Ни разу. Есть ли на свете человек, который за всю жизнь ни разу не сделал ничего дурного? Миша Карлштайн в это не верила.

Даже великий святой хоть однажды ошибётся. Даже из добрых намерений порой выходит одно несчастье. Наверняка даже они хоть раз причиняли кому-то боль. Да. Значит, ничего не поделаешь.

Если даже такие люди ошибаются, что уж говорить о такой недотёпе, как она...

— Я...

Миша тихо проговорила в пустоту:

— Чем я вообще занимаюсь?..

Так повторялось изо дня в день. Если бы можно было хотя бы рубиться с чудовищами — другое дело. Но в одиночестве, запершись в комнате, делать особенно нечего.

Хотелось просто лежать без мыслей и чувств, словно мёртвая. Но одним желанием голову не отключишь. Поэтому весь бесконечный день она только и делала, что думала. Мысли менялись, но ходили по одному и тому же кругу.

То Миша злилась на кого-нибудь. То начинала ненавидеть себя. Иногда, как сегодня, пыталась найти оправдание собственным поступкам. Но к концу она неизменно приходила к одному.

— Надо уйти.

Уйти из клана «Анабада». Хотя формально она ведь так и не стала полноправной участницей клана. Тем легче будет уйти. Когда закончится эта экспедиция и они вернутся в город, надо уйти. Исчезнуть из жизни Бьорна Янделя и больше никогда ему не показываться.

Наверное... он и сам этого хочет. Она приходила к этому выводу сотни раз. И каждый раз, когда решение вновь казалось окончательным, Миша сворачивалась в комок и обеими руками обхватывала грудь.

— А-а...

Было больно. Не просто теснило грудь и не хватало воздуха — болело по-настоящему. Иногда ей чудилось: если зажмуриться и вонзить в себя что-нибудь острое, другая боль хотя бы ненадолго заглушит эту.

Но сделать это Миша не могла. И не потому, что ей недоставало смелости. Она просто знала.

«Так нельзя...»

Бьорн не захотел бы такого конца. Все их общие воспоминания превратились бы для Бьорна в кошмар и потом мучили бы уже его.

«Двалки...»

Неожиданно она вспомнила его. Риол Ворб Двалки — благородный маг, который отдал жизнь в Лабиринте и спас всех остальных. Миша знала, что он к ней чувствовал.

Правда, узнала не от него и далеко не сразу. Уже много времени спустя дворф-воин Хикурод Мурад рассказал ей, что Двалки был в неё влюблён. Сначала она не поверила. Если чувства были настоящими, зачем он молчал?

Почему не признался даже в последние минуты жизни? Миша этого не понимала. На его месте она бы точно не упустила последний шанс и сказала всё, что скрывала.

Но когда она спросила об этом Хикурода, тот ответил так, будто удивился, как можно спрашивать о такой очевидной вещи.

«Да тут всё ясно. Не хотел, наверное, чтобы потом воспоминания о нём причиняли тебе боль».

Это была всего лишь догадка. Но Миша её приняла. Не потому, что действительно понимала такое решение. Просто подумала: да, Двалки вполне мог поступить именно так.

По-настоящему она поняла его только сегодня.

— Значит... вот каково это...

Хотя, если быть честной, сравнивать себя с Двалки было неправильно. Он пожертвовал жизнью, чтобы спасти остальных. А она всего лишь задыхалась под тяжестью собственных ошибок и думала, как бы сбежать от последствий.

Если бы они сейчас не находились в Лабиринте... Если бы не оставалась хотя бы крошечная надежда, что Бьорн когда-нибудь её простит... Миша давно бы уже ушла.

Тук-тук-тук.

И тут из-за плотно закрытой двери донёсся голос:

— Миша, это я. Надо поговорить.

Бьорн. Радость и страх накрыли её одновременно. Но Миша заставила себя успокоиться и принялась быстро приводить себя в порядок.

В таком виде показываться ему нельзя. Она вымыла волосы, наскоро умылась, а затем привела в порядок комнату. К счастью, убирать почти не пришлось: последние дни она практически ничего здесь не делала.

— Можно войти?

Когда дверь открылась, Бьорн, которого она давно не видела, сразу шагнул внутрь. Сердце почему-то забилось чаще.

Тук.

Зачем он пришёл? Просто беспокоился о ней? Надеюсь, в комнате ничем странным не пахнет?

Ещё минуту назад она чахла в этой тёмной комнате, будто увядший цветок. Но стоило Бьорну войти — и в теле снова появилась жизнь.

— Прежде чем мы начнём, я хочу активировать его. Ты не против?

Было бы хорошо, если бы Бьорн пришёл просто повидаться и поговорить о какой-нибудь ерунде. Но он вошёл и сразу перешёл к делу. В его крупной ладони лежал знакомый артефакт.

«Нарушенное доверие».

Одно название будто насмехалось над тем, во что превратились их отношения. Мише стало тяжело. И всё же вместе с тревогой пришла радость.

Это шанс. После того холодного разговора Бьорн всё-таки вернулся и дал ей возможность всё исправить. Возможно, ещё можно вернуть всё как было.

...Может быть, он и сам этого хочет.

— Тогда... хорошо. Давай.

Миша не собиралась упускать такой шанс. Ведь не просто же так всё дошло до этого. Что бы Бьорн ни спросил, надо отвечать правду.

Она сжала кулаки, готовясь к разговору.

— После того как я исчез на острове Фаруне, почему ты в итоге пошла за Ли Бэкхо?

Он начал с вопросов, на которые она уже отвечала прежде. Потом посыпались другие — такие, где достаточно было сказать только «да» или «нет». Миша отвечала честно на каждый.

Бьорн сейчас напоминал ей часовщика, которого она когда-то видела. Тот разбирал сломанные часы до винтика, пытаясь найти причину поломки. Вот и Бьорн проверял всё подряд, даже самые мелкие вещи.

— Ли Бэкхо... он ничего плохого тебе не сделал?

— Плохого?..

— Ну... например, не распускал руки и всё такое...

— ...Н-нет! Ничего такого не было! Честно, клянусь!

Почему-то от этого вопроса стало одновременно обидно и приятно. Но это было неважно.

— Ты правда не знала, что после воскрешения камнем человек теряет память о прошлой жизни?

— Не знала...

— Тогда почему скрыла от меня сам камень?

— Я уже говорила... Ли Бэкхо сказал, что если ты узнаешь, случится что-то плохое...

Именно на этом месте в прошлый раз Бьорн сорвался. Тогда он в ярости спросил, неужели она поверила Ли Бэкхо и поэтому решила всё скрыть от него. Воспоминание ударило слишком резко, и Миша поспешила заговорить раньше, чем Бьорн успел что-нибудь сказать.

— Я... я решила, что хуже от этого не будет!

— В каком смысле?

— Тогда я ведь не знала про потерю памяти... Да даже если бы знала, всё равно взяла бы его! Лучше так, чем если ты умрёшь...

— И поэтому поверила ему?

— ...Ли Бэкхо очень сильный. И с головой у него явно что-то совсем не так.

Вот почему Миша приняла предложение. Она боялась, что, если ему отказать, Ли Бэкхо натворит неизвестно что. Может, говоря о «плохих последствиях», он вообще угрожал именно этим.

Поэтому она сначала взяла камень и вернулась к Бьорну. Это вещь, способная спасти любимого человека. Казалось, ничего плохого не случится, если просто держать её при себе. Но...

— Фух... И это всё?

Оставалось ещё кое-что. Как это сказать? А если после этого всё действительно закончится?

Миша не знала. Но всё же крепко зажмурилась и выдавила:

— За камень... я обещала передавать ему сведения.

— ...Информацию?

— Он велел оставаться рядом с тобой и следить за тобой...

Миша приоткрыла один глаз и осторожно посмотрела на лицо Бьорна. Бьорн выглядел скорее растерянным, чем злым.

— Т-только не пойми неправильно! Я ему ничего не передавала. Мы после того раза вообще больше не встречались.

— А если бы он пришёл? Что бы ты сделала?

— ...Не знаю. Тогда я думала сначала как-нибудь выкрутиться на месте, а уже потом решать.

Ответ прозвучал слишком похоже на оправдание. Миша поспешно добавила:

— Но, наверное, я всё-таки что-нибудь сказала бы. Т-только какую-нибудь ерунду, которую и так все знают!

— Хм...

Бьорн медленно выдохнул и потёр подбородок. К огромному облегчению Миши, по-настоящему сердитым он не выглядел. Несколько раз кивнул, будто просто принял ответ к сведению, и продолжил.

Сколько прошло времени, Миша не заметила. Наконец Бьорн сказал:

— Последний вопрос.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты ещё что-нибудь от меня скрываешь?

Вопрос охватывал всё сразу. Нет. Она рассказала всё.

Надо было просто так и ответить. Но губы лишь приоткрывались. Голоса не было.

— ...

Только что казалось, будто отношения понемногу налаживаются. Теперь комнату заполнила тишина, которую уже нельзя было назвать просто неловкой. Бьорн произнёс всего два слова.

— Значит...

— ...

— Всё-таки скрываешь.

Он сказал это почти устало. Будто заранее готовился именно к такому исходу. У Миши перехватило дыхание. Она поспешила возразить.

Сказать, что это неправда. Что всё уже рассказано. Что больше никаких секретов нет.

Но рот не слушался. Почему? Может, артефакт сломался?

Миша искренне не понимала. Она ведь ничего больше не скрывала. А потом...

«А...»

Она поняла.

«Нарушенное доверие» работало нормально.

Ничего не сломалось. И сейчас артефакт по-прежнему делал ровно то, для чего был создан. Причина, по которой она не могла сказать «нет», была одна.

Оставалось кое-что, что она всё-таки хотела скрыть от Бьорна.

— Сказать...

В душной тишине он снова заговорил.

— Не можешь?

Миша сразу поняла: если сейчас промолчать, всё кончится.

— ...Насчёт Ли Бэкхо я больше ничего не скрываю.

— Тогда насчёт чего?

Бьорн смотрел на неё так, будто всё ещё надеялся услышать ответ. Миша сделала медленный вдох.

— Значит, что-то другое всё-таки есть?

— Да...

Она кивнула словно заворожённая, хотя внутри всё сопротивлялось. Можно ли вообще это говорить? Пока её не было рядом, вокруг Бьорна уже собрались люди куда лучше неё.

К тому же она дала им обещание... Может, для самого Бьорна будет только лучше, если она просто исчезнет.

— Я...

И всё-таки рот открылся сам. Губы, которые минуту назад невозможно было заставить шевельнуться, наконец произнесли правду, которую она столько лет не решалась сказать.

— Раньше я тебе соврала.

— ...?

На слове «соврала» бровь Бьорна дрогнула. Он всегда ненавидел, когда его обманывали. А сейчас ей всё равно придётся сказать то, что она столько времени прятала.

Значит...

«Это не трусость».

Отбросив последнюю попытку сбежать от разговора, Миша продолжила. Когда-то она собиралась сказать это ещё на острове Фаруне. До того она пыталась подавить собственные чувства ради него, но потом испугалась, что Бьорн может умереть, и решила наконец признаться.

— Тогда я сказала, что нам лучше остаться просто товарищами.

С тех пор прошло слишком много времени. И всё же разве не говорят, что лучше поздно, чем никогда?

— Это была ложь.

Когда-то кто-то говорил ей нечто похожее. Миша подняла голову, встретилась с Бьорном взглядом и, тщательно выговаривая каждое слово, сказала:

— Бьорн Яндель. Ты мне тоже... нравишься.

В тот день, когда она впервые узнала о его чувствах, всё произошло слишком внезапно, и она не смогла ответить. Сейчас ответа от Бьорна не было. Но Миша не остановилась.

— И в тот день, когда ты мне признался, ты мне уже нравился.

— И до того дня тоже.

— И...

Голос стал почти неслышным, но слова прозвучали отчётливо.

— Сейчас тоже...

Это был единственный секрет, который она от него прятала.

Иногда бывают дни, когда всё вокруг вроде бы спокойно, а внутри всё равно тревожно. Небо ясное, солнце светит — но почему-то кажется, что вот-вот набегут тучи и хлынет ливень. Для Эрвен сегодня был именно такой день.

— Дядя! Ты уже просну... А?

С самого утра она весело прибежала к Бьорну и обнаружила пустую комнату. С этого всё и началось. По непонятной причине Эрвен сразу почувствовала неладное.

Она обошла весь особняк, но Бьорна нигде не нашла.

— Командир? Не знаю... Он не говорил, что собирается куда-то уходить. Наверное, всё ещё где-то в особняке.

— Правда? Я уже остальные комнаты посмотрела. Его нигде нет.

— Хм. Тогда, может быть, вышел по какому-нибудь делу...

Штурман «Анабада» Ауэн Роклов уверял, что волноваться не о чём. Губы у Эрвен почему-то совсем пересохли. На самом деле оставалась одна комната, куда она ещё не заглядывала.

«Миша Карлштайн».

Причина была простой. Ей даже в голову не приходило, что Бьорн может находиться там. Тем более в последние дни между ними явно всё разладилось.

После этого Миша будто нарочно показывала всем, как ей плохо: ходила мрачнее тучи и почти всё время сидела взаперти. И всё же...

Шаг. Шаг.

Эрвен прекрасно понимала, что Бьорна там быть не должно. Почему же ноги сами несли её именно туда? Гораздо логичнее было поверить Ауэну Роклову и решить, что командир ненадолго вышел из особняка по делу.

Откуда тогда это мерзкое чувство, будто он всё-таки здесь?

Шаг.

С неприятным холодком в груди Эрвен добралась до нужного места. Комната в дальнем углу третьего этажа. Дверь закрыта.

Она уже хотела постучать, но передумала. Если Бьорна внутри нет, получится только неловко.

«Маны не чувствую».

Значит, ни заклинания для управления голосом, ни звукоизолирующего барьера здесь нет. Если захотеть, можно услышать всё, что происходит внутри. В обычной жизни Эрвен намеренно притупляла свой слишком острый слух.

Теперь она перестала себя ограничивать. И в ту же секунду услышала:

— Бьорн Яндель. Ты мне тоже... нравишься.

Голос был знаком. Эрвен сразу поняла, кто говорит. А вот смысл дошёл далеко не сразу.

Что она вообще сказала? Может, послышалось? Эрвен прислушалась ещё сильнее.

— И в тот день, когда ты мне признался, ты мне уже нравился.

— И до того дня тоже.

— И... сейчас тоже...

Слова по-прежнему не укладывались в голове. Это же признание в любви. То, чего сама Эрвен за всю жизнь ещё ни разу никому не говорила.

«Совсем стыд потеряла...»

Сначала пришло недоумение. Потом злость. Эта женщина ведь исчезла сразу, как только узнала о смерти Бьорна. Даже о мести не подумала.

Бьорн, слишком добрый и доверчивый, всё-таки не смог забыть прошлое и теперь присматривал за ней. Но Эрвен ничего не забыла. И всё же...

«Бьорн Яндель. Ты мне тоже... нравишься».

Самая первая фраза никак не уходила из головы. И только тогда Эрвен заметила странность.

«Тоже?..»

Эта зверолюдка из племени Красной Кошки совершенно точно сказала «тоже». Здесь это слово могло значить только одно: прежде она услышала то же самое от него. Тогда выходит...

«...Дядя признался первым?»

Мысль казалась настолько невозможной, что Эрвен мгновенно остыла. Теперь всё выглядело куда понятнее. Эрвен даже захотелось рассмеяться.

Ха.

Да она просто всё выдумала. Сидит одна, совсем запуталась в своих мыслях и воображает разговор с Бьорном. Вот и доказательство: после её признания в комнате не слышно ни слова в ответ.

«Хотя... жалко её немного».

Для обычного человека такое поведение выглядело бы совсем уж странно. Но Эрвен и сама когда-то, когда ей было особенно тяжело, делала нечто похожее. Поэтому отчасти понимала, откуда это берётся.

«Фух... И куда же тогда делся дядя?..»

Решив, что зря пришла и услышала лишнее, Эрвен отвернулась. Она уже собиралась снова приглушить слух. Вернее, только собиралась.

— ...Вот как.

Из комнаты донёсся до боли знакомый голос.