Сыграв несколько конов, Фань Сянь убедился, что удача в игре нынче к нему не благоволит. К тому же ему смертельно претило разыгрывать перед наложницей Лю показное радушие, поэтому он с явным облегчением уступил место за столом, ободряюще хлопнув по плечу Фань Сычжэ.

Мальчишка робко, с затаённым страхом покосился на отца. Владетель Синань едва заметно кивнул. Не веря своему счастью, юный сорванец возликовал в душе, сдавленно пискнул от восторга и одним махом взгромоздился на табурет.

В присутствии грозного родителя мальчишка обычно сидел тише воды, ниже травы — едва трапеза подходила к концу, как его без пощады отсылали зубрить наставления мудрецов, не позволяя и помыслить об игре на звонкую монету. Сычжэ прекрасно понимал: сесть за стол ему дозволили лишь оттого, что отец пребывал в благодушном расположении духа и пожелал оказать милость Фань Сяню. От этой мысли неприязнь к старшему брату, прибывшему из Даньчжоу, в юном сердце заметно поубавилась, сменившись неожиданной теплотой.

Фань Сянь тем временем вышел во внутренний двор подышать прохладой. Вернувшись же в уютную гостиную, он застыл на пороге как вкопанный: перед Фань Сычжэ высилась внушительная гора медных монет, тогда как трое остальных игроков сидели практически с пустыми руками.

Вспомнив, с какой неистовой страстью и блеском в глазах этот вздорный недоросль рассуждал днем в повозке о богатстве, золоте и серебре, Фань Сянь невольно усмехнулся. Выходило, младший братец вовсе не был безнадёжным лоботрясом — по крайней мере, к звонкой монете и заработку у него имелось поразительное, почти сверхъестественное чутьё.

Любопытства ради он подошёл ближе и встал за спиной двенадцатилетнего подростка, наблюдая за тем, как тот ведёт игру. Спустя пару минут изумление сменилось неподдельным уважением: руки мальчишки порхали с немыслимой сноровкой. Одной рукой он молниеносно выстраивал кости, брал новые, сбрасывал, объявлял победные комбинации и забирал выигрыш, а пухлые пальцы второй руки без устали летали по счётам, выбивая костяшками сухую дробную песнь.

Выигрывал исключительно Сычжэ. Правила подсчёта очков в игре были запутанными до крайности, поэтому счёт деньгам всецело лёг на плечи мальчишки. Фань Сянь смотрел со стороны, и у него закралось стойкое подозрение, что этот чертёнок каким-то непостижимым чудом умудряется начислять себе лишнее прямо на глазах у почтенных родственников — недаром перед ним выросла столь внушительная стопка медных монет.

Заметив пристальный взгляд Фань Сяня, госпожа Лю сохранила невозмутимый вид, однако в душе тяжело вздохнула. Ей показалось, что непутёвый сын выставил напоказ всё своё низкое, корыстное нутро, и теперь старший брат лишь окончательно утвердится в превосходстве над ним.

Но откуда ей было знать, какое потрясение на самом деле испытывал гость из Даньчжоу! На круглом лице Сычжэ сейчас не осталось и следа прежней спеси, ребяческого упрямства или вздорности — в его глазах пылал тот сосредоточенный, неколебимый огонь, какой бывает лишь у истинных идеалистов, всецело преданных своему призванию.

Фань Сянь про себя решил: дай этому пареньку свободу и поле для размаха, из него со временем вырастет воистину выдающийся человек. Впрочем, он прекрасно понимал и другое: в государстве Цин единственной дорогой к истинному величию и власти оставались сдача императорских экзаменов и чиновничья служба. Даже если благодаря знатности и весу рода, Фань Сычжэ со временем унаследует титул, получить реальную должность при дворе с его нынешними убогими познаниями в канонах было делом безнадёжным. Немудрено, что Тэн Цзыцзин обмолвился, будто госпожа из клана Лю из-за сына разрывается между лютой досадой и щемящей материнской болью.

В эту эпоху купеческое сословие всё ещё не пользовалось почётом. Палата Налогов — это одно дело, императорские торговые дворы — совсем другое, а вот к вольным торговцам в народе и при дворе относились как к людям низкого звания, чьё ремесло недостойно благородного мужа.

Партия вскоре подошла к концу. Владетель Синань Фань Цзянь с бесстрастным лицом поднялся из-за стола. Подобные семейные посиделки в духе безмятежного согласия вовсе не вязались с его суровым нравом, однако сегодня заведённый порядок отчего-то изменился. Уходя, он бросил на Фань Сяня долгий, многозначительный взгляд.

В этом холодном взгляде юноша без труда прочитал немой укор: очевидно, то, что он днём ускользнул от приставленной отцом охраны, пришлось родителю не по нраву. Фань Сянь лишь едва заметно улыбнулся и смолчал. Он терпеть не мог ходить под чужим надзором, а раз так — лучше было сразу расставить границы делом, чем вести пустые споры.

Госпожа Лю окинула сына взглядом, в котором на миг промелькнула материнская жалость пополам с бессильной досадой, но тут же совладала с собой. Чинно и учтиво распрощавшись с Фань Сянем и Фань Жожо, она поспешила вслед за супругом. Все слуги в резиденции владетеля Синань знали: каждый вечер перед сном господин непременно выпивал чашу густого плодового отвара, который госпожа Лю всегда готовила собственноручно, чтобы помочь развеять тяжкие думы и успокоить утомлённый ум сановника, ежедневно изнурявшего себя трудами в палате Налогов.

Фань Сянь слегка нахмурился: он рассчитывал поговорить с отцом наедине о делах, но важную беседу, по всей видимости, придётся отложить. Обернувшись, он заметил, что Фань Сычжэ всё так же сидит за столом и, низко склонившись, с упоением выводит кистью какие-то цифры.

— Чего медлишь, почему не забираешь медные монеты? Что ты там строчишь? — с любопытством спросил он.

Жожо, порядком утомившаяся за игрой, слегка размяла тонкие запястья и с мягкой улыбкой пояснила:

— Да это давняя его забава! Разве что на большие праздники, когда в дом приходят гости, отец позволяет ему сыграть кон-другой. Только вот выигранные медные монеты забирать строго-настрого запрещает: говорит, настоящему мужу не пристало марать руки о грошовую наживу. Чжэ-эр перечить отцу не смеет, но каждый раз до единой монеты записывает, сколько выиграл, грозясь, что настанет день — и он сведёт со всеми нами эти счёты!

Услышав про сведение счётов, Фань Сянь встрепенулся и уловил в этих словах скрытый, двойной смысл. Справившись с нахлынувшими мыслями, он с тёплой улыбкой обратился к брату:

— Сычжэ, я погляжу, счёт тебе даётся на диво легко, в вычислениях тебе нет равных. А кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?

Несмотря на малые годы, над записями мальчишка сидел, отрешившись от всего сущего, забыв про целый свет. На вопрос старшего брата он даже ухом не повёл. Фань Жожо забеспокоилась: брат ещё не знал дурного нрава младшего и мог рассердиться на подобное пренебрежение. Она уже раскрыла рот, чтобы сгладить неловкость, но вовремя заметила, что Фань Сянь лишь мягко улыбался, с искренним одобрением разглядывая склонившегося над счетами подростка.

Черкнув последний иероглиф, Фань Сычжэ наконец соизволил вспомнить о заданном вопросе. Почесав макушку, он насупился, немного подумал и с важным видом отчеканил заученную фразу:

— Конечно же, прилежно учиться, выдержать экзамены, стать сановником и прославить наш род!

Фань Сянь насмешливо прищурился:

— И это твоё искреннее желание?

Вся напускная чинность с мальчишки мигом слетела. Он бессильно плюхнулся грудью на стол и уныло протянул:

— А если так не скажу, да матушка узнает — опять мне взбучку устроит...

— Нас здесь всего трое, только братья и сестра, — добродушно поддразнил его Фань Сянь. — Поведай начистоту, к чему на самом деле душа лежит?

Эти простые слова отозвались в сердце Фань Сычжэ странным, доселе неведомым чувством. С малых лет он рос среди раболепного трепета челяди. В семьях знати отцы обычно бывали строги, а матери мягкосердечны, но в его доме свирепствовали оба родителя. Когда же отец поручил надзор за ним старшей сестре, та оказалась ещё беспощаднее. Покорность младшего брата он выучил назубок, но вот что такое братское тепло и дружеское участие — не ведал вовсе.

Услышав призыв сказать правду, Сычжэ на мгновение опешил. Вдруг этот старший брат, опережавший его всего на четыре года, показался ему вовсе не опасным чужаком, каким пугала мать, а кем-то удивительно понятным, надёжным и близким.

— Я... я серебро зарабатывать люблю.

— Торговцы лишь о наживе и думают, что в том достойного! — тут же нахмурилась Фань Жожо с наставительным видом.

Фань Сянь метнул на сестру укоризненный, крайне неодобрительный взгляд. В груди его шевельнулось разочарование: столько лет они вели доверительную переписку, а в голове у неё до сих пор гнездятся эти замшелые, закоснелые предрассудки знати! Поймав его строгий взор, Жожо испуганно прикусила язычок, поняв, что сморозила глупость, и тотчас умолкла.

Фань Сянь снова повернулся к младшему брату и мягко произнёс:

— Любое дело ценно, если браться за него с умом и душой. И заработок денег — не исключение. Я тебя поддержу.

— Да какой прок от твоей поддержки — тьфу и растереть! — сокрушённо вздохнул Сычжэ. — Надо, чтобы батюшка дозволил, а он вовек не согласится.

— А мы втайне ото всех начнём, — вкрадчиво, словно искуситель, шепнул Фань Сянь.

Глаза Фань Сычжэ мгновенно вспыхнули азартом. В голове его молниеносно созрела мысль, и он с неподдельным жаром выпалил:

— Брат, тогда отдай мне рукописи той книги! Уж я найду верный способ сбыть её за баснословные деньги!

Слово «брат» сорвалось с его уст так легко и естественно, будто он повторял его всю жизнь.

Фань Сянь даже оторопел:

— Торговать книгами? Не слишком ли медленно серебро потечёт?

— А тебе что, невтерпёж, на кусок лепёшки не хватает? — Фань Сычжэ смерил его снисходительным, полным неприкрытого презрения взглядом. — Это же только для первой пробы!

Увидев, что сопливый малец смеет взирать на него со столь явным пренебрежением, Фань Сянь вскипел и прикрикнул:

— Ах ты щегол! Хочешь товар — изволь сперва показать мне толковый письменный план!