Фань Сянь едва заметно усмехнулся. Сама мысль о том, что старшая принцесса, обитая в самом сердце дворца, тайком сносилась с Северной Ци, а государь, под чьим недремлющим оком рыскали мириады невидимых соглядатаев, оставался в неведении, не выдерживала никакой критики. Юноша тихо вздохнул:

— И всё же не пойму: почему он до сих пор держит её во дворце, а не отошлёт прочь, в родовые владения?

— Старшая принцесса — любимейшая дочь вдовствующей императрицы и родная сестра государя, — ровно и бесстрастно отозвался У Чжу. — К тому же ему попросту некого и нечего бояться.

— А как, по-твоему, император отреагирует на всё это? — Фань Сянь привык безоговорочно полагаться на холодный, проницательный ум своего немногословного наставника.

— Тотчас поднимет на ноги Контрольную палату, чтобы сгладить последствия поднятой тобой бури. Осыплет старшую принцессу щедрыми милостями, выставляя напоказ нерушимое согласие правящего рода. А когда людские толки улягутся, выждет удобный час и под благовидным предлогом спровадит её в Синьян, — в голосе У Чжу не прозвучало ни единой живой ноты. — Заодно, одаривая принцессу, непременно пожалует чем-нибудь уездную княжну Чэнь. Ну а тебя возвысит в чине.

Фань Сянь горько усмехнулся: рассуждения слепого воина звучали разумно и точно, но оттого лишь сильнее походили на злую шутку.

— Отчего же государь сам не прибег к столь простому приёму, чтобы выставить сестру за ворота? Если, как ты говоришь, он с самого начала ведал о её тайных сговорах с Ци?

— Во-первых, твоя выходка чересчур дика и безумна. Во-вторых, ему незачем принуждать сестру силой. Он предпочитает ждать, покуда вся скрытая под гладью вод нечисть всплывёт сама, чтобы затем накрыть её одним взмахом сети. Ему не впервой вести такую охоту.

В бесцветном голосе У Чжу сквозила неколебимая уверенность в непостижимом могуществе владыки Поднебесной, и брови Фань Сяня сошлись на переносице ещё плотнее. Пусть венценосцы испокон веков оставались бессердечными тиранами, но при двух минувших встречах император держался с ним куда мягче и снисходительнее старшей принцессы. Потому в душе юноши волей-неволей шевельнулась тревога за мятеж, которому суждено было разразиться лишь через несколько лет.

— Выходит, нашей затеей мы лишь разрядили дворцовую духоту? Но ведь у принцессы в палатах наверняка найдутся сообщники.

— Я всё выясню, — отрезал У Чжу.

Фань Сянь ненадолго задумался, но всё же решил не отступать от задуманного:

— Мне нужно во что бы то ни стало удалить её из дворца хотя бы на время. Иначе, пока его величество выжидает, желая сгрести заговорщиков одним махом, я сам сложу голову от её руки. У государя есть и смелость, и сила выжидать, пока враг выступит первым, а у нас их нет.

Если клика, дерзнувшая на измену с чужеземцами, в слепом бешенстве ополчится против него, Фань Сяню останется только улепётывать вслед за не знающим устали У Чжу. Странствия по дальним краям манили его, но платить за них столь горькую цену юноша не желал.

— Я пошёл.

— Ступай. — Фань Сянь взмахнул правой рукой, втайне любуясь собой и чувствуя себя пламенным вожаком бунтующей молодёжи.

В прошлой жизни он пересмотрел немало военных хроник, и теперь объятое мраком государство Цин чудилось ему древней столицей под гнётом захватчиков. Казалось, будто они с У Чжу — бесстрашные подпольщики, крадущиеся в ночи, чтобы разбросать воззвания и пробудить народ ото сна, подняв его против бесстыдных угнетателей.

С улыбкой на губах он вернулся на постель. Сундук привычно стоял под кроватью; Фань Сянь ни капли не беспокоился о тайне. С тех пор как память У Чжу угасла, во всём мире не осталось ни единой души, способной отомкнуть эту крышку, кроме него самого.

Сон сморил его быстро — глубокий и сладкий. В этом сне на исходе ранней осени над Цзинду закружила безмолвная снежная буря. Старшая принцесса, робко ступая, поднялась в повозку, окинула Императорский город исполненным неизбывной горечи взором — и покинула привычный ей мир.

В начале осени, в девятом месяце, Цзинду и впрямь завалило густым белым снегом.

Мириады бумажных листков, кружась в холодном предутреннем воздухе, устилали мостовые и черепичные скаты столичных крыш. Возле павильона Вэньюань и во дворах Императорской академии белизна лежала столь плотно, что ступить было некуда: земля скрылась под хрустящим бумажным саваном. В серых рассветных сумерках спешившие на занятия школяры и ранние прохожие поднимали диковинные листовки, вчитывались в чеканные строки — и лица людей мгновенно белели от ужаса.

В государстве Цин никогда прежде не случалось подобного: война разразилась прямо на тонких листах бумаги.

Однако Фань Сянь переоценил мятежный пыл столичного люда и безмерно недооценил железную хватку Контрольной палаты вместе с шестью палатами. Не прошло и четырёх часов, как все крамольные листки со всех концов Цзинду уже стеклись в прямоугольную управу у реки на улице Небесной реки.

Ни единая душа не посмела утаить у себя ни клочка. Простые горожане редко сталкивались с Контрольной палатой лицом к лицу, но одного зловещего, грозного имени этого ведомства хватало с лихвой: никто не пожелал рисковать головой и благополучием рода ради опасной забавы.

Главный инспектор Императорской академии тоже явил поразительную расторопность: в то же утро он испросил высочайшего соизволения и объявил досрочное начало осенних экзаменов.

Грозные предписания сыпались одно за другим, и менее чем за полдня бурю удалось обуздать. Молва не имеет крыльев, но мчится быстрее ветра, ей не нужен воздух, чтобы дышать: стоило прохожим сойтись на перекрёстках, как в настороженных взглядах читалось не привычное: «Трапезовали ли вы нынче?», а немое: «Ты читал?..»

Доброй славой старшая принцесса в столице никогда не пользовалась. Шутка ли — разменяла четвёртый десяток, а брачных уз так и не познала; одно это в глазах простого люда выглядело предосудительно и дико.

Потому обвинения в тайном союзе с Северной Ци, о которых кричали рассыпанные по городу страницы, пусть и не принимались на веру безоглядно, но люди всё же рассудили, что дыма без огня не бывает. А уличные кумушки в переулках и вовсе судили без затей: коль женщина разменяла четвёртый десяток, а замуж так и не вышла — добра от неё не жди.

Императорский дом Цин впервые столкнулся с подобным бесчинством и не на шутку встревожился. Несмотря на то что Контрольная палата действовала безупречно, в покоях императорского дворца всё равно поселился глухой, липкий страх. Служанки и евнухи ступали тише теней, боясь малейшим шорохом выдать своё присутствие. До прислуги долетели вести, будто государь в императорском кабинете рвал и метал, а августейшая вдовствующая императрица лично наведалась во дворец Великого Доверия. После нескольких звонких пощёчин покои принцессы на долгие часы утонули в безутешных слезах и рыданиях.

В зале Контрольной палаты повисло тягостное, неловкое безмолвие. Начальники всех восьми управлений замерли, не смея поднять глаз на помост во главе стола.

Там, в кресле на колёсах, сидел Чэнь Пинпин. Тонкими бледными пальцами он медленно теребил редкую бородку и, не отрывая взгляда от расстеленной перед ним листовки, сухо, надтреснуто посмеивался.

Господин начальник мог позволить себе этот мрачный смех, подчинённые же сидели ни живы ни мертвы. Каждый знал, о чём именно написано в этой листовке.

— Ну, что скажете? — подавив наконец глухое веселье, Чэнь Пинпин обвёл притихших сановников цепким взглядом. — Сколько в этом правды, а сколько лжи?

Первым ответ держал глава восьмого управления. Всё, что выходило из-под печатных станков столицы, пребывало под его бдительным надзором рука об руку с палатой Просвещения. Случившееся на рассвете до смерти перепугало чиновника, и он, не дожидаясь расспросов, поспешил отвести от себя подозрения:

— Бумага вышла с бумажной мануфактуры Сишань, а сие заведение состоит под рукой внутренней казны! Чернила же — из печатни Ваньсун, за которой никакого знатного покровительства не числится...

Чэнь Пинпин поморщился, смерил его тяжёлым взором и оборвал:

— Я спросил о правде и лжи, а не о том, чья рука водила кистью.

Начальник восьмого управления торопливо отёр выступившую на лбу испарину и подобострастно залепетал:

— Хула на принцессу, дерзкие бредни о делах державы, смута чистой воды! Конечно же, здесь нет ни крупицы истины!

Чэнь Пинпин усмехнулся, но от этой улыбки по залу повеяло могильным холодом. Окна глухо закрывала чёрная ткань, и вокруг его кресла сгустился стылый сумрак. Глава палаты медленно поднял немигающий взгляд:

— Неужто сплошь ложь?

В листовке прямо говорилось, что старшая принцесса заключила тайный договор с правителями Северной Ци и собственноручно выдала чужеземцам начальника цинской разведывательной сети на севере — Янь Бинъюня.

Янь Жохай, возглавлявший четвёртое управление, нахмурил брови:

— В деле Бинъюня повинен кто-то из придворных сановников, притом занимающий чрезвычайно высокий чин. Но если говорить о старшей принцессе... Подчинённый, право, не разумеет, какая ей в том корысть.

— В воззвании сказано, будто намедни ночью Чжуан Мохань тайно навещал покои дворца Великого Доверия, — как бы невзначай обронил Чэнь Пинпин.

Янь Жохай покачал головой:

— Мастера Чжуана поселила во дворце сама вдовствующая императрица. Это не может служить уликой.

Чэнь Пинпин взглянул на него с одобрением:

— Сын томится в застенках Северных земель, а ты сохраняешь холодную ясность ума. Похвально. — Он вдруг понизил голос, и слова зазвучали тяжело, наливаясь свинцом: — Однако... подозревать следует тех, кто того заслуживает. Не забывайте: наша палата хранит верность государю и императорскому роду, но ни единой душе в этом роде порознь.

Его взгляд, неподвижный и глубокий, медленно переместился на человека, сидевшего в самом конце стола.

То был Чжу Гэ, глава первого управления. Именно он ведал надзором за столичными чиновниками и среди восьми начальников обладал наивысшей властью.

Чжу Гэ сдержанно кивнул и с напускной задумчивостью проговорил:

— О Янь Бинъюне ведали лишь пятеро, включая меня и начальника Яня. Если старшая принцесса действительно причастна к измене, откуда бы ей проведать об этом?

Чэнь Пинпин продолжал молча буравить его немигающим взглядом.

Остальные семеро высоких сановников почувствовали, как воздух в комнате сгущается до ледяного звона и духоты.

Минуты текли в безмолвном противостоянии. Чжу Гэ казался невозмутимым, лишь изредка хмурился, словно силясь постичь неразрешимую загадку. Но сидевший бок о бок с ним глава восьмого управления отчётливо заметил, как из-под волос у виска Чжу Гэ выкатилась одинокая капля пота и медленно поползла по щеке.

Чэнь Пинпин всё так же неподвижно смотрел на него.

Чжу Гэ дрогнул лицом и наконец глухо вымолвил:

— Господин начальник... Чем заслужил я ваше недоверие?

Дождавшись этих слов, Чэнь Пинпин медленно опустил веки и бросил бесстрастно:

— Своей непроходимой глупостью.

— Отчего же тень не падает на Янь Жохая? — вырвалась у Чжу Гэ кривая, горькая усмешка, и он метнул взгляд на соседа. — Продать родного сына ради славы и чинов — миру не в диковинку.

С того самого дня, как до столицы дошла весть о пленении юноши на севере, Чжу Гэ знал: расплата неизбежна.

— Ты стоишь во главе первого управления, а Фэй Цзе уже стар, — сомкнув глаза, размеренно заговорил Чэнь Пинпин. — Случись мне отойти от дел, именно ты по праву старшинства должен был занять это место. Но увы... Тебе стало известно, что я приготовил палату для иного преемника, и в сердце твоём закипела чёрная обида. Та сторона посулила тебе безраздельную власть над ведомством в грядущем...

Чэнь Пинпин с убийственным спокойствием добавил:

— Государь желал понаблюдать за этой занятной историей ещё немного, но утренняя бумажная метель вскрыла всё раньше времени. Поэтому палате пришлось разобраться со всем досрочно.

— Благодарю господина начальника за милость, — прошептал Чжу Гэ.

Он прекрасно понимал: возьмись за него сам император, участь его оказалась бы во сто крат страшнее. В горле предателя что-то судорожно булькнуло, и грудь его с тяжким хрипом втянула стылый воздух.