всепоглощающий гнев и ненависть овладели его сердцем. Перед самой смертью в прошлый раз он успел увидеть, как на лицо Ройделя возвращается издевательская ухмылка, — и живущая в нём гордыня не смогла это стерпеть.
Неожиданно для самого себя Робин вскинул руку — ту самую, которой ещё мгновение назад держал меч, — и с его ладони вырвалась чёрная материя.
Ухмылка Ройделя на мгновение исчезла. Мудрец резко сорвал ножны с клинка, отбросил их в сторону и прицельно ударил по облаку осквернённой маны, рассекая саму формулу заклинания.
— Магия Говарда? — переспросил он. — Ты быстро учишься, молодец! Вот только…
Робин завалился на песок. Кровь залила глаза, хлынула из носа и ушей. Что-то лопнуло и внутри черепа: кровоизлияние в мозг оборвало сознание раньше, чем он успел понять, что именно сделал, и он...
— Почему?! — сразу же вырвалось из его рта. — Почему я вдруг…
— Твоё тело не приспособлено для такого, — спокойно объяснил Ройдель. — Ну это я так, из великодушия! А вот за ответ на следующий вопрос придется умереть.
Раздался звон. Мудрец отбил брошенный в него меч, однако следом за оружием на него налетел почти обезумевший Робин. Ройдель уклонился от очевидного удара, и Робин тут же попытался пробить его в грудь — тщетно, как обычно.
Мудрец обрушил ножны сверху, но Робин решил не уклоняться. Вместо этого он вскинул левую руку и перехватил их прямо в движении.
— Кх!
Лучевую кость едва не раздробило от удара, плечо вылетело из сустава. Боль прострелила всю левую половину тела, однако Робин выстоял. Пальцы всё ещё намертво сжимали ножны. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы переждать первую волну боли и…
— Слишком долго.
Ройдель резко вывернулся и взмахнул мечом вверх. Робин, всё ещё мёртвой хваткой державшийся за ножны, взлетел следом, перелетел через мудреца и рухнул на песок. При столкновении его шея с сухим хрустом сломалась, а затем и...
— Умер. Снова умер…
— Да, так и есть! — как ни в чём не бывало подтвердил Ройдель.
— Значит, я заработал один ответ?
Мудрец ехидно приподнял бровь.
— Какая потрясающая память! Ну, а почему нет? Задавай!
Робин отвёл руку с мечом в сторону и принялся медленно разминать запястье круговыми движениями. Левой же рукой он снял и отбросил очки — всё равно с началом каждого нового цикла те неизменно возвращались на его лицо.
— Скажи, Ройдель. Почему ты уступил упырю из земель забвения?
Вопреки ожиданиям Робина, мудрец не продемонстрировал никакого удивления.
— Хо-хо-хо, дерзкий вопрос! Немного даже бестактный, если подумать… Но ладно! Видишь ли, дело в том, что я не учёл магию Тифы, которую король земель забвения многократно усилил своей маной и…
Остриё меча застыло в нескольких сантиметрах от его глаза.
Ройдель среагировал мгновенно: златогривый уверенно отмахнулся, отбивая подлую атаку. Как и ожидалось, следом за мечом на него налетел Робин.
Снова знакомый удар ножнами — и снова перехват. Кости в левой руке Робина треснули, плечо едва не вывернуло следом за ними, но на этот раз он ждал боли и потому не растерялся. Сила удара заставила его ноги глубоко увязнуть в песке, однако Робин не потратил на это ни мгновения: размахнулся и со всей силы ударил Ройделя в пах.
Мудрец согнулся. От унизительной, пронзившей всё тело боли Ройдель даже машинально выбросил руку к шее Робина — но в самый последний момент остановился.
Ройдель Эльнрид Глоссом… Нет, это был не он.
Корень скверны, явившийся перед новым носителем в облике прежнего, улыбнулся.
— Робин Фауст, — нечеловеческим голосом заговорило оно. — Теперь ты заслужил право называться «мечником».