У Боань тонко улыбнулся. Он искренне верил, что держит в уме судьбы всей Поднебесной, а события разворачиваются в строгом согласии с его искусным расчетом. В обществе полагали, будто он колеблется меж вторым принцем и наследником, но кому было ведомо о его тайной, неразрывной связи с канцлером? С легким укоризненным вздохом советник произнес:

— Слишком рискованно. Его превосходительство канцлер ничего не знает о нашем плане. Проведай кто об этом — боюсь, даже вашему почтенному батюшке будет крайне трудно выйти сухим из воды.

— Господину советнику стоит на время удалиться на гору Лаошань для уединенного покоя, — криво усмехнулся Линь Гун. — Пусть столицу хорошенько полихорадит. Когда уляжется муть, наследный принц воочию убедится: лишь опершись на наш клан Линь, он сможет удержать трон.

— И то верно, — протянул У Боань, однако тень тревоги не сходила с его лица. — С тех самых пор, как поползли слухи о помолвке молодой госпожи, императрица сделалась заметно холоднее. Должно быть, решила, что старшая принцесса окончательно утратит власть над внутренней казной.

От весенней шумихи вокруг незаконнорожденной дочери канцлера и до высочайшего указа о браке государь шаг за шагом умалял достоинство канцлера — У Боань отчетливо видел, что трон исподволь расчищает дорогу будущему единоличному правлению наследника. И расчет советника оправдался: принц действительно стал отдаляться от резиденции канцлера. Именно поэтому У Боань и соткал эту затейливую интригу. Смертельный удар должен был не просто оборвать жизнь Фань Сяня и удержать внутреннюю казну, но и посеять вокруг Восточного дворца смутные толки, вынудив наследника вновь восстанавливать тесную связь с резиденцией канцлера.

Вот только сам канцлер с первого же мига встал против этой затеи намертво. Зато второй молодой господин загорелся ею всей душой. Знатный отпрыск и изощренный книжник взялись за дело втайне ото всех. Прикрывшись именем канцлера, они задействовали братьев Фан, долгие годы таившихся в армейских рядах. Однако У Боань и в страшном сне не мог помыслить, что Фань Сянь умудрится вырваться живым из столь чудовищной бойни, да еще и сразит мастера восьмого ранга, оставив за собой несмываемый кровавый след.

Впрочем, нити заговора все еще оставались в их руках. Помощника полководца Фана уже заставили замолчать. Даже если Контрольная палата докопается до самого У Боаня, выйти на канцлера сыщикам не удастся ни за что. И все же советник настоял, чтобы Линь Гун без промедления возвращался в столицу.

Линь Гун самодовольно ухмыльнулся:

— Эту усадьбу я обустраивал не один год. Даже нагрянь сюда императорская дворцовая стража или люди из Контрольной палаты, пробиться внутрь им будет не под силу. К тому же мы действовали столь скрытно — кому вообще придет в голову искать нас здесь?

У Боань рассудил, что молодой господин прав: опасаться и впрямь нечего. Тревога рассеялась, уступив место привычной манерности столичного книжника. Неспешно помахивая складным веером, он взглянул на раскинувшиеся над головой обвитые зеленью своды и с улыбкой проговорил:

— Виноградная шпалера сработана на диво изящно. Глядя на нее, невольно вспоминаешь одну забавную притчу.

— Какую же?

— Жил-был некий чиновник, который до смерти боялся собственной жены. В один прекрасный день сварливая супруга в ярости расцарапала ему лицо в кровь. Наутро явился он в управу, и градоначальник дивится: «Что стряслось с твоим лицом?» Бедолага, сгорая от стыда, мнется: «Да вот, сидел ввечеру под виноградной шпалерой, прохлаждался, а та возьми да рухни — лицо ветками и исхлестало». Градоначальник распалился: «Полно врать! Это твоя мегера лапы распустила, не иначе! Неслыханная дерзость! Эй, стража, живее доставить сюда наглую бабу!» Да вот беда: жена самого градоначальника стояла за ширмой в судебной палате. Вскипела она, выскочила на помост да и давай честить мужа на чем свет стоит. Градоначальник обомлел, побледнел как полотно и шепчет подчиненному: «Ступай, ступай прочь скорее… Кажется, у меня дома шпалера тоже рухнула!..»

Оба дружно рассмеялись. Второй молодой господин, само собой, слышал эту байку и прежде, но сейчас уловил в ней скрытую колкость. Уж не намекает ли советник У, что его собственный родитель — безвольный подкаблучник? Матушка рано умерла… Выходит, канцлер столь жалко трепещет перед старшей принцессой?

В груди Линь Гуна шевельнулось глухое раздражение. Но не успел он вымолвить и слова, как боковым зрением уловил возникшую в саду черную тень.

То был слепец. Глаза его плотно скрывала темная ткань повязки, а в опущенной руке застыл боевой железный штырь. С граненого острия на траву лениво капала свежая кровь.

Оба заговорщика разом вскочили на ноги. Незнакомец проник в поместье без единого звука — значит, вся отборная охрана уже полегла под этим железом. При мысли о том, что искусные мастера усадьбы перед смертью не успели даже вскрикнуть, нутро Линь Гуна сковал леденящий ужас. Пересиливая предательскую дрожь, он крикнул:

— Кто ты?! Опусти оружие, давай поговорим!

У Чжу не проронил ни звука. Бесплотным призраком, смазанным росчерком тьмы он ринулся через сад.

Линь Гун взревел, срывая с пояса гибкий меч, и наотмашь полоснул сплеча, метя в голову.

Легкий уклон — острие клинка рассекло пустоту, и в то же мгновение слепец оказался вплотную к Линь Гуну, пугающе, неестественно близко. Хлюпнуло железо: боевой железный штырь пробил грудь насквозь еще до того, как убийца подался вперед, и тело Линь Гуна от толчка безвольно съехало по гладкой стали на десяток сантиметров назад. Линь Гун остекленело смотрел на черную повязку перед самым носом; во взгляде застыл первобытный кошмар пополам с недоумением. Он — сын великого канцлера, а этот враг лишил его жизни, не позволив даже вымолвить слова!

Со свистом У Чжу хладнокровно выдернул боевой железный штырь. Движение казалось неспешным, но в то же мгновение он молниеносно сместился на три шага в сторону, не позволив хлынувшему фонтану крови запятнать полы одежд.

Удар пришелся точно в сердце. Из узкой раны ровной упругой струей хлестала алая кровь, распускаясь в воздухе жутким багровым цветком.

Побелевший как полотно У Боань судорожно зажал рот обеими ладонями, давя рвущийся наружу смертный крик. Заметив черную повязку на лице нападавшего, советник отчаянно понадеялся на слепоту убийцы — вдруг удастся затаиться и спастись?

У Чжу чуть склонил голову набок и «посмотрел» на него.

Советника захлестнула черная волна безысходности, но на помертвевших губах проступило жалкое подобие улыбки. Изо всех сил пытаясь унять колотившую тело дрожь, он заговорил:

— Я… я не человек канцлера! Храбрый воин, служить чужой слепой воле — путь неблагодарный и гибельный! Перед вами У Боань, человек почтенных лет, мои связи в столице безграничны. Если в груди вашей еще теплятся великие стремления, к чему напрасная кровь? Быть может…

Слова застряли в гортани. С невыразимым усилием советник опустил глаза и уставился на боевой железный штырь, пробивший его горло навылет.

Он так и не постиг, отчего этот наемник отказался дослушать… Он ведь всего лишь немощный книжник, от него не исходило ни малейшей угрозы! Он мнил себя не просто стратегом, не знающим поражений, но непревзойденным оратором. Дослушай этот слепец его речи до конца — тот непременно сохранил бы советнику жизнь! Впереди простирались великие свершения, как можно было оборвать все столь нелепо и просто?..

И все же советник У Боань был мертв. Обыденно и безжалостно.

В бренном мире У Чжу прожил больше тридцати лет, но так и не взял в толк: почему — будь то в городе Дунъи, в землях Северной Вэй или на улицах столицы — люди перед смертью непременно пускаются в пустые разговоры? Барышня в свое время повторяла: «Клинок всегда весомее любых речей». У Чжу казалось, что уж он-то постиг эту истину до конца — оставалось лишь гадать, почему смертные так безнадежно к ней глухи.

У Чжу отвел штырь назад и в абсолютном, отрешенном одиночестве зашагал прочь из усадьбы.

Стоило ему скрыться за оградой, как деревянная решетка, не выдержав чудовищной жажды убийства, взметнувшейся во время его рывка, с сухим треском надломилась. Виноградная шпалера рухнула, накрыв собой оба бездыханных тела ворохом зеленых листьев и узловатых старых лоз, сплетшихся в тяжелый погребальный саван.

Минуло несколько дней, но Контрольная палата так и не принесла вестей. Му Те однажды наведался в резиденцию рода Фань — исключительно затем, чтобы подольститься к молодому господину. Однако У Боань, советник пусть и без громкой славы, но редкого, опасного ума, словно сквозь землю провалился. Настроение Фань Сяня оставалось чернее тучи, так что заискивания Му Те пришлись не к месту, а неуклюжая лесть лишь навредила ему самому, не оставив о госте доброй памяти.

Тайные соглядатаи, подчиненные графу Сынаню, тоже бесшумно включились в розыск, но вернулись ни с чем. Когда Ван Цинянь с виноватым, осунувшимся лицом доложил о неудаче, Фань Сяню оставалось лишь отложить это дело до поры. Он заставил себя переключить мысли на сестру, дела книжной лавки и жареные куриные ножки — вещи куда более светлые и приятные, терпеливо дожидаясь, когда дядя с черной повязкой пустит в ход свои методы.

В тот день после полудня он собрался с духом и взял сестру и Фань Сычжэ с дружеским визитом в резиденцию князя Цзина.

Однако самого хозяина дома не застали. Наследник князя Ли Хунчэн лишь досадливо развел руками:

— Батюшка с утра во дворец укатил. Говорит, вдовствующая императрица соскучилась, изволила призвать пред светлые очи.

Фань Сянь отшутился, не став ломать над этим голову, и прошел вместе с Ли Хунчэном в глубину заднего сада. Там, укрывшись под прохладным навесом от наступающего раннего летнего зноя, они принялись лениво лакомиться свежими дынями и фруктами. Чужих здесь не было, поэтому младшая дочь хозяина дома, уездная княжна Жоуцзя, к которой Фань Сянь прежде питал праздное любопытство, тоже сидела рядом без чинных церемоний. Глядя на девчушку, Фань Сянь внутренне содрогался от недавних мечтаний. Вспоминая рассказы сестры о том, как столица упивалась книгой «Записки о камне», он втайне помышлял: а ну как княжна, проведав об истинном авторе, воспылает к нему трепетной девичьей нежностью?

Но стоило увидеть Жоуцзя воочию, как Фань Сянь раз и навсегда выкинул эту дурь из головы.

Княжна была прехорошенькой — круглые щечки так и пылали нежным румянцем, а нравом она обладала кротким и благовоспитанным; пожалуй, во всем этом мире Фань Сяню еще не встречалось столь мягкосердечной барышни. И все же он подчеркнуто задирал нос к небу, всеми силами стараясь не глядеть в ее сторону.

Все дело было в том, что благородной девице едва минуло двенадцать лет. Чистейший зеленый плод, дитя, которое и девушкой-то назвать язык не поворачивался! В глубине души Фань Сянь был человеком романтичным, но уж точно не распутником. Стоило ему лишь вообразить хоть тень романтических отношений с двенадцатилетним ребенком, как мороз продирал по коже, и оставалось только бежать без оглядки.

Однако чего боишься, то и случается. Жоуцзя смирно сидела подле Жожо, но ее ясные глазки то и дело украдкой скользили в сторону Фань Сяня. В ее огромных глазах так и искрилось детское смущение, отчего сердце молодого господина заходилось то трепетом, то паническим ужасом, то совершенной сумятицей.

Слуги увели Фань Сычжэ на стрельбище упражняться в стрельбе из лука. Фань Сянь через силу поддерживал пустой разговор с Ли Хунчэном, пока девушки шептались о своем. Спасаясь от неловкости, гость уже открыл было рот, чтобы сменить тему, как вдруг под навес торопливо вбежал княжеский управляющий. Склонившись к уху Ли Хунчэна, он что-то быстро и сбивчиво зашептал. Лицо наследника вмиг переменилось, и он бросил на Фань Сяня тяжелый, ошеломленный взгляд.

— Что стряслось? — беззаботно протянул Фань Сянь, взглянув на зеленую тень над головой. — Виноградная шпалера в княжеской усадьбе обустроена на славу, вот только напомнила мне одну шутку.

Ли Хунчэн не позволил ему щегольнуть остроумием. С потемневшим, суровым лицом он сжал его плечо, увлек в сторону и глухо уронил:

— Стряслась беда.