— Ах, до чего же хорошо на свете жить простому люду! До чего же, черт возьми, на душе весело и привольно! — напевал себе под нос Фань Сянь, нежась в залитой утренним солнцем гостиной. Он с аппетитом прихлебывал теплое соевое молоко, с хрустом закусывал жареным золотистым хворостом, и сердце его прямо-таки пело от безмятежности.

Он и сам признавал, что ему неслыханно повезло: умереть — и получить возможность прожить еще одну жизнь в этом мире. Едва появившись на свет, он оказался несчастнейшим сиротой при мертвой матери и бросившем его отце. Но лишь затем, чтобы много позже узнать: все до единого враги, сгубившие мать, давно истреблены. Сыновний долг велел бы отомстить, да только сводить счеты было уже не с кем. Родной же батюшка, хоть и держался с причудами, по крайней мере не отравлял жизнь открытой неприязнью. Сам Фань Сянь изначально всего-то рассчитывал тихонько переписывать чужие книги, честным трудом сколотить копеечку да припеваючи коротать век — а вместо этого несметные сокровища сами плыли в руки, только успевай с чистой совестью воротить нос.

Но главное даже не в этом. Пожелай он завладеть этим богатством быстро, пришлось бы наступить на горло собственным желаниям, подчиниться воле сильных мира сего и пойти под венец с неведомой девицей, которую он в глаза не видел. И что же? Этой девицей оказалась именно та девушка, в которую он втрескался с первого взгляда!

Встречаются на свете баловни фортуны, бывают и те, кому удача сопутствует день за днем, но чтобы судьба одаривала настолько сказочно и щедро… Фань Сянь и сам порой с трудом верил в происходящее. Госпожа Лю на его благодушное сияние и бровью не повела, зато Фань Сычжэ мигом навострил уши. Дождавшись, пока мать выйдет из покоев, он придвинулся вплотную и заговорщицки зашептал:

— Старший брат, чему ты так улыбаешься во весь рот? Место под лавку я уже приглядел. Когда глянуть соизволишь?

— Ты разве не нанял толкового управляющего? — Фань Сянь, пребывая в превосходном расположении духа, щедро раздавал полномочия. — Я же тебе сразу сказал: веди дела сам, а возникнут трудности — приходи ко мне. Если боишься, что годами не вышел и веса не хватит, возьми из поместья парочку приживальщиков, пусть для солидности щурят глаза и надувают щеки.

— Какой ни на есть, а ты у нас главный хозяин! — затараторил Фань Сычжэ. — Рукопись твоя, серебра ты вложил половину. Как это — даже взглянуть не любопытно?

Услышав про главного хозяина, Фань Сянь усмехнулся:

— Ладно уж, через пару дней загляну. Только разве отец на днях не всыпал тебе палок и строго-настрого не запретил прогуливать уроки?

— Так ты заезжай за мной прямо в школу! Заодно и по столице еще разок прокатимся, город покажу.

— Уволь. С тобой выйдешь в город — обязательно в какую-нибудь грязь вляпаешься да с кем-нибудь сцепишься. Мне вовсе не улыбается каждый день таскаться в судную палату, — Фань Сянь допил молоко и с легким недовольством причмокнул, ощутив на языке густой осадок. — Если книжная лавка пойдет в гору, то, когда подрастешь, у тебя появится куда больше стоящих дел, от которых дух захватит.

Фань Сычжэ намека не уловил, озадаченно почесал затылок и убрался восвояси. Фань Жожо, сидевшая рядом и молча слушавшая их перепалку, мягко улыбнулась:

— Значит, ты решил принять этот брак?

— Воле родителей перечить негоже, — притворно вздохнул Фань Сянь, но тут же покачал головой и шутливо рассмеялся: — На девушке я женюсь непременно, тут двух мнений быть не может. А вот то, что тянется следом за этим браком, сулит немало хлопот. Нажить себе свору могущественных врагов на ровном месте, да еще без гарантии, что эти богатства удастся по-настоящему прибрать к рукам… Как ни крути, овчинка выделки не стоит.

Фань Жожо прекрасно понимала, что брат говорит об императорском торговом доме, и тревога легла тенью на ее лицо. Старшая принцесса держала все это дело в кулаке долгие годы; одному небу ведомо, сколько серебра выкачали оттуда клики канцлера и ставленники наследного принца. Если дело действительно перейдет к Фань Сяню, проверки счетов не избежать. А если взяться за проверку счетов — не поздоровится многим как во внутренней казне, так и в императорском торговом доме.

— А что, если вовсе не проверять старые счета? — нахмурилась девушка.

— Можно и не проверять, но тогда старые книги придется опечатать наглухо. Иначе при первой же недостаче всю грязь и растраты выльют на нас. И главное: стоит перекрыть этот денежный ручей, как кое-кто придет в неописуемую ярость.

— Тогда… может быть, просто сыграть свадьбу с барышней Линь, а от торгового дома отказаться? В конце концов, это был уговор батюшки с государем. Если отец сейчас отступится, его величество вряд ли сильно разгневается.

Фань Сянь покачал головой. Он вспомнил лицо отца в ту ночь и понимал: владетель Синань был одержим безумным, почти фанатичным стремлением вернуть наследие матери Фань Сяня. Чем бы ни объяснялась эта одержимость, заставить отца добровольно разжать зубы и отказаться от выпавшего шанса было попросту невозможно.

Да и сам Фань Сянь не желал отступать. Это дело с нуля воздвигла его мать — та удивительная женщина, чей незримый след он ощущал всю жизнь. Это принадлежало ему по праву; с какой стати венценосная родня должна жировать на ее трудах? Во дворце, конечно, постановили, что после свадьбы с Линь Ваньэр к делам его подпустят лишь спустя несколько лет, но чем ближе сидишь к котлу, тем слаще пар. Именно поэтому он сейчас так серьезно взялся за книжную лавку: с одной стороны, ремесло знакомое, с другой — хотелось доказать сильным мира сего, что у него есть безупречная деловая хватка.

— Думаешь… они могут пойти на крайние меры? — с замиранием сердца спросила Жожо.

Фань Сянь на мгновение задумался, взвешивая слова:

— Хоть я и не видел в глаза старшую принцессу и не знаком ни с кем из дворцовых сановников, одно скажу наверняка: женщина, державшая внутреннюю казну больше десяти лет, каков бы ни был ее нрав, не может быть дурой. В нынешнем положении дел, если меня убьют — ее ли руками, чужими ли, — все взоры тут же обратятся на нее. Если государю и нет дела до моей жизни, то тайного попрания собственной воли он не спустит ни единой душе: величие власти для владыки превыше всего. К тому же из-за недавней судебной тяжбы мне запрещено покидать столицу Цзинду. Если кто-то вздумает прикончить меня прямо здесь… — он усмехнулся и покачал головой: — Это будет верхом глупости.

Жожо посмотрела на него с искренним восхищением:

— Твои рассуждения весьма разумны, брат.

— Полно тебе, не смотри так, — с легким вздохом отозвался Фань Сянь. — Ты начинаешь верить мне безоглядно, а ведь я не небожитель, я обычный смертный из плоти и крови. Всегда найдутся вещи, которые пойдут вразрез с любыми расчетами.

Сестра обеспокоенно поджала губы, но сам Фань Сянь оставался спокоен. В конце концов, во тьме за его спиной всегда стоял дядя У Чжу. А против такого защитника никому не совладать — разве что Е Лююнь внезапно прервет свои странствия и нагрянет в столицу Цзинду.

В полдень, окруженный Тэн Цзыцзином и внушительной свитой телохранителей, Фань Сянь отправился в школу клана Фань, намереваясь проведать младшего брата. Но стоило ему заглянуть внутрь, как от увиденного у него перехватило дыхание.

В классной комнате творился форменный разор. Отпрыски клана галдели, бесновались, скакали по лавкам и в грош не ставили старого наставника. Несколько самых наглых сорванцов, обмакнув кисти в черную тушь, брызгали во все стороны: чернила не только запятнали беленые стены, но и густо покрыли полы учительского халата.

Старик побелел от гнева, губы его тряслись, но пресечь бесчинство он не смел. За каждым из этих мальчишек стояли влиятельные дома столицы. И хотя родители на словах строго наказывали сыновьям чтить наставников, попадая в школу, те мгновенно сбивались в дикую ватагу. Хуже того, опираясь на дюжих слуг, дежуривших у ворот, они не только срывали занятия, но и средь бела дня творили бесчинства на столичных улицах.

Фань Сянь заглянул в приоткрытую дверь и окинул класс цепким взглядом. Фань Сычжэ вел себя смирнее прочих: устроившись в самом дальнем углу, он что-то увлеченно строчил на свитке, пока приставленный к нему дворовый служка на цыпочках подносил чашку чая. Учителя мальчишка, конечно, не слушал, но хотя бы не участвовал в общем погроме. Впрочем, Фань Сянь явно переоценивал благонравие брата: не появись у того новой, куда более захватывающей забавы с книжной лавкой, он наверняка задавал бы тон этой вакханалии.

Выманив брата наружу, Фань Сянь помрачнел:

— И здесь вы, значит, постигаете премудрости?

Фань Сычжэ не понял, какая муха укусила старшего, и огрызнулся:

— Ну здесь. И что с того?

— Ты ведь среди них вроде заводилы? — Фань Сянь прекрасно знал замашки братца. К тому же ветвь владетеля Синань была ныне самой могущественной в клане Фань, так что положение Сычжэ среди соплеменников было исключительным.

Тот самодовольно пригладил висок:

— Ну… мое слово они слушают.

— Прекрасно, — отрезал Фань Сянь. — А теперь ступай внутрь, проучи этих мелких ублюдков как следует и заставь сидеть смирно и слушать наставника.

— Чего-о?! — у Сычжэ отвисла челюсть.

— Учителей не почитают? — брови Фань Сяня сошлись на переносице. Он вспомнил Даньчжоу: и к первому наставнику грамоты, и к учителю Фэй Цзе он всегда относился с глубочайшим почтением. Шум из класса становился все невыносимее, и в голосе Фань Сяня зазвенела неприкрытая ярость: — Попробуй только уподобиться им — я тебе такие оплеухи отвешу, щеки напрочь отшибу!

Фань Сычжэ, привыкший за последние дни к мягкости брата, совершенно не понимал, с чего тот взъелся, вытаращил глаза и взвизгнул:

— Да по какому праву ты меня бить собрался?!

Его служка и пара рослых дворовых тут же плотным кольцом обступили юного господина. Они уже знали старшего молодого господина Фаня, но преданность взяла верх: слуги свирепо уставились на него, а личный служка Сычжэ, пользуясь близостью к любимчику госпожи, открыл рот и грязно выругался.

Фань Сянь лишь слегка повел бровью.

Тэн Цзыцзин со стражниками без лишних слов шагнули вперед, сбивая дерзкую челядь с ног и осыпая зачинщиков градом сокрушительных затрещин. А сквернослову-служке и вовсе отвесили бесчисленное множество пощечин. Люди Фань Сяня подчинялись напрямую владетелю Фань Цзяню и на прислугу младших ветвей клана смотрели как на дорожную пыль. А уж после того, как они вместе с молодым господином безнаказанно избили сына действующего министра, стражники ступали по столице с гордо поднятой головой, и рука у них не дрогнула бы ни на миг.

Короткая расправа завершилась в считанные секунды. Избитые дворовые, скуля от боли и неописуемого ужаса, вжались в стену, пятясь, а дерзкий служка выл в голос, баюкая пылающие щеки.

Фань Сянь сверху вниз взглянул на побелевшего Сычжэ и негромко произнес:

— Я не говорил, что ударю тебя прямо сейчас. Но если натворишь глупостей — спущу шкуру без пощады. По какому праву? Очень просто: в драке ты против меня ничто, в перебранке слова вымолвить не сможешь, а жаловаться отцу кишка тонка. И если ты после всего этого вздумаешь мне перечить — разве не сам напросишься на трепку?

Поняв, что колотить его самого не собираются, Фань Сычжэ с облегчением перевел дух. В глубине души он оставался чванливым барчуком: на побои собственных слуг ему было плевать. Самолюбие еще саднило, но природное купеческое чутье подсказало — держаться рядом со старшим братом куда выгоднее, чем враждовать.

— Ступай внутрь, наведи порядок, — бросил Фань Сянь, одергивая широкий рукав. — Я подожду у входа. Ты ведь хотел лавку смотреть?

С этими словами он развернулся и вышел на школьный двор.

Собравшиеся у ворот родичи и дворовые боковых ветвей клана Фань онемели от изумления. Незаконнорожденный сын владетеля Синань средь бела дня так помыкает законным молодым господином резиденции владетеля Синань! Взгляды, обращенные на Фань Сяня, наполнились неподдельным страхом.

Фань Сянь даже не удостоил их вниманием, вальяжно опустившись на длинную деревянную скамью у входа. Не прошло и пары минут, как из классной комнаты донеслись истошные вопли и звучные пощечины. Сквозь крики пробивался свирепый, наглый голос Фань Сычжэ:

— А ну заткнулись все, щенки! Еще хоть раз проявите неуважение к учителю — лично морду набью так, что щеки напрочь отшибу!

Слова точь-в-точь повторяли угрозы старшего брата: юный господин сполна вымещал накопившийся страх и обиду на сородичах.

Во дворе поднялся сущий переполох. Кучера, дворовые и сопровождающие, услышав, как их маленькие господа вопят от боли, злобно зыркнули на Фань Сяня и гурьбой ринулись в двери. Опасаясь, как бы Сычжэ не намяли бока, Фань Сянь кивнул Тэн Цзыцзину. Стража ворвалась следом за толпой и в мгновение ока выволокла разгоряченного драчуна наружу.

Тот еще не остыл, яростно махал кулаками и орал на весь двор:

— Пусти, говорю! Не бойтесь их, они против нашего дома и вякнуть не посмеют!

Он был совершенно прав: вбежавшая челядь лишь заслоняла своих господ спинами, не решаясь поднять руку в ответ. Вес резиденции владетеля Синань в клане Фань был непререкаем.

Схватив братца за шиворот, Фань Сянь закинул его в повозку, велев трогать и оставив позади учиненный им кавардак.

Тэн Цзыцзин, придерживая коня у окна экипажа, озабоченно нахмурился:

— Молодой господин, хоть родичи и распустились вконец, все же это старейшие ветви клана в столице. Случись что на заставах или в управах — без их связей не обойтись. Наживать столько врагов среди своих не к добру.

Фань Сянь лишь криво усмехнулся:

— А чего мне бояться?

Про себя он подумал: пусть у клана есть влияние, но ведь со дня на день я возьму в жены уездную княжну, а сам государь будет приходиться мне дядей по жене — чего мне бояться? К тому же не проучи он этих сопляков, на душе остался бы скверный осадок.

— Ну как, полегчало? — повернулся он к Фань Сычжэ.

Тот все еще тяжело дышал, почесывая затылок, но глаза его странно блестели:

— Да вот сам удивляюсь… Вроде и раньше людей поколачивал, а чтобы так сладко на душе было — ни разу. Почему так?

Вся былая обида на старшего брата бесследно испарилась в пылу праведной потасовки.

— Все проще простого, — наставительно произнес Фань Сянь. — Чтобы бить в морду, нужен благородный повод. Это как на войне: когда за тобой стоит безупречная правда, дерешься без камня за пазухой и душевных терзаний. Разве наша империя, идя войной на Северную Вэй, не объявила сперва, что те нарушили рубежи? В любом деле главное — обрести неоспоримое моральное превосходство и стоять на стороне высшей справедливости, смекаешь?

— Ни капли не смекаю, — с обезоруживающей искренностью отозвался тот.