Поскольку Контрольная палата подчинялась исключительно воле его величества, главная императорская тюрьма государства Цин находилась вовсе не в ведении судебной палаты и не под надзором верховного суда Далисы. Ее мрачные казематы обустроили прямо здесь, за глухими стенами ведомства, где под неусыпной стражей содержали опаснейших государственных преступников. От самой палаты до тюремных ворот было рукой подать — стоило лишь завернуть за угол улицы, так что в случае малейшей тревоги подмога подоспела бы в мгновение ока.

Ван Цинянь теперь, по крайней мере для досужих глаз, больше не состоял в рядах Контрольной палаты, однако увесистый поясной жетон в руках Фань Сяня сотворил чудо: стражники у входа без лишних расспросов признали их право пройти внутрь.

Тяжелые кованые створы разошлись в стороны без единого звука — вопреки мрачным ожиданиям Фань Сяня, за ними не послышалось ни леденящего скрежета железа, ни стона петель. Охрана внимательнейшим образом изучила поясной жетон, почтительно расступилась, пропуская гостей в полумрак, и глухо заперла за ними железные врата снаружи.

За порогом открылся длинный, круто уходящий вглубь сырой коридор. По обеим сторонам чадили тусклые масляные светильники. Каменные ступени казались скользкими от сырости, но на них не виднелось ни следа зеленого мха: за порядком в этой подземной утробе следили с въедливым усердием, а каждый встречный часовой владел боевыми искусствами не ниже четвертого ранга.

Спуск казался бесконечным. Воздух с каждым шагом становился все более вязким, тяжелым и душным. Смешиваясь с мутным, желтушным чадом светильников, он давил на виски и притуплял чувства. Казалось, будто живой подлунный мир остался где-то далеко наверху, а эта лестница вела прямо в зловещие глубины загробных Желтых источников.

— Прошу господ предъявить сопроводительные бумаги или соизволение Внутреннего дворца, — глухо проговорил тюремный надзиратель с мутными, выцветшими глазами, скользнув взглядом по Ван Циняню.

Ван Цинянь склонил голову с непривычным подобострастием и торопливо протянул жетон Фань Сяня. Тюремщик был дряхл, как высохшее дерево: глубокие борозды на его щеках походили на глинистые канавы, размытые иссякшим ручьем. Приняв жетон, старик вскинул тусклые глаза на Ван Циняня, и во взгляде его промелькнуло странное любопытство:

— Ван-младший? В чинах поднялся?

Ван Цинянь тотчас посторонился, открывая взгляду замершего позади Фань Сяня, чье лицо и фигура с головы до ног тонули в складках тяжелого серо-черного плаща:

— Сегодня я лишь сопровождаю господина для тайного допроса.

Лица гостя надзиратель разглядеть не смог, однако истинный вес и силу представленного знака понимал слишком хорошо. Молча кивнув, он снял со стола массивный ключ, отпер соседнюю кованую дверь и жестом сухощавой руки пригласил их войти.

Фань Сянь нахмурился. «Неужели придется говорить с Сы Лили прямо сквозь решетку на глазах у посторонних?» Не желая выдавать голос перед тюремщиками, он лишь выразительно взглянул на Ван Циняня. Тот ободряюще улыбнулся и отрицательно качнул головой.

Едва железная дверь захлопнулась за их спинами, Фань Сянь с любопытством спросил вполголоса:

— Отчего ты перед ним так робеешь?

Лицо Ван Циняня тут же скисло, и он сокрушенно вздохнул:

— Да ведь это прежний старший управитель Седьмого управления! Всю жизнь до единого дня провел в этих застенках. Когда подошел срок уйти на покойную службу в провинцию, старик наотрез отказался. Сам упросил оставить его простым тюремщиком — мол, прикипел сердцем к тюремному духу и запаху свежей крови... Скажите на милость, господин, как мне перед таким не трепетать?

Фань Сянь зябко передернул плечами. «В Контрольной палате и впрямь собралось гнездо отборных чудовищ. И о чем только думала матушка, когда на свои средства создавала столь жуткую махину?..»

Благодаря указаниям старика нужную камеру они отыскали без труда. Взглянув сквозь железные прутья на томящуюся внутри прелестницу, Фань Сянь помрачнел. Хрупкая красавица, запертая в столь жутком подземелье, держалась безупречно прямо, а на бледном лице читалось холодное спокойствие. «Видно, в Северной Ци ее вышколили на совесть». Впрочем, следом пришла иная мысль: сколь бы искусна она ни была, по-настоящему опасным противником Сы Лили не являлась. Будь она тоньше и безжалостнее, она бы ни за что не бежала из столицы Цзинду. Она бы позволила схватить себя, опутала ложными оговорами высших сановников империи и повергла весь двор государства Цин в бесконечную смуту и паранойю.

Фань Сянь даже не догадывался, что ход его мыслей в точности совпал с расчетами чиновника, доставившего пленницу в столицу Цзинду. Скинув с головы капюшон темного плаща, юноша мягко произнес:

— Госпожа Лили.

Сы Лили давно знала, что за решеткой кто-то стоит. Ее только сегодня доставили в столицу Цзинду, и столь скорый допрос свидетельствовал о важности ее персоны. Потому она и напустила на себя вид отрешенный и гордый... Но увидеть перед собой молодого господина Фаня никак не ждала!

— Господин Фань?.. — сорвалось с ее губ в искреннем изумлении, но она тут же сдержала крик и прикусила язык.

— Госпожа Сы, минул уже месяц с тех пор, как мы расстались в обители Пьяных бессмертных, — с тихой печалью в голосе проговорил Фань Сянь. — Воистину, не думал встретить вас вновь при столь безрадостных обстоятельствах.

Память невольно воскресила их близость на шелковых простынях: дурманящий аромат нежной кожи, сладость сплетенных губ... Мог ли он тогда подумать, что эта хрупкая дева окажется лазутчицей Северной Ци?

Взгляд Сы Лили потускнел, словно подернулся пеплом:

— Не думала я, что господин Фань так искусно скрывает свои истинные способности.

Фань Сянь печально вздохнул:

— «Шепчет бамбук у прозрачной реки,

Осень прохладой струится ночной.

Рядом журавль опустился с небес —

Редкая стать над земной суетой...»

Я полагал, что пусть мы и случайные попутчики на постоялом дворе поднебесного мира, но наша встреча была предначертана свыше. Право, ума не приложу, за что госпожа решила столь безжалостно сжить меня со свету?

Эти строки воспевали чистоту и гордую отрешенность духа. Фань Сянь рассудил, что первая красавица столицы Цзинду, чьим умом и изяществом восхищались лучшие мужи, в глубине души непременно хранит благородную гордость. Он намеренно прочитал стихи нараспев, надеясь поколебать броню ее выдержки и надломить волю шпионки. Однако Сы Лили лишь медленно опустила голову, оставшись совершенно безучастной.

Фань Сянь вздохнул еще горше:

— Прекрасна, как цветок, — к чему же ты ступила на путь предательства и убийств?

На бледных губах Сы Лили расцвела тонкая улыбка — чарующая, хрупкая, точно распустившаяся орхидея:

— Раз господин сумел беспрепятственно войти в эти застенки, его сан при дворе отнюдь не прост. Каждый из нас лишь исполняет волю своего владыки. К чему пустые речи?

Возвышенные вздохи и стихи разбились о глухую стену — проку от них не было ровным счетом никакого. Фань Сянь с горечью усмехнулся: не всякая женщина столь наивна, чтобы таять от красивых виршей, и сам он повел себя глупо. Отбросив пустое красноречие, он собрался с духом, и в его ладони возник крошечный фарфоровый флакон.

Юноша небрежно бросил его сквозь прутья решетки, произнеся леденящим тоном:

— Здесь яд. Скоро сюда явятся палачи за признанием. Если не желаешь терпеть нечеловеческие муки заживо — выпей его сама.

Флакон глухо стукнулся о каменные плиты, прокатился по сухой прелой соломе и замер у подола ее платья. Сы Лили подобрала сосуд, судорожно сжав его в пальцах до побелевших костяшек. Она никак не могла поверить, что этот еще недавно ласковый и предупредительный юноша в единый миг обратился в безжалостного демона, искушающего ее смертью.

Если бы она жаждала умереть, то ни за что не бежала бы из столицы Цзинду сломя голову.

Фань Сянь безошибочно нащупал эту брешь в ее душе. Заглянув ей прямо в глаза, он негромко продолжил:

— Ты жаждала моей погибели, так с чего бы мне теперь тебя жалеть? Твои надежды смешны и нелепы. Я указал тебе легкую тропу, избавив от лишних терзаний — отчего же ты не спешишь благодарить меня? Тот, кто так малодушно страшится смерти, вряд ли достоин звания тайного соглядатая.

Сы Лили стиснула зубы с такой силой, что побелели десны. Сквозь растрепавшиеся пряди волос она вперила в него взгляд, пылающий неприкрытой ненавистью.

Фань Сянь оставался абсолютно невозмутим:

— Не стоит бросаться речами о презрении к смерти и верности долгу. Ты не глупа. Ты прекрасно знаешь: даже если выдашь тех сановников двора, кто сговаривался с Северной Ци, живой из этой ямы тебе не выбраться. Потому и молчишь, стиснув зубы.

Сы Лили внезапно почудилось, что голос молодого господина Фаня отдаляется, становится тише, глуше — и оттого лишь многократно страшнее:

— Я пришел сюда не по воле двора. Я лишь хочу узнать, кто стоял за покушением, и отомстить.

— Я предлагаю тебе сделку.

— И кроме как поверить мне, у тебя больше нет выхода.

Фань Сянь говорил ровно, но в каждом его слове сквозил леденящий холод. Голос юноши звучал все тише, словно он вел беседу сам с собой:

— Я не из тех, кто станет щадить женщину, ведь ты первой покусилась на мою жизнь. К тому же я свято верю в равенство: в битве не на жизнь, а на смерть перед клинком и ядом все равны.

В конце концов, он с малых лет раскапывал могилы, и напускное благородное изящество не могло полностью скрыть таившуюся в глубине души мрачную жуть.

Ван Цинянь молча развернулся и вышел в переход, чтобы позвать старого надзирателя с ключами и велеть приготовить надлежащие орудия пыток.

Вскоре своды глубокого подземелья огласились истошными, раздирающими душу воплями бессильной женщины!

Минуло немало времени, прежде чем крики смолкли. Фань Сянь, чуть нахмурив брови, бесстрастно взирал на Сы Лили, лежавшую без памяти на охапке грязной соломы, и на пять ее тонких пальцев, раздавленных в кровавое месиво, — на лице юноши не отразилось ни единой эмоции.

Зато стоявший поодаль Ван Цинянь ощутил мороз по коже: он и помыслить не мог, что столь утонченный столичный франт, созерцая неописуемые истязания, сумеет сохранить ледяное хладнокровие. Сколько же бессердечной жестокости таилось под ласковой маской сановника Фаня?

— Чтобы пытки возымели действие, требуется не меньше пяти дней, — с трудом сглотнув вязкую слюну, тихо пояснил Ван Цинянь. — Эта дева неопытна, раз господину удалось вытянуть из нее крупицы сведений. Но все же ее готовили на совесть. Как только дело доходит до тайн, которые велено беречь пуще жизни, а плоть не выдерживает мук, человек попросту лишается чувств.

Когда жуткий старик вернулся, Фань Сянь уже успел спрятать лицо в тени глубокого капюшона. Сгорбившись, тюремщик принялся неспешно собирать окровавленное железо, недовольно покачивая седой головой:

— Молодой господин, пыточное ремесло — это высокое искусство. Пытаться вырвать признание за какой-то час — прямое оскорбление для нас, знатоков своего дела.

Фань Сянь почувствовал глухое раздражение, но лишь посторонился, уступая старику дорогу. Дождавшись, пока тот скроется во мраке галереи, он с кривой усмешкой бросил Ван Циняню:

— Что ж, похоже, лучше и впрямь доверить это дело знатокам. Заглянем через несколько дней за вестями. Судя по здешней охране, вряд ли у кого-то достанет сил прокрасться сюда и заставить ее замолчать навеки.

Они уже собирались сделать шаг к выходу, как Сы Лили со стоном очнулась. Пошевелив изувеченной кистью, она забилась в судорожном, тонком крике. Те самые руки и нежные уста, что еще недавно перебирали струны и сладко пели на цветочной барке, теперь были обезображены, и с губ ее срывался лишь прерывистый вой.

Фань Сянь помедлил. Обернувшись, он бросил на нее взгляд сквозь железные прутья.

Сы Лили до крови закусила нижнюю губу. Смертельно бледная, с прилипшими от холодного пота к лицу волосами, она вперила в него дикий взор раненой львицы — словно желала навеки выжечь его образ в своей памяти.

Фань Сянь молча смотрел на нее сквозь решетку. Ван Цинянь, поняв все без слов, благоразумно отошел подальше.

— Спрячь флакон понадежнее. Если в следующий раз покажется, что терпеть муку невмоготу — выпей его, — бросил Фань Сянь, вновь испытывая ее волю дыханием смерти. Тон его оставался предельно холодным и безучастным.

Сы Лили наконец не выдержала и беззвучно разрыдалась, испепеляя его полным слепой ненависти и яда взглядом.